Сказание о кольце (гет)

В золотой Лориэн пришла весна; с тихим шуршанием облетали с мэллорнов листья, и распускались на ветках золотистые цветки, распространяя сладкий медовый аромат. Из земли поднимались нежные ростки, и в мягких весенних сумерках белели и сияли светлые чашечки эланоров.

На первый взгляд Лориэн казался таким же, каким много-много веков его хранила Владычица Галадриэль; но отныне Лориэн должен был измениться под безжалостной властью Времени — нового властелина Средиземья. И следовало ещё радоваться этому: угроза неизмеримо более страшная нависала над миром и теперь наконец развеялась. А утраты? Что ж, не суждено их избежать даже великим.

Так говорила и так думала Галадриэль, госпожа Лотлориэна, когда стояла на холме Керин-Амрот и окидывала прощальным взглядом свой любимый золотой лес — светлый, мирный и тихий под вечерним небом; небо это переливалось, как перламутровая раковина — золотое солнце скрывалось в розовато-голубых облаках. И никаких отныне туч и молний над Дол-Гулдуром! Нет больше чёрных башен… собственной властью она обрушила их. В тот миг решались судьбы Средиземья — на Ородруине и у Врат Мораннона.

А теперь, теперь…

Галадриэль остановилась у перил, положив руки на тёплое, нагретое солнцем дерево; кольцо Нэнья, которое уж не было нужды скрывать, блеснуло в вечернем свете яркой звездой. Рядом с её рукой легла на перила другая, более тонкая и нежная рука — с тяжёлым кольцом на безымянном пальце; поверх этого кольца было надето несколько других колечек поменьше — чтобы не слетело с похудевшей руки.

Галадриэль повернула голову и встретилась взглядом с Арвен. Сейчас, в игре вечерних теней и света, было особенно заметно, как она тонка — почти прозрачна. Как бьётся на нежном виске голубая жилка, в тени пышных волос! И ещё глубже стал взгляд лучистых глаз. Прошедший год нелегко дался и ей. Но Арвен улыбнулась Галадриэли и накрыла её руку своей мягкой и тёплой ладонью. Всё худшее позади — самого страшного не случилось — а остальному мы можем смотреть в лицо без трепета и страха. Нет больше молний над Дол-Гулдуром, нет больше тени над Средиземьем!

Галадриэль прикрыла глаза. Арвен молода, хоть и прожила на свете больше двух тысяч лет, и многое ей известно, и многое — пережито ею. А всё же она молода, её сердце молодо — и полно надежд.

«Нет больше мрака над Ангбандом, и пали его стены, нет больше тени над Средиземьем…» — было время, когда Галадриэль тоже была ещё молода и думала так. Но…

«Но и я помню всё, что ты поведала мне о тех днях, и о тех, что были после. Поверь мне, дорогая, я помню всё. Я помню и о тенях, что ждут нас там, где живут люди…» — так думала Арвен. Она не боялась теней — пусть тени боятся её света! Тихое сияние Вечерней Звезды озарит вечера и ночи; не настанет больше чёрной, беззвёздной, полной и глухой темноты. И Галадриэль знала — так и будет.

Арвен склонила голову и коснулась в задумчивости своего кольца — её губы тронула лёгкая улыбка, ведь она вспомнила о том, кто надел это кольцо ей на палец в знак своей любви; но вот Арвен подняла голову — и рассеялась её задумчивость: как и Галадриэль, она вспомнила о днях далёких, когда её ещё не было на свете, и кольцо, которое она носила теперь, было отковано в Благословенных землях.

* * *

Прекрасное кольцо создал Финарфин, сын Финвэ, принц нолдор из Тириона; на нём он изобразил свой герб: там были две змеи с изумрудными глазами — головы их встречались под короною из золотых цветов; одна готовилась уничтожить чудесный венец, другая же его защищала.

— Что значит твой герб? — спросила однажды его невеста Эарвен, принцесса тэлери из Альквалондэ.

— Вечный круговорот жизни, вечное противостояние могучих сил: тьмы и света, созиданья и разрушенья, — ответил Финарфин, — ибо подсказывает мне сердце, что такой будет судьба нашего рода...

Галадриэль помнила, как блестело это кольцо на пальце у её отца; золотые цветы были прекрасны, а маленькие змейки, казалось, играли между собою, как они с братьями играли и веселились в саду подле дома, изображая поочерёдно друзей и врагов в своих затейливых играх. Те далёкие дни, дни Блаженства Валинора, полны были светлой радости, чистой, лучезарной — и утраченной навеки вместе со Светом Древ.

Кольцо блестело и сверкало в ясных лучах, когда Финарфин играл на арфе и пел — он знал много песен, в которых рассказывалось об эльфах и духах, майар и Валар; пел он и удивительную песню о том, как в дивных переливах музыки родилась Арда, и было создано всё, что жило и существовало вокруг; говорилось там и о диссонансе Мелькора, и о том, как с ним боролись Валар; и как наконец устроилось за Великим Морем Средиземье, и там, у озера Куивиэнен пробудились к жизни первые эльфы, и как жили Перворождённые в тех далёких краях... Дети Финарфина слушали, запоминая историю своего рода и мира. Позднее, когда стало известно о том, что вслед за ними пробудятся Второрождённые — люди, Финрод дополнил эту песнь строками о них.

Но до этого ещё было далеко... так далеко, далеко бесконечно!

...Галадриэль вспомнилось вдруг, как она играла в саду — ещё малое дитя — и видела, как грелась на свету, на камне, маленькая змейка. Совсем как на отцовском кольце: маленькая изящная голова, блестящие глазки, гладкое и гибкое тело; над нею качались ветки розового куста — нежно-желтые крупные бутоны. Живое существо, творение Йаванны, змейка была так же красива, как и те великолепные украшения, что выходили из рук эльфийских мастеров…

Как они были счастливы! Финарфин, младший из сыновей Финвэ, обладал нравом самым спокойным и даже мягким. Он был добрым отцом, ласковым, порою и очень снисходительным; но в доброте своей он был справедлив и честен, и стал он для своих детей образцом и мерилом совести.

Галадриэль помнила их всех; перед её внутренним взором светлой чередою мелькали, одно за другим, дорогие лица. Финарфин и Эарвен, отец и мать — их улыбки и голоса, их добрые, заботливые руки; братья — добрый, мудрый Финрод; пылкий Аэгнор, пламя, стойкое и яркое; Ангрод, сильный и смелый… в сиянии воспоминаний терялось всё лишнее, наносное, тёмное, оставался лишь прекрасный свет.

Но свет померк. Исчезли прекрасные Древа, и мир погрузился во мрак. Это готовилось, готовилось давно; отчего же премудрые Валар не предотвратили этого зла? Теперь, когда за плечами Владычицы Галадриэль были сотни и сотни лет правления Лориэном, она знала: никто тогда не сковывал их волю, им позволили выбрать между светом и тьмой, яростью и мудростью, верностью и мятежом; никто не мог и не желал их приневолить. И если кто-то решился преклонить слух к клевете, к злым наветам — что же, так тому и быть.

И погиб, пал от руки Мелькора Финвэ, и многие горести обрушились на их народ. Над затенённым Тирионом прозвучала страшная Клятва Феанора и его сыновей; и над светлым городом у моря скрестились клинки, и пролилась кровь на белые ступени дворца — на головы нолдор обрушился их неумолимый Рок. Ольвэ, отец их матери, пал от руки Феанора, и многие тэлери пали от рук его сыновей и приближённых. Когда дом Финарфина подошёл к белым стенам, бой был в разгаре. Галадриэль одной из первых подняла меч в защиту родичей матери — против родичей отца. Тогда впервые она сражалась не играя, не на жизнь, а на смерть. Кровь была на её руках, кровь стекала с клинка.

Но Феанор победил.

И тогда раздалось в печальной и грозной тишине Пророчество Мандоса.

Галадриэль помнила высокую тёмную фигуру на скале; помнила громовой и скорбный глас. Стойте, нолдор! Стойте и слушайте... и слова Пророчества разнеслись над встревоженной, притихшей толпой из конца в конец — и падали на плечи, падали тяжким бременем.

"Слёзы бессчётные прольёте вы..."

Она помнила каждое слово; многие вещи в той речи казались тёмными и неясными — тогда; но позднее... позднее всё разъяснилось. В тёмные осенние и зимние ночи слова эти гулко отдавались в памяти; в золотом Лориэне, столь похожем на неувядающий Аман, эхо Пророчества стихало, становилось глуше и дальше. А всё же...

Галадриэль смотрела в золотую даль, на цветущие кроны, и чувствовала тепло руки Арвен, ласково коснувшейся её плеча. Сбылось Пророчество, и были бессчётные слёзы, слёзы горя и отчаяния, когда хотелось выть раненым зверем, когда хотелось, подняв меч, сокрушить врагов, виновников несчастья — а врагов не счесть, и главный враг — ты сам. И теперь пришли светлые, тихие слёзы прощания.

А тогда, прощаясь с отцом, Галадриэль не проливала слёз. Глаза её были сухи, а сердце полно упрямого стремления вперёд. Финарфин смотрел на своих детей — с вопросом, с надеждой, с мольбой, наконец! "Как я вернусь к Эарвен — один, без вас?.."

Галадриэль видела, как Финрод огляделся вокруг — старший из сыновей, самый мудрый, самый... самый любимый брат. Он повернул бы обратно, он вернулся бы к матери и к той, что ждала его в затенённом Валиноре. Но ни сестра, ни братья, ни дети Финголфина, с которыми они все были дружны, ни многие из родичей и близких дома Финарфина возвращения не желали. Они стремились уйти в Средиземье, и Рок не страшил их. Не знал страха и Финрод — он был храбр; возможно, больше всего храбрости нужно было, чтобы повернуть назад, признать вину и склонить голову перед строгим, пусть и справедливым — но строгим судом! Но если Финарфин возвращался, кто-то другой должен был остаться предводителем Третьего дома нолдор в Средиземье. И эта ноша ложилась Финроду на плечи.

Финарфин склонил голову, кивнул — и снял с пальца перстень с родовым гербом. Сверкнули изумруды, блеснули нежно золотые цветы. Финрод выпрямился и принял от отца кольцо — а с ним и долг перед родом и домом, перед всеми, кто верил им и за ними шёл.

Потом было зарево над Лосгаром, сожжённые Феанором корабли — предатель, предатель! — и давящий ужас Скрежещущих Льдов. С тех пор зимние дни — и особенно тёмные ночи — заставляли сердце Галадриэль болезненно сжиматься. Она не любила ни зимы, ни льда, ни блеска инея и снега. Возможно, искристое сияние снегов и узоры снежинок были прекрасны, как прекрасно в Арде всё, практически всё — но если бы не эта дорога через Льды!

И всё же они прошли этой дорогой — не все, но прошли. Галадриэль помнила, как Финрод шёл и шёл впереди всех, подбадривая опечаленных, вселяя надежду в отчаявшихся, и делился всем, чем только мог. На его руке блестело кольцо — глава рода нёс свою службу.

...Потом было то, о чём Галадриэль знала лишь из рассказов других. Тогда она жила в Дориате, за волшебной Завесой Мелиан; там она встретила Келеборна и ответила на его любовь. Финрод жил в Нарготронде, в своём королевстве; и шла осада Ангбанда, и были битвы и сражения — и среди них чудовищная Да́гор Браго́ллах, битва Внезапного пламени. Беспощадное пламя лавой ринулось из жерла Тангородрима, и стлался над пламенем всё вокруг отравляющий дым. До гор Дортониона докатилось пламя; а затем по выжженной земле пронеслось бессчётное войско Моргота. В битве с тем войском пали Аэгнор и Ангрод, многие, многие другие...

К тому времени в Средиземье уже пробудились к жизни люди. Второрождённые. Век их был краток, а союз души и тела — не так уж крепок; они были... другими. Финрод хорошо их узнал; первым из эльфов встретился он с ними.

— Когда я увидел их лагерь — люди пришли из далёких мест — они были погружены в сон. Я опасался испугать их своим появлением; и тут увидел оставленную кем-то арфу. Честное слово — будто дорогой друг улыбнулся мне из сумерек. Я взял в руки арфу, стал тихо играть — и вполголоса запел ту самую песнь — о том, как из музыки родилась Арда.

Галадриэль, слушая этот рассказ, ясно видела, как в темноте пальцы брата перебирают струны, и блестит его кольцо.

А потом, потом... многие эльфы заключали с людьми союзы против Моргота; другие же чуждались их. Тингол даже не брал их на службу. Но Финрод стал другом Беору, предводителю людей, пришедших в его владения, и горевал, когда тот ушёл за границы Времени — быстро, так быстро!

...А потом Барахир, потомок Беора, спас Финрода во время Да́гор Браго́ллах. Топи Сереха! Кровавые топи... Финрод был окружён вражескими войсками, его теснили со всех сторон, и если бы не войско Барахира — быть ему убитым или пленённым. И Финрод, исполненный благодарности к Барахиру, снял с руки своё кольцо — единственную драгоценность, что при нём тогда была — и отдал своему спасителю.

— Ты помог мне; и я в любой нужде приду на помощь тебе — и твоему роду, Барахир! — сказал он.

Рядом с Барахиром стоял юный сын его, Берен. Он глядел во все глаза на эльфийского короля и никак не думал, что настанет день — и он придёт к Финроду со своей бедой.

После той битвы Барахир и его уцелевшие воины долго боролись с неприятелем, но предательство погубило их. Лишь по случайности Берен уцелел, отомстил за гибель отца — и с эльфийским кольцом на пальце странствовал в лесах, гроза орков и друг всех живых существ.

А потом — потом он пересёк границы Дориата, и Завеса Мелиан — как и предсказывала мудрая королева — пропустила его; и Берен встретил Лютиэн, танцующую на весенней поляне среди цветов, что расцветали под её лёгкими ногами.

Лютиэн тосковала в родных подземельях, в раззолоченных пещерах Менегрота. Она любила небо и звёзды, лесные поляны и шум реки, и птичьи трели на закате. Галадриэль помнила её — весенняя дева со светлой улыбкой и мечтательным блеском в очах. Тот же облик — те же черты — та же упрямая надежда — всё то же было в той, что стояла сейчас рядом с Галадриэлью на золотом холме Керин-Амрот. Арвен опустила ресницы — улыбка пряталась в уголках алых губ; та же улыбка, что и у давно ушедшей весенней девы, тот же поворот головы, те же жесты. Галадриэль помнила, как впервые заметила такую же мечтательно-нежную улыбку у Лютиэн; как впервые услышала, что в её чистый и сильный голос вплелись новые, задушевно-печальные ноты... ах, та сладкая печаль! Ещё сладкая... Она влюбилась — тогда. Увы, не только Галадриэль это заметила... и если она, мудрая, молчала, то в другом сердце — в сердце певца Даэрона — зажглась лютая ревность. Могло ли быть всё иначе?

Нет, не могло.

Как бы там ни было, а когда-то давным-давно Берен полюбил Лютиэн, и она ответила на его любовь, и гневом загорелся гордый король Тингол, и слушать не пожелал ничьих советов и увещаний, даже предостережений мудрой Мелиан. И в раззолоченном зале Менегрота человек Берен — не менее гордый в своём роде, они стоили друг друга, — поднял руку с кольцом... в пламени светильников блеснули изумрудными глазами змейки в золотом венце. "Я — сын Барахира, из рода Беора, королевского рода..."

И тогда Тингол потребовал от Берена невозможного — добыть Сильмариль из короны Моргота, сделать то, ради чего пришли в Средиземье толпы гордых, искусных и смелых нолдор, пришли и до сих пор и на пару шагов не приблизились к цели...

Берен отправился в Нарготронд, к Финроду — просить совета и содействия. Он любил Лютиэн — и не собирался отступать. Финрод же исполнил данную на Топях Сереха клятву — и погиб, защищая смертного. При мысли о страшной гибели, какую принял брат, Галадриэль содрогалась.

С тех пор прошло много веков. Пройдя дорогою смертной тени, Финрод давно вернулся в Валинор и был там счастлив, любимый и любящий. С ним всё было хорошо. Ушёл за границы Времени Берен, следом за ним ушла и Лютиэн. Кольцо Финарфина передавалось в их роду из поколения в поколение вместе с памятью о Финроде, короле эльфов, храбром Барахире и благородном Берене — и их с Лютиэн любви.

— Когда мы с братом избирали свою судьбу, — рассказывал Эльронд Полуэльф, правнук Берена и Лютиэн, отец Арвен, — когда Эльрос решил избрать смертный удел и стать королём людей — тогда я предложил ему взять кольцо Барахира в свой род, как память об эльфийском прошлом, о союзе людей и эльфов. Это кольцо было символом нашей дружбы, благодарности и любви. Думал я, что ему и его роду нужнее было хранить эту память.

Покинул Арду и Эльрос, брат-близнец Эльронда. Многое, многое произошло. Расцвело, разрослось и в конце концов пало королевство потомков Эльроса — скрылся в тяжёлых и тёмных волнах падший Нуменор. Младшая ветвь его рода уцелела — и настал день, когда порог Имладриса, Последнего Домашнего Приюта эльфов, переступил Элендил. Человек из рода Эльроса — с кольцом Барахира на пальце. Предводитель Верных Нуменорцев, тех, что не поддались на угрозы и посулы Врага, утвердившегося подле короля в Нуменоре и подготовившего его гибель. Элендилу удалось спасти своих родичей и сторонников от смерти в волнах, и они прибыли в Средиземье — и основали там два королевства: Арнор и Гондор. Но настал день, когда войска Саурона стали теснить их, и прогремела над Средиземьем война Последнего Союза эльфов и людей. Там, у стен крепости Барад-дур, погиб в поединке с Сауроном Элендил, там пал — хуже, чем погиб, — сын его Исильдур, посягнувший на единое Кольцо. Но их потомки остались живы; и даже когда усобицы погубили королевскую власть Гондора — ветвь древнего и славного рода не засохла. Корни скрылись в земле, питаясь её силой, и на Севере жили и боролись вожди дунэдайн — Дунаданы, как их звали на других наречиях, — и все они знали, что в час беды смогут найти прибежище в Имладрисе.

Эльронд не приносил, подобно Финроду, обетов — он просто поколение за поколением давал приют, спасение и помощь своим смертным родичам. Каждый раз в его сердце завязывалась, прорастала и обрывалась с тихим звоном ало-золотая нить привязанности к ним — к тем, кто к Арде не привязан. Или привязан не так, как эльфы. Ибо люди тоже любили Средиземье. Иначе, не так, как любят землю эльфы — но всё же любили.

Эстель — Арагорн, сын Араторна, — был последним из рода Эльроса, кого принял и воспитал Эльронд. Теперь...

...Теперь Арвен стояла на холме Керин-Амрот, и когда она касалась тяжёлого кольца — на её лице расцветала невольная улыбка, и румянец касался щёк. Сейчас она вспоминала тот миг, когда Арагорн на этом самом месте взял её тонкую руку в свои и в знак любви надел ей на палец то самое кольцо. Две змеи, поблёскивая изумрудными глазами, окружали венец из золотых цветов. Арвен думала о них как о цветах мэллорнов, под сенью которых они с Арагорном поклялись друг другу в верности...

* * *

Это началось давно; настал день, когда юная Гильраэн, скрываясь от Врага, отчаянно искавшего потомка Элендила, привезла в Имладрис своего маленького сына; Эльронд Мудрый взглянул на него — мальчик, от роду двух лет, не менее серьёзно и изучающе оглядел эльфа с головы до ног — и тогда Эльронд дал ему имя "Эстель", что значило "надежда". Ведь уже и прежде было предсказано, что когда он вырастет и возмужает — станет он надеждой для всего Средиземья. Будущий король Гондора, герой и победитель — пока что он бегал по коридорам Имладриса, разбивал коленки, слушал песни и сказки, смеялся звонким детским смехом и вырастал из рубашек и штанишек с такой скоростью, какая, увы, присуща людям. На двери отведённых Гильраэн и сыну её покоев Эльронд делал зарубки. Слишком быстро они росли, слишком быстро... Эльронд вздыхал, вспоминая, как росли Элладан и Эльрохир. И Арвен, которая в те годы жила в Лориэне, подле Галадриэль и Келеборна. Лотлориэн был её вторым домом, она любила и Келеборна, и Галадриэль так же сильно, как и отца. А он... он надеялся, что подобно многим, что прежде, чем Арвен вернётся в Имладрис, Эстель покинет Приют эльфов и отправится искать свою судьбу среди людей. Но предчувствие говорило Эльронду, что все труды его напрасны — есть вещи, которым суждено произойти.

А Эстель рос и мужал. Он понимал, конечно, что неспроста они с матерью живут среди эльфов, а всё ж правды не знал; он учился, читал, сочинял; Элладан и Эльрохир учили его стрелять из лука, обращаться с мечом и разного рода оружием; они брали его с собой на охоту и обучили всем лесным премудростям, известным им в совершенстве. С тех пор, как попала в плен к оркам и, измученная пережитым, уплыла в Валинор Келебриан, Эльронд редко видел сыновей такими оживлёнными и весёлыми, как в обществе юного Эстеля. К ним возвращалась их собственная юность — светлым эхом, как это бывает, когда отсвет чужой юности падает на твою затенённую печалями многих лет жизнь. Ибо ни Элладан, ни Эльрохир уже не были юны. Они поняли, почему отец запретил им рассказывать Эстелю о том, что у них есть сестра. Не так-то легко было умолчать о ней, не помянуть имя Арвен ненароком — но им это удалось. Все они чувствовали — Время эльфов уходит. И тот, кто станет Надеждой для Средиземья... нет, судьбы потомков Лютиэн не могли не переплестись.

Возможно, не стоило и пытаться противиться судьбе — нити всё равно сплелись в единый узор.

Эстель вырос. Уже не мальчик, юноша — мужчина. Элладан и Эльрохир брали его с собой в походы на орков, и он показал себя храбрым воителем и дельным человеком, и обещал сделаться настоящим полководцем, достойным встать в один ряд с королями древности, лучшими из лучших.

И вот ему исполнилось двадцать лет, и вместе с Элладаном и Эльрохиром он прибыл в Имладрис. В тот день Эльронд призвал его к себе; Эстель вошёл в покои своего наставника и приёмного отца, увидел его торжественно-серьёзное лицо, а затем — разложенные на столе странные предметы, и сердце его учащённо забилось. Кольцо с двумя змейками под короной из золотых цветов. Обломки меча. Скипетр... Тайна, о которой Эстель усиленно старался не думать, проявляя достойную для своих лет мудрость, вот-вот разрешится. Вот-вот!

— Это кольцо Барахира, — сказал Эльронд, — знак нашего дальнего родства, а это — обломки меча Нарсиля, меча, который, как ты знаешь, носил храбрый Элендил...

Эстель кивнул. Он отлично помнил историю об Элендиле и о том, как преломился его меч в бою с Сауроном.

— Ты сможешь совершить великие дела, — продолжал Эльронд, — ибо я предсказываю тебе, что твоя жизнь будет долгой, дольше, чем у обычных людей, если только злой рок не настигнет тебя, и ты не потерпишь поражение. Впереди тебя ждут трудные и долгие испытания. А это — скипетр Аннуминаса, его я буду хранить у себя до тех пор, пока ты его не заслужишь⁽¹⁾.

Эльронд протянул кольцо Барахира Эстелю, и тот с трепетом взял реликвию в руки. То самое кольцо, которое когда-то создал в Благословенных землях Финарфин, которое носил Финрод, Берен — и многие, многие благородные люди после них. И теперь...

— При рождении тебе дали имя Арагорн, — продолжил Эльронд, — привыкай к нему, Эстель... — и чуть-чуть улыбнулся, тут же поняв свою оговорку. В улыбке сверкнула печаль, как слеза — в глазах.

Эстель тогда ничего не думал и не чувствовал — слишком был ошеломлён. Лишь вечером, когда закат уже окрасил небо перламутром, Эстель решил побродить в одиночестве, поразмыслить над всем, что узнал — тогда он поверил. И в его юной душе забурлили, как весенние ручьи, силы и жажда дела. Трудные, долгие испытания? Пусть! Он готов выдержать что угодно! Он, потомок Берена, осколок легенды! И Эстель бродил среди берёз, и от избытка чувств принялся петь песню о Берене и Лютиэн. Его всегда восхищала эта история, влекла к себе больше других — так вот почему! Речь шла и его предках тоже, не только о предках Эльронда Мудрого и его сыновей! Значит, и в нём, как и в них, течёт кровь Лютиэн... И Эстель пел о ней:

Она предстала перед ним

В наряде солнечных огней,

Под небом нежно-голубым,

В цветах оттаявшей земли;

 

Так пробуждается ручей,

Дотоле холодом томим,

Так льется чаще и нежней

Мотив, что птицы принесли.

 

Она пришла — и в тот же миг

Исчезла вновь... Но он воззвал...⁽²⁾

 

И тогда из-за белых стволов берёз, чуть-чуть светившихся в прозрачных сумерках, вышла девушка дивной красоты. Она не танцевала, правда; она просто шла, неторопливо, даже величественно — плыла по тропинке в своём длинном тёмно-голубом платье.

— Тинувиэль! — воскликнул Эстель, но это восклицание уже не было частью песни, хоть и предполагалось там. Он будто опасался, что она исчезнет. Правда, опасался. Он решил, что перед ним не живое существо из плоти и крови, а образ, вызванный его пением. Эльфийские менестрели обладали такой способностью — а вдруг и в нём заговорила эльфийская кровь?.. Но всё оказалось ещё чудеснее.

...Всё это Арвен узнала позже, когда тем же вечером, уже в свете звёзд, пришла к Эльронду и спросила его, как это он за без малого двадцать лет ни разу не упомянул имени своей дочери в присутствии воспитанника. Прежде за ним такого не водилось. Эльронд вздрогнул и посмотрел на неё так, что вместо ответа она обняла отца, спрятав лицо на его груди. Она не знала тогда, чем это кончится. Эстель был так юн... а люди не эльфы. Им свойственно вспыхивать и остывать... быстро. Андрет сохранила верность Аэгнору, но ведь она была женщиной.

В тот вечер Арвен прибыла в Имладрис из Лориэна. Отдохнув с дороги, она решила навестить любимые места, памятные с детских лет. Она бродила в сосняке, вдыхая аромат смолы, а потом забрела в берёзовую рощу. Роща разрослась, расширилась за прошедшие годы. Деревья, которые Арвен помнила совсем тоненькими, выросли и шумели над головою густой зелёной листвой. Под сенью берёз росли маленькие молоденькие ёлочки — трогательно крошечные, пушистые, с ещё мягкими молодыми иголками на кончиках веток. В густой, но ещё молодой траве голубели островки колокольчиков и незабудок, розовел крупный клевер. Арвен коснулась нежного ствола берёзки — и шустрый чёрный муравьишко торопливо пробежал по своим делам подле её пальцев. Маленькие блестящие листочки касались щеки...

В Лориэне невозможно скучать, невозможно желать чего-либо иного. Сладок медовый покой под властью Галадриэли, велика её сила — и сила кольца Нэнья, о котором в их семье не принято было говорить даже между собою. Сила кольца Вилья, которым владел Эльронд, была не менее могущественной. И всё же Имладрис от Лориэна сильно отличался, и в тот вечер Арвен ощутила острую радость, что снова видит берёзы и ели, сосны и клёны, что росли подле её родного дома; что вокруг цветут простые, милые цветы лугов и полей Средиземья. Арвен понимала, знала очень хорошо, почему Галадриэль страдала в увядающем Средиземье, почему осенняя тень и зимний холод нагоняли на неё тоску. Если бы Арвен могла отдать ей частичку собственного покоя, не замутнённого никакими страшными воспоминаниями! Но это было невозможно...

Арвен прислонилась к стволу берёзы, подняла взгляд вверх, туда, где сквозь пляшущую зелёную листву просвечивало розово-голубое вечернее небо... и подумала о том, не станет ли она тосковать по увядающему, меняющемуся, но дорогому сердцу Средиземью посреди вечноцветущего Амана. Ведь однажды все они отправятся туда, к Келебриан, в Благословенные земли...

Ей вспомнилась та последняя беседа, какую они вели с матерью. Она... прощалась. И — никогда прежде не допускавшая такой мысли — сказала, что поймёт, если кто-то из них троих, из её детей, изберёт иную дорогу. Удел смертных. Она остановила взгляд на Арвен и погладила её по щеке. "Лютиэн... Лютиэн..." — билось в виске. Быть того не может! Или... или может? Арвен закрыла глаза, приникла щекой к стволу молоденькой берёзы.

И тогда Арвен услышала, как кто-то поёт неподалёку, поёт знакомую песнь — о Берене и Лютиэн. Но если бедный Берен был охвачен усталостью и скорбью в тот час, когда его очам явилась Лютиэн, то голос незримого — пока ещё — певца искрился радостью и жизненной силой. Арвен остановилась и огляделась. Она могла бы скрыться, избежать неожиданной встречи — но всё же ей любопытно было взглянуть на него. Голос был незнаком — но казался знакомым.

Арвен решила остаться.

Она вышла из-за деревьев и остановилась перед певцом; увидев её, он замер в изумлении — и даже поднял руку, будто собирался протереть глаза.

— Тинувиэль... — сорвалось с губ незнакомца, удивлённо и восхищённо глядевшего на неё.

Его искреннее удивление было так трогательно-забавно, что Арвен хотелось рассмеяться. Но это было бы невежливо, и она позволила себе лишь лёгкую улыбку. Но как ни старалась Арвен сохранить спокойный и величавый вид, смешинки плясали в её глазах; она сознавала это и ничего не могла с собою поделать.

— Кто ты? — спросила она. — И почему зовёшь меня этим именем?

— Потому что я решил, что передо мною и впрямь Лютиэн Тинувиэль, о которой я пел. Но даже если вы не она... то вы на неё очень похожи.

Арвен кивнула, посерьёзнев. Ещё бы.

— Так говорят мне многие, но это не моё имя. Но, быть может, моя судьба будет схожа с её судьбою, — сказала Арвен и сама испугалась своих слов. — А теперь скажи мне, кто ты?

— Эстель, — быстро и смущённо ответил он, сообразив, что не представился, не ответил на её первый вопрос, — то есть... меня называли этим именем, но моё настоящее имя Арагорн, я сын Араторна, наследник Исильдура, вождь дунэдайн.

Он с гордостью произнёс эти имена, но — как сказал ей позднее — в тот миг почувствовал, что его высокое происхождение — ничто перед её красотой и той таинственной силой, что ощущалась в ней. Между тем Арвен поняла, кто перед нею — один из многих воспитанников её отца, осколок рода Эльроса. Вот кто он, таинственный незнакомец! Свой, совсем свой. Вот почему казался ей знакомым неведомый голос! И она наконец позволила себе рассмеяться.

— Так ведь мы с тобою родственники, пусть и дальние, — сказала она, — ибо я Арвен, дочь Эльронда... меня также называют Ундомиэль.

— Я слышал, что в опасные времена люди прячут своё самое дорогое, — ответил Арагорн, — но я не ожидал такого от Эльронда и ваших братьев, ибо, хоть я и прожил в их доме с детства, я никогда не слышал о вас ни слова. Как получилось, что мы ни разу не встречались раньше? Не держал же ваш отец вас взаперти в какой-нибудь сокровищнице?

— Нет, — ответила она и взглянула на возвышавшийся на востоке горный хребет. — Я долго гостила в краю родичей моей матери, далёком Лотлориэне, и только недавно вернулась, чтобы снова навестить своего отца. Много лет минуло с тех пор, когда я гуляла по Имладрису.

Арагорн, который уже думал, что ничему не удивится в этот вечер — изумился ещё сильнее. Она казалась такой юной! Не старше него самого.

— Не удивляйся! Детям Эльронда дана долгая жизнь эльфов, — улыбнулась Арвен, глядя ему прямо в глаза.

Не только долгая жизнь эльфов дана была ей, но и способность ощущать мысли и чувства других живых существ — разве что они желали скрыться от её взора. Но Арагорн скрываться и не думал, он был весь открыт, как на ладони — словно взял своё сердце и протянул ей. Он дивился на неё, восхищался ею и... и, без сомнения, чувство, что сияло и искрилось в его светлых глазах, зовут любовью. Говорят, Берен полюбил Лютиэн, едва услышав её песнь, увидев силуэт пляшущей девы в весеннем лесу. То было во времена Древних Дней, во времена великих легенд и сказаний. Голос тех времён и свершений часто звал Арвен... и она видела, что звал этот глас и Арагорна.

Но он был так юн! Нет, он забудет. Говорят, люди часто забывают первую любовь.

И Арвен с того дня говорила и держалась с Арагорном так, чтобы не позволить ему заговорить о чувствах, вспыхнувших в его груди — тогда, при первой встрече. Так будет лучше — для всех. Он благороден и чист душой — так пусть и останется незапятнанным. Пусть не даёт слова, которому не сможет хранить верность. И ей, Арвен, не придётся делать страшный выбор.

Арагорн понял её — и лишь следил за нею восхищённым взглядом, и иногда осмеливался сказать ей несколько слов.

— Какой-то Эстель стал непривычно...

— ...притихший и задумчивый.

Таково было мнение близнецов. Сердце Арвен сжалось при мысли о том, что однажды она расстанется с братьями навеки и не услышит больше, как они продолжают друг за другом начатые фразы.

Однажды Эстель... нет, уже Арагорн пришёл проститься. Арвен понимала, что Эльронд говорил с ним о его будущем; великое поприще лежало перед ним. Пока что существовали лишь осколки меча, родовое кольцо, скипетр — да корона, что хранилась в далёком Минас-Тирите. Мечта… и великая цель. Арвен не верилось, что Арагорн не справится с нею. Нет, он даже сильнее и лучше своих славных предков! Он обещал стать великим человеком. Она читала это в его глазах — за туманившей его взор влюблённостью...

Минас-Тирит, Белый Город… страницы старых книг и летописей зашуршали под руками Арвен. Эльронд печально смотрел на неё, встречаясь с дочерью в библиотеке. Он вспоминал светлый взгляд Арагорна — Эстеля, его воспитанника Эстеля! — и слова прощания и благодарности, обращённые к нему; и тот горячий восхищённый взор, что он обратил к Арвен. Та спокойно и ласково кивнула ему — настоящая… королева.

Арвен поднимала взгляд от книги; они с отцом читали друг у друга в сердцах.

— Нет, милый, я не люблю его. Но и судьба его мне небезразлична. Как и тебе. Но я не люблю его… я не Лютиэн.

— Да, пока… пока не любишь, — вздыхал Эльронд.

Тщетно скрывал он своё сокровище, тщетно! Но Арвен — не драгоценный камень, а живое существо... с живым сердцем и собственной волей, собственной судьбой.

Однажды Элладан и Эльрохир вернулись в Имладрис из своих странствий. Увидев братьев живыми, целыми и невредимыми, Арвен обнимала их по очереди — и рассмеялась, когда Элладан — шутливо, несильно, — дёрнул её за выпавшую из причёски прядь волос.

— Давно я не слышал твоего смеха, — вздохнул Эльронд тогда.

— Разве? — удивилась Арвен.

— Ты стала задумчивой… и реже слышен твой смех, — говорили Галадриэль и Келеборн, когда она приехала в Имладрис. — Что тебя печалит?

Арвен качала головой — нет, мол, вовсе нет, и ничего не печалит меня… но правда была в том, что она думала о своей судьбе и праве выбора, данном волею Валар потомкам Лютиэн. Прежде выбора будто и не существовало: только море, Благословенные земли. А теперь?..

...Словно волна морская приносит жемчужины и обломки, приносила молва вести об Арагорне. Он странствовал под разными именами; в Арноре он нашёл своих родичей, людей благородного племени дунэдайн, и они признали его своим предводителем. Он воевал в Рохане и в Гондоре, на суше и на море; он одерживал победы и исчезал, уходил — далеко, в глубины восточных и южных земель, и всюду сражался с тьмой в разных её обличиях. Вести о нём приносили многие странники, в том числе и Митрандир, или же Гэндальф — старый друг Эльронда и Галадриэли, желанный гость в Имладрисе и Лориэне.

— Я повстречал его на Севере... — рассказывал Митрандир, — там, среди следопытов... один из самых лучших и доблестных...

— Нашего Арагорна? — уточнил Эльронд.

— Вашего? Нашего тогда уж, — рассмеялся Митрандир, и морщинки лучиками собрались у его глаз, — он почтил меня, старика, своей дружбой...

Старый маг взглянул на Арвен, и она, прежде за собой не замечавшая такого, низко склонилась над шитьём. Митрандир вздохнул и больше не рассказывал при ней так много об Арагорне, не хвалил его так открыто. Кажется, стеснялся Эльронда... напрасно. От братьев Арвен узнавала всё, что только можно было узнать.

Так прошло тридцать лет. И наконец Арвен увидела Арагорна собственными глазами.

Это было в Лориэне. Всё тот же медовый покой царил над золотым лесом; цвели эланоры и нимфредили, сияло тёплое лето. Арвен спустилась по ступеням дворца в Карас-Галадоне… и увидела величественного незнакомца, шедшего ей навстречу. В серебряном плаще и белых одеждах, высокий и прямой, он был похож на одного из предводителей эльдар — таких, какими они были в давние дни, во времена своей славы и расцвета. Но это был человек; Арвен узнала его сразу же, хоть он и изменился, и возмужал, и лицо его было овеяно всеми ветрами, морскими и степными, опалено жарким солнцем. Тень — тень пережитых трудностей и опасностей, преодолённых испытаний легла на него; он видел много страданий и много горя. Но прежний юный Эстель никуда не исчез — он просто вырос, он стал всем тем, кем обещал: благородным и мудрым, доблестным и величественным человеком. Пусть ещё без королевства и Крылатого венца, пусть с обломками меча — он уже был королём...

И тут он улыбнулся ей так радостно, так откровенно-радостно, что сердце её учащённо забилось. Он многое знал, многое видел — и теперь уже мог бы спрятаться от её сияющего взора, если бы пожелал. Но он не желал — он по-прежнему протягивал ей своё сердце. Как на ладони.

Позднее, оглядываясь назад, Арвен понимала, что выбор её был сделан тогда — в тот час их второй встречи под сенью Лориэна. Она ещё думала. Сердце ещё билось и горело — она любила отца, любила мать и братьев, и свой народ. Как она могла их покинуть? И не видеть до конца, до самого конца дней Арды. Но человек, что шёл рядом с нею и любил её преданно и верно, всей душой — а его покинуть она могла?..

В Лориэне, под сенью цветущих золотых крон мэллорнов, дни летели, летели… и были всё же полны счастья. Арвен понимала, что счастлива видеть Арагорна и говорить с ним; с каждым днём она узнавала его всё больше — и сильнее привязывалась к нему. Она любила его взгляд и голос, его улыбку, и блеск серых глаз, и его смех — не такой частый, но искренний и светлый. Он стал суровым и по большей части молчаливым; но иной раз радость пробивалась в нём, как родник из скалы. Искристая, чистая радость! Он так много пережил — и остался светел и благороден. Он встречался с тьмой лицом к лицу — и никогда не поддавался ей.

И Арвен сознавала, чего ему это стоило. В густых чёрных прядях волос на его голове неумолимо пробивалась седина, ничего общего не имевшая с возрастом. Арагорн бесконечно меньше неё прожил на свете — но теперь его глаза видели больше, чем видела она. Много больше, чем он хотел бы рассказать ей. Много такого, чего он и сам не хотел бы видеть, и рад бы забыть — да не забудется.

Золотой Лориэн цвёл и сиял под властью Галадриэль. Она хранила его своей силой; а там, за границами леса, клубилась тьма, и над чёрными башнями замка Дол-Гулдур сверкали молнии. Орки теснили Лориэн и Лихолесье, границы короля Трандуила. Тьма собиралась, сгущалась, как буря, и угрожала им всем.

В золотых залах Карас-Галадона звучала музыка, арфы и флейты; пели менестрели, и было весело и легко. Арвен пела с ними — и встречала взгляд Арагорна, со светлой улыбкой слушавшего её. Почему так не могло длиться вечно, всегда?.. Арвен танцевала в нарядном зале, зная, что он смотрит на неё, и улыбалась ему сквозь толпу, ловила восхищённый взор. Они садились за стол, и сидели рядом — и в общей беседе были будто вдвоём.

Нет ничего лучше и слаще веселья в Лотлориэне! Но ни Галадриэль, ни Келеборн, ни Арагорн — ни сама Арвен не забывали о нависшей за границами тени. Либо тьма поглотит их, либо им суждено её развеять — и Арагорн был из тех, кто станет сражаться с тьмою в первых рядах. Да он уж там давно… в первых рядах.

Тень и свет, ночь и день… между ними есть Сумерки. Время Эльфов. Но оно уходило — и стремительно приближалось Время Людей. Эпохи всегда сменяются в громе битв...

...И всё же Арвен хотелось, чтобы Арагорн хоть ненадолго, хоть на какое-то время забыл о сгущающейся тени, о ползущем из Мордора мраке. Ведь оттуда, от границ мрачной и страшной страны, он и пришёл в Лориэн. Он надеялся найти утешение и отдых в Золотолесье; они были необходимы ему.

— Но я не знал, что встречу тебя здесь, Арвен. О таком утешении, как встреча с Вечерней Звездой, я не смел мечтать, — сказал он однажды и тут же улыбнулся, будто просил о снисхождении к его откровенности.

Арагорн не забыл Имладриса; он не искал встречи с нею наедине — он был очень деликатен. И всё же так получалось, что нередко они, отдалившись от других, беседовали друг с другом, и взгляды их говорили больше, чем слова. Теперь Арагорн тоже владел осанвэ — так хорошо, как только способен человек овладеть искусством чувствовать окружающих. Между собою они легко нашли общий язык. Однажды во время такого разговора с гостем в общем зале — впрочем, Арвен уже забыла, что Арагорн здесь гость, таким своим стал он для неё, — она поймала мгновенный, быстрый взор Келеборна. И во взоре том горела родительская ревность, более жгучая, чем та, какую мог испытать её добрый, мягкосердечный отец. Галадриэль положила руку на запястье Келеборна и что-то сказала ему — не то ласково-примирительно, не то властно; а может — и то и другое вместе. Галадриэль была на их стороне... сердце Арвен сжалось от нежности и жалости. И почему нельзя?..

А может, и можно? Она вспомнила легенду о своём прадеде, человеке Туоре, что пришёл в потайной город Гондолин и женился на прекрасной и мудрой Идриль. Он стал так близок к эльфам сердцем и душой, что, говорят, Валар даровали ему бессмертие эльдар. А в жилах Арагорна текла кровь Лютиэн... и Эльроса, и Элендила, и сына его Исильдура, посягнувшего на единое Кольцо — то самое, которое создал Саурон, явившийся некогда в Эрегион под именем Аннатара. Он обманул Келебримбора, племянника Галадриэль и правителя Эрегиона. Чудом удалось Келебримбору уберечь от Саурона три эльфийских кольца — Вилью, Нэнью и Нарью… а единое Кольцо заполучил в битве у стен Барад-дура Исильдур. Заполучил и сгинул… а теперь над чёрными стенами Дол-Гулдура клубилась тьма, и тот же Саурон набирал силу.

Арвен смотрела на Арагорна, на его благородные и смелые черты. Он был так же величествен и прекрасен, как эльфы; и силой душевной, и твёрдостью превосходил он многих из бессмертных! Арагорн был потомок Исильдура и будущий победитель Саурона. Один из победителей, хорошо! Но неужели за то, что лежало у него за плечами и за то, что ещё предстоит пережить, Арагорн не заслужит Сумеречного света? Туор... тот был отцом Эарендила, спасителя Средиземья. А Арагорн — для для борьбы с тьмою он уже сейчас сделал немало! Но...

Он не имел права искать бессмертия эльфов. Он, потомок ветви Эльроса, должен был отречься от того, чего искали последние короли Нуменора. И он принимал свою судьбу, и за это Арвен уважала его ещё больше.

В тот золотой год в Лориэне они были неразлучны. Так уж получилось, что не видеться полдня казалось немыслимым, непривычным. Но однажды так получилось... потому что у границ Золотолесья сгущалась тьма.

Арагорн нашёл Арвен на её любимом месте, на одном из балконов Карас-Галадона; она сидела, уронив голову на скрещенные на перилах руки. Глаза её были сухи — но тяжесть невыплаканных слёз лежала на сердце свинцовым грузом.

— Арвен, милая, что случилось? Дурные вести? Из дома?

"Милая!" — и "дом"... Имладрис!

Арвен покачала головой.

— Нет, Эстель... нет, — Арвен прерывисто вздохнула, — моих друзей, дорогих мне с детства, постигло горе. Утро я провела подле моей подруги Альмиэль... её муж, лучник из нашей стражи, ушёл сегодня на рассвете... его принесли товарищи из дозора. Он был ранен отравленной стрелой... и не было у него сил бороться с этой мукой.

Арагорн понимающе кивнул, позволяя Арвен не продолжать. Он прекрасно знал, о чём она говорила!

— Бедная моя Альмиэль... — вздохнула Арвен, — теперь она собирается в дорогу. Едва уговорила я её подождать, поехать вместе со мною в Имладрис, а уже оттуда в Гавани — под надёжной охраной.

Арагорн сел на скамью рядом с нею, тепло пожал ей руку. Он понял всё — и то, как она сочувствовала этому горю — не было оно ей чужим! — и то, что вспомнила о матери, о несчастье, случившемся с ней. "Мне так хотелось утешить его, порадовать здесь, — подумала Арвен, — теперь он утешает меня..."

Тьма сгущалась — там, совсем неподалёку. А всё же, несмотря на её приближение, они были счастливы. Вдвоём им было хорошо. Они молчали в уютной тишине; а порою говорили, говорили — и не могли наговориться. Тень печали развеивалась в золотой дымке под сенью мэллорнов; и они вновь смеялись и улыбались друг другу, и пели, соединяя в песне голоса.

И вот прошёл год с той того тёплого летнего дня, когда они впервые встретились под сенью Лориэна. Как-то выяснилось, что Арагорн ещё не был в сердце Золотого леса — на холме Керин-Амрот, ещё не видел дивной красоты Золотого леса с высоты чудесного холма.

И они отправились туда вместе с Арвен.

…Много времени прошло с того дня, много воды утекло. Но в Лориэне всё ощущается иначе: пали уж стены Дол-Гулдура, повержен Враг, и победой окончилась битва у Врат Мораннона, и битва не менее страшная — на вершине Ородруина. Прошло много лет с тех пор, как Арвен и Арагорн взошли на Керин-Амрот, но казалось — это мгновение навсегда осталось здесь, в вечности. Арвен стояла теперь там же рядом с Галадриэлью, и касалась своего кольца, и надетых поверх маленьких колечек — чтоб не слетело с похудевшей руки.

Арвен улыбнулась — ласково и нежно.

Они здесь же стояли с Арагорном — и ещё клубилась вдали тьма, но на западе расцветало небо нежными оттенками перламутра, и ложились на землю лёгкие сумерки. А они двое стояли рядом и знали, что время их пришло.

— Эстель… — говорила она тогда — ей нравилось звать его этим мягким, домашним именем, и ему нравилось слышать его из её уст. Арагорн — король, государь, полководец и герой; Эстель же был её любимым. — Эстель… какой бы густой не была тьма, моё сердце радуется, ибо ты, Эстель, будешь из тех великих, чья доблесть сможет рассеять её.

— Увы, мне не предвидеть этого, и чем всё обернётся, сокрыто от меня, — медленно произнёс Арагорн; он знал, он многое видел. — Но если ты надеешься, буду надеяться и я. Тьму я отверг раз и навсегда, но и Сумерки не для меня, ибо я смертный. И если ты... если ты разделишь со мной свою судьбу, моя Вечерняя Звезда, тебе тоже придётся отринуть их.

Арвен замерла. Вот оно — сказано последнее слово. Он должен принять дар Эру людям. Странный дар — смерть. И Арвен уже знала, что пойдёт с ним, и примет тот же дар — желает пойти. Иначе — не сможет.

— Я буду верна тебе, Дунадан, и откажусь от Сумерек. Но там лежат земли моего народа и родичей моих.

Дунадан — это было ещё одно его имя. Он был человек, и человек благороднейшего рода.

Но что бы там ни было — а в тот час на Керин-Амрот стояли двое, и они любили друг друга, и читали друг у друга в сердцах. Они поклялись в верности — и были счастливы. Очень счастливы.

…Арвен вновь улыбнулась — почти рассмеялась, взглянув на кольцо и вспомнив то мгновение. Как смущён был Арагорн, когда надел ей на палец легендарное кольцо и обнаружил, что предки их — и Финарфин, и Финрод, и Барахир были могучими мужами и дланями обладали тоже могучими, и то, что было им впору, для тонкой руки эльфийской принцессы — великовато. Арагорн тогда, оказывается, испугался, что она рассердится и сочтёт его невнимательным или глупым, или то и другое вместе. Ведь долгие годы он хранил надежду, что наступит этот день и она примет его любовь и этот дар, и... и вот, не додумался, что кольцо-то большое! И здесь, в Лориэне, всё это время он не сводил с неё глаз, и любовался ею, и... и вот.

Но Арвен любила Арагорна, и в этом своём смущении он был ей ещё милее. Она только улыбнулась ему и, протянув руку, погладила по щеке; это ласковое прикосновение заставило его на миг прикрыть глаза; а затем он чуть склонил голову и поцеловал Арвен, обнимая её, привлекая к себе. Её голова кружилась от счастья...

Как они были счастливы тогда... В тот день они долго бродили вокруг холма Керин-Амрот, рука об руку. И вокруг них цвел Лориэн, сияли эланоры и нимфредили в зелёной невянущей траве. Притихшая было Арвен вдруг улыбнулась и закружилась на поляне, едва касаясь ногами земли, не сминая под собою цветов. Арагорн следил за нею с нежностью и восторгом... а потом вновь заключил в объятия и поцеловал.

Но и тот счастливый вечер отошёл в вечность; Арвен и Арагорн возвратились в Карас-Галадон и предстали перед Галадриэлью и Келеборном, которые не были удивлены, и пусть были опечалены — но светла и чиста была их печаль. Они знали, они всё понимали — всё поняли тогда ещё, когда он переступил границу Золотого леса. Арвен улыбалась им, и в её улыбке была просьба: "простите меня, поймите меня... я люблю его, я не могу иначе". Затем Арагорн просил Владык Лориэна, чтобы лучший из здешних мастеров уменьшил легендарное кольцо по руке Арвен. Галадриэль взглянула на них — и сквозь слёзы в её мудрых очах блеснула искра смешинки.

И вот уж четыре десятка лет Арвен носила это кольцо, и золотые цветы напоминали ей о заре их с Арагорном счастья. Несмотря на все разлуки и тяготы, несмотря на неизбежную краткость — это всё же было именно счастье...

Арвен помнила, как сейчас — как вернулись они в Имладрис, и Эльронд понял всё, едва взглянув в их лица, ощутив, как искрится любовью воздух вокруг них. Потом взглянул на кольцо на руке дочери, покачал головою... Арвен обняла его, шепча: "прости, прости..." Арагорн склонился перед ним.

— О, Эстель! Эстель! — и Эльронд обнял их обоих — одновременно.

Потом, потом он говорил с Арагорном серьёзней и строже.

— Мне уже не дано так ясно предвидеть грядущее, — говорил ему Эльронд, — и теперь между нами пролегла тень. Быть может, так уж мне предначертано: своей потерей восстановить царствование людей... И потому, хоть я и люблю тебя, — он печально взглянул на Арагорна, — но говорю: Арвен Ундомиэль не отдаст своей жизни за меньшее. Она не будет невестой Человека, меньшего, чем Король Гондора и Арнора. И даже наша победа принесет мне тогда лишь печаль и расставание, но тебе — надежду на краткую радость. Увы, сын мой!..

Правда была в том, что в глубине души Эльронд и рад был, что в Средиземье с Арагорном останется эльф. Но если бы не его дочь!..

Арвен по-прежнему делила жизнь между Имладрисом и Лориэном; теперь она знала, что ей суждено с ними однажды расстаться. Но больше они об этом не говорили. Арагорн вновь уходил странствовать — туда, где переплетающиеся дороги Средиземья складывались в путь к Крылатому Венцу, к победе над Врагом.

Многие не верили, что ему это удастся. Имладрис и Лориэн постепенно пустели. Уплывали в Благословенные земли подруги детства Арвен — многие из них мечтали связать свою судьбу с любимыми, познать счастье материнства — а Средиземье становилось слишком опасным местом для такого счастья.

Арвен суждено было стать матерью королей Гондора. Иногда ей снились смутные светлые сны — сероглазый мальчик, что бежал навстречу отцу; Арагорн поднимал его на руки и смеялся, и целовал мягкую детскую щёчку; сердце Арвен замирало от нежности к обоим. Ещё Арвен виделся цветущий сад; девочки среди кустов роз, примеряющие венки; и дети, что бегали среди белоснежных колонн, оглашая звонким смехом величественные залы... Белый Город!.. Далёкий край людей...

Арвен понимала Галадриэль, которая некогда в сиянии Амана мечтала о собственном королевстве — сердце говорило, что трудная, почётная ноша — по плечу; стало быть — подставляй плечи!

А пока что Арвен собирала в дорогу подруг, провожала их в путь — и возвращалась к себе. Ждать, ждать и надеяться. Она разыскала в библиотеке Имладриса старинные тома с прекрасными иллюстрациями, нарисованными искусной рукою; среди них было и Белое Древо Гондора — герб Королей. Давно уж о нём забыли в Белом Городе!

Арвен перенесла рисунок на бумагу, а затем достала из глубин сундука перламутровую шкатулку, где хранилась одна из её больших драгоценностей — мифриловая нить. Теперь мифрил был редкостью; Галадриэль как-то подарила ей эти нити — для особенного случая. И вот час настал. И ещё — редкие прекрасные жемчужины, дар Кирдана Корабела из Серебристых гаваней. Жемчуг был так прекрасен, что Арвен не решалась использовать его для чего-то... легкомысленного. Есть такие драгоценности, которым суждена большая, великая судьба.

И Арвен склонилась над шитьём — по чёрному полю серебром и золотом, и лучшим жемчугом вышивала она знамя, что не поднимали над Гондором со времён королей; и над Белым Древом поблескивали изумруды и золотые цветы её обручального кольца. Арвен шила и напевала ту самую песню:

Шел Берен через мертвый лес,

В тоске бродил среди холмов,

Его манил полет небес

И дальний отблеск зимних гроз...

В случайном танце облаков

Он видел облик, что исчез,

В извивах пляшущих ветров

Он видел шелк ее волос...

Увы, и Арагорну приходилось странствовать в мёртвых лесах, у болот со стоячей мёртвой водой. Он воевал с чудовищами на границах мирных областей, таких, как зелёный Шир и Бри — забавные рассказы о тех краях приносил он ей, возвращаясь в Имладрис. Забавны были жители и их обычаи; но не угрозы, от которых их оберегали следопыты Севера. И эти люди и прочие народы ещё и смотрели на них свысока, с подозрением! Знали бы они... что среди прочих бережёт их покой будущий король Гондора и Арнора, а эльфийская принцесса вышивает в Имладрисе для него знамя.

Многие, впрочем, и в Имладрисе не верили, что знамя это понадобится Арагорну, и Арвен делала свою работу в тайне от большинства.

Но Арвен — Арвен верила в Арагорна и его счастье... их счастье. Верил и он; и хотя немало времени проводили они в разлуке, душою они уже никогда более не расставались. Мысленно Арвен следовала за ним по всем трудным дорогам Средиземья, а он — он всем сердцем стремился к ней, к теплу и свету. "Моя Вечерняя звезда!" — она слышала его голос, засыпая, и свет его улыбки виделся ей в утренних лучах. Ручьи и реки, подвластные Ульмо, ветра — дыхание Манвэ, перелётные птицы — дети Йаванны, все они рассказывали Арвен об Арагорне, все несли от него привет.

То были долгие годы, годы встреч и расставаний, печалей и надежд. Счастливыми были их встречи в Имладрисе; они бродили в той самой роще, где повстречались впервые, и сидели в Каминном зале у огня, и — теперь с полным правом — беседовали наедине, в тишине садов родного дома. Последний Домашний Приют... теперь Арвен простилась уже с ним навеки... навсегда.

Многое Арвен могла бы вспомнить. Многое осталось в её памяти светлым, горько-сладким... об этих годах мы вспомним с нею в следующий раз.

...Последний год был особенно тяжек, но и тот миновал. Цвела весна, последняя весна Лориэна — и первая весна Эпохи Людей.

* * *

С тихим шуршанием облетали с мэллорнов листья, облетали и ложились на плечи Галадриэли и Арвен, стоявшим на холме Керин-Амрот; воспоминания о прошлом и помыслы о грядущем окутывали их.

Подул ветер — свежий, холодноватый восточный ветер — Арвен расправила плечи и подняла голову, невольно касаясь кольца. Смолкли громы битв; пали стены Дол-Гулдура, война с Сауроном окончена — Враг был побеждён, развеялся и пал окончательно. Но злые семена раздора, посеянные им, многие поколения ещё будут выкорчёвывать; и многим поколениям предстоит бороться с тьмой и беречь свет. Галадриэль глядела на Арвен и мысленным взором видела за её плечами то знамя, которое она вышила своими руками в тишине Имладриса — и которое в битве за Гондор развернул Арагорн, король Элессар. О да, долго ещё... никогда, до конца своих дней не сложить им оружия в борьбе с тьмой. Но уже не столько мечом, сколько мудростью и великодушием им надлежит сражаться за род людской, и их детям, внукам и иным потомкам — тоже. Род Лютиэн не прервётся. И для этого рвались сейчас нити в сердцах — печаль прощания звенела в воздухе.

Из дали воспоминаний послышался Галадриэли отзвук песни о том, как родилась из великой музыки Арда... и те строки о появлении людей, какими Финрод дополнил её.

— Финрод полюбил бы и тебя, и Арагорна, — сказала Галадриэль и коснулась щеки Арвен, — и Финарфин. Впрочем, почему — "полюбил бы"? Полюбит, когда мы расскажем о вас.

Арвен взглянула на неё серьёзно и нежно — и в её светлых лучистых глазах сверкнула надежда. Яркая, ясная, упрямая надежда и вера, отчаянная вера в чудо и милость Создателя. Арвен выбрала удел смертных; никто не ведает, что случится с бессмертными, когда настанет последний день Арды. Но долг и честь, дружба и благодарность — и, наконец, любовь связали навеки детей Эру между собою. Кто знает, быть может, чувства эти будут сильнее... сильнее и долговечнее самой Арды? Однажды они воссоединятся. Победа их над Врагом была чудом. Будут и другие чудеса!

Сердце Галадриэль сжалось. Далеко видели её мудрые очи — и она знала, как знал и Эльронд — тяжек будет для Арвен Дар Эру людям, тяжек смертный удел. Сквозь горе и отчаяние, боль утраты, смирение и печаль доведётся ей пройти, прежде чем эта сияющая, отважная надежда вновь озарит её.

Галадриэль и Арвен сошли с холма Керин-Амрот, рука об руку; Галадриэль никогда уж больше не вернулась туда.

* * *

Арвен же пришла в опустевший Лориэн через много-много лет. На руке её уже не было кольца, которое приняла она от Арагорна в этих краях много лет назад; то родовое кольцо отдала она сыну Эльдариону, новому королю Гондора и Арнора. На её руке блестело колечко со светлым цветком-звездой, то кольцо, что надел ей на палец Арагорн в то утро, когда Эльдарион появился на свет. Оно принадлежало только ей и был знаком лишь их любви. Но теперь Арагорн ушёл за границы Времени.

Арвен же вернулась на Керин-Амрот и легла отдохнуть на зелёном холме, где из земли уже пробивались первоцветы. Её глаза закрылись, и дыхание замерло на устах. И тогда навстречу её освободившейся от оков душе вышел из сумрака и тишины благородный и мудрый король Элессар — её любимый Эстель. Он протянул ей руку — и они замерли на миг, приветствуя друг друга после недолгой, последней разлуки; они были прекрасны, и соединялась в них красота юности, доблесть и сила зрелости, и мудрость долгих лет. А затем Арвен и Арагорн навсегда покинули Средиземье, и рука об руку отправились в долгий путь среди звёзд.

На холме Керин-Амрот отцвели последние эланоры и нимфредили. Но род Лютиэн не прервался.

---

1) Некоторые речи, как, например, эта речь Эльронда, взяты из "Сказания об Арагорне и Арвен", читать здесь: http://www.kulichki.com/tolkien/cabinet/vlasteln/aragorn.shtml или тут: https://vk.com/@middle_earth_tolkien-rasshirennoe-skazanie-ob-aragorne-i-arven (компиляция из нескольких текстов)

Вернуться к тексту

2) Отрывок песни о Берене и Лютиэн, перевод Игоря Гриншпуна. Эстель не успел допеть:

— Тинувиэль! — И скорбный клик

Звучал в лесах и облаках...

И светлый рок на землю пал,

И светлый рок ее настиг,

И нежный свет ее мерцал,

Дрожа, у Берена в руках.

Читать полностью здесь: http://www.kulichki.com/tolkien/cabinet/svod/luthien/texts/grinshpn.html

Вернуться к тексту