La Symphony d'Esther (джен)

Подвальная студия. Воздух пропитан маслом скипидара и едва уловимым металлическим привкусом. Вечерами она источала запах мокрой краски и растворителя, но в эту ночь запах был густым и густо ложился на язык, как табачный дым в старых комнатах. Тишина была едва уловимой и разбавляла атмосферу.

Лампочка отбрасывала на стены огромные тени, в которых читалось самообладание и одновременно отвращение. Художница работала вполголоса, пальцы её шевелились быстро, будто кто‑то диктовал штрихи, — холст перед ней был почти целиком чёрный, но в глубине, в том самом тоне, что не давал спать и отзывался холодом в зубах, возникали полунамёки на формы: руки, силуэты, отчётливые линии.

‎

‎  Неожиданно дверь распахивается с оглушительным звуком. Старые петли взвизгнули, и в дверном проеме возник силуэт молодого парня. Он тяжело дышал, его одежда была в беспорядке, а лицо было перекошено морщинами. Он ворвался в её "храм", нарушая гармонию теней своими громкими, бессвязными речами. Парень неотрывно смотрел на творца искусства, источая взгляд пропитанный отчаянием и ненавистью. Его взгляд скользил по её тонким рукам, по холодному лицу, не выражавшему ни страха, ни удивления.

‎

‎  — Ты больна! — выкрикнул он, не давая ей закончить мазок. — Ты творишь из людей картины. Ладно с тобой, но это... ты должна лечиться!

‎

‎  Девушка медленно повернулась к нему, в её взгляде читалось безумие. В руке был зажат длинный, узкий нож для смешивания красок, но в тусклом свете ламп он больше походил на хирургический скальпель. Она мягко улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у обычных людей кровь стыла в жилах, но парень видел её не впервые.

Она слушала его, а внутри нарастало то, чего она никогда до конца не могла контролировать: панический прилив, страсть и удушье, как если бы мир внезапно перестал соответствовать своим стандартам. Воспоминания разрывались и складывались в нечто иное — не смутные кадры, а плотную реальность, где слова парня превращались в угрозу, а угроза — в немедленную опасность. Голос зазвучал не как упрёк, а как приговор к самой её сущности.

‎

‎  — Больна? — переспросила она, с едва уловимым сарказмом, её голос был похож на шелест сухих листьев.

‎

‎ Слова отозвались внутри комнаты эхом, и в них было то, что обрушивало всё. Она застыла, нож в руке невольно дрогнул. Парень шагнул ближе, взгляд его был острым от нарастающего внутри гнева и страха. Он не мог понять, почему близкий ему человек, которого он знал, стал мастером тьмы на холсте. Он искренне не желал девушке зла, а лишь желал помочь от тьмы, медленно пожирающий её разум.

‎

‎ Девушка слушала его, а внутри её нарастало то, чего она никогда до конца не могла контролировать: панический прилив, страсть и удушье, как если бы мир внезапно перестал соответствовать своим стандартам. Воспоминания разрывались и складывались в нечто иное — не смутные кадры, а плотную реальность, где слова парня превращались в угрозу, а угроза — в немедленную опасность. Голос зазвучал не как упрёк, а как приговор к самой её сущности.

‎

‎ Он шагнул ещё ближе, и художница будто увидела перед собой не родного человека, а силуэт, который приходил за ней, чтобы отнять кисти, смыть её работы, вывернуть её нутро наизнанку. Паника оказалась решительнее; взор налился пустотой, старые тени вернулись и со звуком наполнили комнату. Парень уловив опасность попытался отодвинуться, но его движение задело стол с холстами, который сбил с ног. И в эту долю секунды, когда мир повис между вдохом и выдохом, она двинулась.

‎

‎ Рука безмолвно крепче сжала нож, — тот самый, который она безотрывно держала в руке — и рывком бросила его через плече на фигуру, стоящую напротив. Движение было неумышленно-ритуальным, как размах художника, который не задумывается о последствиях. Нож легко вонзился в податливую и мягкую плоть, входя внутрь. Рваные стоны с грохотом разнеслись по мастерской. Его руки взялись за основу, пытаясь вытащить оружие, которое рассекло его сердце. Вгляд был направлен лишь на убийцу, и в нём будто был прямой вопрос: "Почему?". В последний миг глаза покрылись пеленой и тело лишилось сил. Всё прошло быстро и странно плавно, как сцена в зеркальной комнате. борьба, хрип, и затем — тишина.

‎

‎ Девушка отшатнулась на несколько шагов, рука её нервно дрожала. Она смотрела на бездыханное тело, которое недавно было её родным человеком. Убийца не чувствовала ни торжества, ни ужасного проигрыша — лишь пустой, металлический звук, как будто за её ртом застряло слово, которого нельзя было произнести.

‎

‎ В ту же секунду дверной проём покрывает силуэт ещё одного мужчины.

‎ — Эстер..