Саботажник (джен)

Холодной, промозглой, страшной осенью сорок первого мне было семнадцать, и я ещё не мог попасть на фронт, как бы ни рвался.

Меня, первокурсника сельхозакадемии, послали на уборку пшеницы туда, где пока не лязгали гусеницы фашистских танков. Немец пёр стеной, а урожай был ой как нужен захлёбывавшейся кровью стране. И случилось со мною, желторотым неумехой, одно происшествие, навсегда запомнившееся — настолько, что его не смогла стереть из памяти даже фронтовая жизнь и смерть: ведь весной сорок второго я всё-таки стал курсантом артиллерийского училища, а потом сразу отправился в самое пекло войны. Но тот комбайн, после меня наверняка ушедший на слом, я навсегда запомнил.

Много лет спустя эпизод из «Кавказской пленницы», где шофёр пинает свой грузовик, восклицая: «Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса!» — не вызвал у меня смеха, хотя смеялся весь зрительный зал.

Я тоже охаживал выданную мне старую рухлядь сапогом и по косилке-хедеру, и по раме молотилки, и по ходовым колесам. Все ноги отбивал, бывало. Мне казалось, что Старик — так я его назвал — надо мной просто издевается. Вредный лентяй и симулянт, пособник врага — вот кто он для меня был. Саботажник!

Выглядел предвоенный комбайн совсем не так, как современный самоходный агрегат, если вы понимаете вообще, о чём я. Теперь на комбайне работает один человек.

А тогда Пашка-тракторист, такой же зелёный шкет, как и я, — ему только-только сравнялось четырнадцать, — на своём тракторе тащил комбайн вдоль поля, чтобы косилка-хедер захватывала столько колосьев, сколько следует, чтобы не захлебнулась молотилка. А она захлебывалась то и дело. Каждый раз приходилось останавливать проклятый комбайн, чтобы вытрясти, вычистить из косилки забившие её колосья. А если захватывать меньше — барабан начинает грохотать, взвывая о недогрузе, сотрясаться, как в припадке, грозя разнести машину к чертям собачьим. Сбросишь газ — мотор тут же глохнет. На колу мочало — начинай сначала.

Вот потому-то мы с Пашкой и ходили в отстающих. Но не в позоре было дело. Страна ждала урожая, ждала хлеба — на фронте и в тылу. А комбайн у меня такие фортеля выкидывал! Другие косят, ссыпают зерно на ток. А я чувствовал себя саботажником, хотя никто меня не винил — бригадир и без того знал, что выдал мне самый негодный агрегат из имевшихся. Что с меня было взять, городского молокососа? Вот и не шла работа, хоть плачь.

Я и готов был плакать. Особенно когда по хрипящему над МТС репродуктору передали: мол, завтра днём ожидается дождь со снегом. А у нас с Пашкой ни одна деляна толком не скошена! Погниёт пшеница на корню!

И ночь уже надвигается. Бригадир безнадёжно махнул рукой — да и пошёл прочь с нашей деляны. Прожекторов нет для ночной косьбы, придётся рассвета ждать. На тракторе одна битая фара еле горит.

Дождался я тогда, что и Пашка-тракторист убрёл в вагончик, прижался к холодному железному боку Старика и полушёпотом взмолился:

— Не выдай, друг! Утром урожай любой ценой докосить нужно! Ты же наш, советский комбайн, а не пособник фрицев!

Вот до чего я докатился, значит, с комбайном беседую, с машиной, будто с израненным товарищем. Только чую я — под моей дрожащей ладонью холодный металл словно бы потеплел.

Залез я в вагончик, вместе с Пашкой укрылся телогрейкой, и заснули мы.

И снится мне сон. Будто сижу я на своём железном сиденье, как птица на ветке, а комбайн мой дряхлый плывёт по полю. Без трактора!

Стрекочут ножи косилки. Мотовило подводит к ним колосья, и комбайн не давится ими, не захлёбываются. С мягким свистом проскакивают колосья через барабан, отдавая зерно. Наконец-то плывет зерно в бункер.

Но как же так, думаю я во сне, в этом невозможном счастливом сне. Как же мы косим в темноте, а видим, как же это мы без трактора, а движемся? Но эта мысль тут же уходила — ведь работали же!

Сокращается делянка, вот, окружённая стернёй, осталась только узкая полоска нескошенной нивы. Комбайн смолачивает и эту полоску, в бункер льётся последнее зерно.

И тут я просыпаюсь, как от толчка. Озираюсь и вижу, что лежу на брезенте в обнимку с Пашкой-трактористом, а снаружи-то вот-вот дождь со снегом хлынет!

Толкнул я тогда Пашку локтем:

— Пошли, укроем зерно!

Тракторист ни о чём не спрашивал, вот что для меня удивительно. Мы просто взяли брезент из вагончика и, спотыкаясь, почти не разлепляя глаз, не проснувшись толком, тщательно накрыли соломой и брезентом ворох зерна. Потом так же в полусне ушли в вагончик.

На рассвете действительно начался снегопад, потом дождь.

В тот же день меня отозвали в город, и я, как уже говорил, стал курсантом-артиллеристом.

Что это было с комбайном? Я до сих пор не знаю. Но и на войне помню я такие случаи, когда пушка-самоходка вроде как нашему расчёту сама помогала.

Во мне ли было дело?

Вот уж не могу сказать. После войны я уже не комбайнером был, а, закончив наконец сельхозакадемию, стал агрохимиком. И ни с какой техникой дел больше не имел, даже автомобиля у меня до сих пор нету.

Но когда я вижу, как мой внук колдует над своим компьютером, что-то бормоча себе под нос про «танцы с бубном», я вспоминаю тот комбайн.