Родственные души (джен)

Год 258 ПК (После Катаклизма)

Плач этого младенца не был похож на плач эльфийского ребёнка.

Старая Айлея, древняя даже по меркам эльфов-долгожителей, с сочувствием посмотрела на новорожденного, заворачивая его в пелёнки из серебристого льна.

Свет камина отражался от стен из розового кварца в доме акушерки в Квалиносте, окутывая сердитого новорождённого персиковым сиянием. Младенец плакал, его маленькая грудь вздымалась, когда он втягивал воздух. В комнату через окно, выходящее на один из переулков города, проник ветерок, унося прочь запахи пота, крови и скорби.

— Такая страсть к жизни, — прошептала Старая Айлея. — Даже первыми вздохами ты выдаешь свое происхождение. Словно в подтверждение ее бормотания, младенец, прижавший ручки к груди, перестал плакать, зевнул и заснул. Его румяное лицо стало спокойным.

Повитуха прижала к себе крошечный сверток и подошла к креслу-качалке, стоявшему перед камином. Кресло, почти такое же древнее, как сама Старая Айлея, контрастировало с мерцающими кварцевыми стенами так же, как пара поношенных тапочек контрастирует с новеньким шелковым халатом. Деревянное сидение, отполированное за столетия использования, уютно заскрипело, когда Старая Айлея устроилась на нем, положив младенца на свою зеленую юбку, она провела пальцем по одному из детских ушек.

— Ухо не такое острое, как у обычного эльфа, но и не круглое, как у человека, — Старая Айлея говорила это младенцу, который приоткрыл один глаз, прищурился в свете камина и снова закрыл его.

Её слова были подобны музыке, песне деревянной флейты, которую отполировали тысячи и тысячи рук. Она наклонилась к младенцу и, словно совершая ритуал, вдохнула запах только что вымытого ею ребёнка. Она никогда не уставала от этого трепетного момента.

«Человеческая кровь в его жилах согреет его холодное эльфийское сердце своим огнём», — подумала она.

— О да, малыш, — яростно прошептала она, и её глаза засияли, как темные агаты. — Тебе понадобится эта сила. Жизнь полуэльфа в наше время, в Квалиносте, непроста.

Помимо радости от того, что мальчик оказался крепким, его рождение не принесло особой радости пожилой повитухе. Замедлив раскачивание, она взглянула на кровать, стоявшую в нише, вдали от света камина. Она погасила лампу, которая горела, казалось, бессчётное количество часов, у изножья этого ложа. На кровати лежала фигура, окутанная полумраком, с умиротворённым лицом после нескольких часов изнурительной борьбы.

Старая Айлея была миниатюрной для эльфийки и обладала круглыми карими глазами, которые так редко встречаются в Квалинести.

Эти глаза говорили о том, что в её жилах на протяжении многих поколений текла лишь человеческая кровь. Тем не менее у неё были заострённые уши, стройное телосложение и длинные пальцы, как у её матери-эльфийки.

Она так долго прожила среди эльфов Квалинести, что они уже и не помнили времени, когда Старая Айлея не сновала среди них, помогая родиться их немногочисленным драгоценным детям. Она давно стала привычным зрелищем, расхаживая среди похожих на деревья розовых жилищ Квалиноста с сумкой повитухи на боку; большинство жителей города и, конечно же, каждая эльфийская женщина, у которой была тяжелая беременность — не обращали внимания на смешанную эльфийско-человеческую кровь старой няни. Она была сведуща в траволечении, которое облегчило роды многим матерям, и, хоть она и не была чародейкой, но знала достаточно о магии, чтобы облегчить любые боли, кроме самых сильных.

Тем не менее ей не хватило мастерства, чтобы спасти Элансу.

Старая Айлея неосознанно крепче прижала к себе осиротевшего малыша, пока тот не проснулся и не запищал. Она ускорила покачивание и погладила его по крошечному лбу, щекам и переносице, пока его веки не закрылись и он снова не заснул.

Внезапно до её слуха донёсся слабый звук — звон колокольчиков, привязанных к упряжи лошади или нескольких лошадей, судя по звуку. Вскоре она услышала альтовые нотки голоса своей служанки в прихожей внизу, а затем шаги на каменной лестнице, ведущей на второй этаж её дома, похожего на башню. Она прижала младенца к груди, и деревянная дверь, украшенная гравюрами с изображением осиновых листьев, распахнулась.

Беседующий-с-Солнцем, владыка Квалинести, стоял в дверном проёме с обеспокоенным выражением лица. Свет от камина отражался от одной стороны его мантии, расшитой золотом; другая сторона была залита светом серебряной луны Солинари, который лился из окна рядом с дверью. Там, где лучи падали на пол, они окрашивались в красный цвет, словно несколько капель крови; Лунитари, алая луна Кринна, тоже поднималась.

Взгляд Старой Айлеи переместился на фигуру на кровати. Взгляд Беседующего последовал за ним.

— Она спит? — тихо спросил он.

В открытое окно снова подул ветерок, и с улицы донёсся смех. Старая Айлея покачала головой и повернула морщинистое лицо к спящему ребёнку, краем глаза наблюдая за тем, как Беседующий медленно подходит к женщине. Его рука задрожала, когда он потянулся, чтобы коснуться Элансы, вдовы его покойного брата, но затем его рука остановилась и безвольно упала.

Он сглотнул.

— Ты, Айлея, со всеми твоими умениями... Если ты не смогла её спасти, то никто не смог бы.

Повитуха мягко покачала головой.

— Она была слишком слаба, Солостаран. Она оставалась с нами до тех пор, пока не родился ребёнок, и один раз покормила его грудью, но потом позволила себе уйти.

Беседующий-с-Солнцем уставился на неё. Он, казалось, не заметил, что она назвала его настоящим именем, а не титулом, который он принял, когда более века назад взошёл на трибуну в Башне Солнца, чтобы править эльфами Квалинести. На его ястребином лице мелькнула боль.

— Она позволила себе уйти..., — тихо повторил он.

Для эльфов жизнь была священна, а её намеренное прекращение — богохульством.

— Ребёнок... — начал он.

Губы повитухи растянулись в странной улыбке, не радостной и не печальной; на мгновение она вспомнила ту ночь, когда, так давно, родился сам Солостаран. Как же тогда всё было по-другому, как роскошны были покои, залитые ярким светом факелов. Как почтительно вели себя слуги, прятавшиеся в тени за дверью родильной. Всё это было совсем не похоже на жилище акушерки-полукровки, пусть даже самой лучшей акушерки в Квалинести. Эланса могла бы родить ребёнка при дворе, но она предпочла прийти в покои Старой Айлеи.

Старая Айлея держала ребенка так, чтобы Беседующий мог его видеть. Солостаран опустился на колени и осмотрел ребенка, а затем опустил голову.

— Итак, — холодно произнес он. — Все так, как мы и опасались.

«Нет, — чуть не сказала Старая Айлея, — всё так, как ты и боялся».

Но она придержала язык. Кетренан, младший брат Беседующего, был убит, когда попал в засаду, устроенную бандой разбойников на пути к крепости Пакс Таркас, к югу от Квалинести.

Хотя эльфы и люди когда-то — тысячи лет назад — были близки, после разрушительного Катаклизма набеги человеческих банд стали обычным делом.

Бандит-человек изнасиловал жену Кетренана, Элансу, и оставил её умирать в грязи на дороге.

Последние месяцы она жила как мёртвая, с пустыми глазами. Она ела ровно столько, сколько требовалось для поддержания жизни, растущей внутри неё. Основу её рациона составлял квит-па, питательный эльфийский хлеб с сухофруктами, и чистое вино. Младенец мог быть как сыном Кетренана, так и человека, изнасиловавшего её. Эланса ждала подтверждения того, о чём уже и так подозревала.

— Ребёнок наполовину человек, — сказал Солостаран, всё ещё стоя на коленях и положив руку на подлокотник кресла-качалки.

— Он ещё и наполовину эльф.

Солостаран некоторое время молчал, но затем Старая Айлея увидела, как маска гордости слетела, и Беседующий покачал головой. Младенец всё ещё спал. Беседующий осторожно коснулся одной из крошечных ручек. Рука рефлекторно, словно чувствительный цветок, раскрылась и закрылась, обхватив палец Беседующего. Старая Айлея услышала, как Солостаран затаил дыхание, и увидела, как в его глазах появляется доброта.

— Какая жизнь может быть у того, кто наполовину принадлежит двум мирам, но целиком — ни одному? — спросил Беседующий. Но у Старой Айлеи не было ответа на его вопрос, и наступившее молчание затянулось. Взгляд акушерки оставался неподвижным.

На мгновение в зелёных, как осиновый лист, глазах Беседующего мелькнула боль. Затем его лицо вновь стало гордым.

— Он сын жены моего брата, и он останется со мной. Он будет воспитан как истинный эльф Квалинести.

Старая Айлея вздохнула, коснулась щеки новорождённого, поцеловала его в лоб и молча протянула свёрток Беседующему.

— У малыша уже есть имя? — Спросил Солостаран, стараясь не смотреть на неподвижное тело в углу на кровати. — Эланса дала ему имя?

— Да, — прошептала акушерка после паузы. Она запнулась, произнося эту ложь.

— Она назвала его Танталас.

Старая Айлея разгладила шерстяную юбку, не осмеливаясь встретиться взглядом с Беседующим, чтобы он не догадался об истине. Но ее подарок ребенку останется с ним навсегда — это его имя. «Всегда сильный» — так переводилось оно на человеческий диалект, который Старая Айлея помнила с детства.

Солостаран лишь кивнул. Он шагнул к двери, держа ребёнка с лёгкостью опытного отца; его первенцу, Портиосу, было всего пятьдесят лет, и он был ещё совсем юным.

Старая Айлея с трудом поднялась из кресла и последовала за ним. Они остановились у окна, вдыхая ночной воздух; он нёс с собой весеннюю свежесть, трепал золотистые волосы Беседующего и отбрасывал их со лба. Там лежал золотой обруч, сверкающий серебром и багрянцем в свете двух лун.

— Боюсь, я оказываю ему медвежью услугу, оставляя его при себе, — сказал Беседующий. — Я сомневаюсь, что он обретет спокойную жизнь при дворе. Но он мой родственник, и поэтому я должен.

Солостаран прикрыл пеленкой лицо младенца, защищая его от сырости, пока акушерка и Беседующий задержались у окна. В этот момент в небе сверкнула серебряная полоска. Падающая звезда, небесный свет, спустившийся на Кринн, устремилась на север, оставляя за собой огненный шлейф. Говорящий, казалось, не придал значения этому предзнаменованию, но Старая Айлея с надеждой сжала в руке амулет, который умирающая Эланса вложила ей в ладонь. Для народа, к которому принадлежала повитуха, падающая звезда служила знаком высшего покровительства. Она надеялась, что звезда укажет путь ребёнку, спящему на руках Беседующего. Полуэльфу понадобятся мудрые покровители.

— Я пошлю других присмотреть за Элансой, — сказал Солостаран, и на мгновение его голос стал резким. Затем он ушёл, забрав с собой ребёнка. Старая Айлея стояла у окна, пока звон колокольчиков и приглушённый стук копыт по мощёным улицам не стихли вдали.

* * *

Далеко на севере в темноте спал маленький городок. Это был городок с деревянными домами, большинство из которых располагались высоко среди раскидистых ветвей древних, высоких деревьев. К домам вели пешеходные мостики, расположенные высоко над землёй. В одном из немногих домов, стоявших на земле, — и единственном, в котором между открытыми ставнями всё ещё мерцал тусклый свет, — в одиночестве сидела фигура. Он был невысокого роста, как человеческий ребёнок, но с крепкими руками и широкими плечами, а его грудь покрывала жёсткая борода. Он сидел за столом и вертел в руках кусок дерева. Что-то вырезал маленьким ножом, аккуратно срезая стружку, несмотря на свои короткие пальцы. Вскоре из мягкой древесины появилась гладкая и изящная фигурка: изображение осинового листа. Он видел осину только один раз, и это было далеко на юге, недалеко от родины, которую он покинул не так давно, чтобы попытать счастья в большом мире.

Дерево, бледное и стройное, стояло на вершине высокого перевала, который, как говорил его отец, вёл в страну эльфов.

Возможно, эльфы Квалинести посадили его там в память о своём лесном доме на случай, если им придётся путешествовать в ту сторону. Он считал осину одним из самых прекрасных видов, которые ему доводилось видеть: листья с одной стороны были зелёными и блестящими, как изумруды, а с другой — покрытыми серебристым инеем. Может быть, однажды ему снова посчастливится увидеть осину. Но пока ему придётся довольствоваться деревянным листом.

Наконец гном устал и, встав, задул свечу на столе. Когда он проходил мимо окна по пути к своей кровати, его взгляд привлекла вспышка на юге. Целое мгновение горела она, проносясь по темнеющему небу, а затем исчезла.

— Реоркс! Я никогда не видел такой яркой падающей звезды! — пробормотал он, дрожа, хотя весенняя ночь была совсем не холодной. А потом, не понимая, почему он стоит, уставившись в окно, как какой-нибудь юнец, который никогда не видел подобного зрелища, он покачал головой, закрыл ставни и поплелся в постель — смотреть сны об осинах.