Основной инстинкт III (гет)

Волнение вкачали в нее до предела, как в воздушный шарик, пока его стенки не стали прозрачными. То, что в качестве идеи представлялось Агате простым шагом, теперь заставило зависнуть в невесомости все ее внутренние органы. С большим облегчением она коснулась ногами земли, не веря, что справилась. Оглянулась через плечо, как будто смогла бы различить свечение портала, но увидела за собой только припорошенный снегом лес.

Да, перемещения обычно рассчитывали и планировали заранее, чтобы не попасть во временной коллапс, но они были рутинным делом. Девушка забыла, что когда-то поначалу испытывала перед ними страх. Все решала привычка. На этот раз Агата отчетливо вспомнила, что однажды именно так она уже умерла.

Здесь была ночь. Глухая, какая и должна быть в деревнях. И тут же стало поразительно спокойно, как в детстве, когда пролезаешь в кровать к родителям и засыпаешь с ними в обнимку. Тревога последними теплыми мурашками разбежалась по телу и затихла.

Агата некоторое время покрутилась на месте, осматривая окрестности, притаптывая снег под собой. Уши мерзли и хотелось в тепло, но она уговаривала себя задержаться еще на лишнюю секунду и еще, чтобы вновь впитать в себя ощущение от этого места. Воздух отдавал сладким вкусом, приторным в первый миг, а затем привычным, так что быстро перестаешь его замечать. Ниже на плато была деревня — это можно было понять по еще проглядывавшим редким горящим окнам и намеченным на снегу теням деревянных строений и опоясывающих их низких заборов. За спиной — она обернулась, проверяя свою память — черные густые ветви высоких елей, стоящих стеной. Куда более пушистых и непроглядных, чем в Калифорнии. Лес отсюда тянулся почти до самой вершины, куда можно было прогуляться за час или два. Но отсюда пика горы не было видно. На фоне елей, если всматриваться, можно было различить высокие темные треугольники крыши дома. Окна не горели, все, кроме одного огромного — в гостиной. Девушка в задумчивости глядела на его отсвет.

Она как будто стояла посреди своего воспоминания, множества из них, тянувшихся чередой. Все они выродились в одно, пожалуй, главное, что накрыло ее с головой. Ей было шестнадцать. Утром предстояло сражение с Мартином. Она пересекла половину острова в поздней ночи, одна, что делала впервые. Выбора не было. Учителя к тому времени считали, что она уже в безопасности — от девушки без сил все равно не было толка в бою. Агата осталась на островах. Она знала, что ученики лишились своего последнего шанса на победу. Знала, что через сутки все они будут мертвы. К такой мысли нельзя было привыкнуть, внутри ее колотило. Она выбрала погибнуть вместе с ними, но сначала — дать бой. Ей нужна была поддержка Адама.

Тогда, как и сейчас, она увидела перед собой треугольные изломы крыши на фоне темного леса и светящееся окно. Как и сейчас, испытала облегчение, что добралась.

Она помнила, как наставник смотрел на нее, понимая, что она идет на верную гибель. В тот день мысли впервые казались ей кристально-ясными. Это было концом ее юности. Она объясняла Адаму, что другого пути для нее нет. Она совершала прыжок в объятия смерти, и он не должен был пытаться ухватить ее за руку. Он сам сделал ее такой. Адам был разбит, но принял ее выбор и передал ей все, о чем она просила. Потом он признался ей, что в ту ночь впервые за двести лет молился. Агата выжила. Мартин пал. Ей было шестнадцать, и весь мир был другим.

Тогда дверь дома была закрыта на замок, и она стучала в нее трижды. На этот раз, чтобы попасть внутрь, Агате оказалось достаточным прокрутить ручку. Странно, что в памяти сохранились и такие мелочи.

Агата сбросила в коридоре ботинки с налипшим на них снегом. Подняла глаза вверх, где сквозь перила можно было видеть дощатый потолок второго этажа. Коттедж был огромен. Когда-то в нем без труда устроились все тринадцать учеников. Но большую часть времени он стоял пустым, в виде исключения размещая в себе хозяина дома. Носки проскальзывали по гладкому, лакированному дереву. Воспоминания тех дней, что она обучалась на островах, стояли под ногами Агаты прочным фундаментом. В них не было трещин противоречивых сомнений в совершенных поступках и принятых решениях. То, как она действовала тогда, было верхом безрассудства, но зато не приходилось заключать сделок с совестью. «Безумству храбрых поем мы славу!»

Во всем множестве комнат горел лишь один источник света: большой камин в гостиной внизу. Его отблеск тянулся по ковру дорожкой между двух кресел, только краем освещая расположившуюся в одном из них фигуру.

Адам сидел так, чтобы смотреть не в сторону огня, а от него, сквозь темные, во всю четырехметровую стену окна, ничем не занавешенные. Вид выходил на деревню, от которой дом был обособлен, и уплывал дальше, в едва обозримый в ночи простор, разбиваемый пляшущими отражениями пламени. В образе наставника легко было уловить сходство с мрачной горгульей с готического собора.

— Ты рисковала, решив отправиться сюда.

Без приглашения Агата прошла к свободному креслу и залезла в него с ногами, стараясь не обращать внимания на горевший за ее спиной камин.

Адам в этих землях был на своем месте, тем наставником, образ которого она всегда держала в голове. Его темные, отросшие волосы были зачесаны назад, профиль был острым, ни чуть не изменившимся за десять лет — как выгравированная в стеклянном кубе объемная картинка. Переведя дыхание, Агата обхватила ладонью свою лодыжку, чувствуя сквозь мягкий носок напряжение в мышцах, и заговорила:

— Мне и было страшно сделать шаг в портал. Что, признаться, странно, учитывая мои обстоятельства.

— Ты возомнила, что страх больше не для тебя? — Адам усмехнулся открыто и надменно. Все в лучших традициях.

— Это ты научил меня, что страх не имеет значения, — парировала девушка. Пламя за ее спиной прожорливо поглощало полено, издавая при этом довольный треск. А ладони после мороза в тепле будто горели.

— Все еще жалею об этом, — отметил Адам, медленно повернув голову.

Свет пламени от линии подбородка поднялся к его резко очерченным скулам, но не добрался до глаз. Они всегда таились где-то в бескрайней темноте. Агата улыбнулась его тону, радуясь, что еще остался кто-то, с кем она могла легко и прямо говорить.

Адам знал, кто она и что совершила. По какой-то причине, это ничего для него не изменило. Она поджала губы. Пора было переходить к делу. Как бы она ни пыталась этого избежать, ее мысли неминуемо проскальзывали вниз глубокой ямы, возвращая ее к сути ее визита:

— Ты ни разу не упомянул, что нашел меня на две недели позже, чем произошел пожар в моем доме.

Наставник кивнул, подтверждая, и печаль затенила его по-прежнему улыбающиеся глаза.

— Ты знал с самого начала? — спросила девушка тоном, от которого учитель не смог бы уклониться.

Адам переложил руку на подлокотнике кресла, крепко обхватывая его пальцами. Заговорил, заметно против своей воли:

— Все ждали, что если ты погибнешь, то переродишься наставником на островах. Джордан начал мечтать об уходе на покой, — на этих словах Адам усмехнулся, но вновь быстро изменился в выражении лица.

Он говорил медленно и непривычно много. Беседы между наставником и ученицей случались не часто, но на этот раз он сделал исключение:

— Когда я нашел тебя в снегу всю в крови, то все еще думал, что так оно и есть. Хоть до нас уже дошли слухи о пожарах и объявившемся демоне. Когда выхаживал тебя от ранений, я понимал, от чего тебя лечу. Мне были хорошо знакомы... твои симптомы. Но я продолжал уверять себя, что это лишь схожие проявления разных болезней. Скрывал тебя ото всех, потому что "ты еще слишком слаба, и так безопаснее". Прошел месяц, прежде чем я признался себе, что на самом деле с тобой происходит.

Его большой палец обводил узор завитка на обивке кресла. Девушка не торопилась перебивать его, зная, что пока Адам в таком расположении духа, он многое может рассказать ей, но стоит прервать его неудачной фразой — он умолкнет и примется с тщательностью выбирать новые слова.

— Я принялся расследовать пожары, чтобы понять, как такое могло с тобой случиться. Пока не узнал, что одним из погибших был вор духов. Тогда все встало на места, хоть и радости от этого мне было мало.

Агата покачала головой. Адам говорил о всем случившемся не тем тоном, который она представляла. Он реагировал как-то неправильно, таким образом, что не укладывался у нее в голове, и поэтому она спросила прямо:

— Почему ты, все зная, все равно продолжал защищать меня?

Адам перевел на нее серьезный взгляд, в котором, к своему удивлению, Агата увидела осуждение:

— Почему? — переспросил он. — Ты забыла, кто я? Я заботился о ком-то только потому, что это было важно для тебя. Мне все равно, что ты сотворишь. Спали ты полмира или разрушь Вселенную, мне не было бы до этого дела. Я знаю тебя. Я бы остался смотреть на тебя на этих осколках и ждать, пока ты поднимешься вновь. Я стал бы свидетелем того, как ты возродишься и отстроишь весь этот мир заново. Наблюдать сей процесс стало бы для меня честью. Мне не присуща человеческая мораль, Агата. Я смотрю на вещи с точки зрения вечности. Ты важна. Ты — доказательство того, что возрождение возможно.

Он оторвался от кресла, склоняясь в ее сторону, при этом с силой упершись рукой в подлокотник:

— Окунись в самый ад — я встречу тебя на другой его стороне с фанфарами, ты же это знаешь.

Агата задержала дыхание, слушая его. Речи Адама иногда пугали ее, и не все взгляды вечности она разделяла. Но если за что-то она и зацепилась в его словах, так это за надежду — точно схватила ладонью лезвие меча. По общему поверью, пути назад из тьмы не существовало. Когда человек совершал убийство и становился вором духов, его сила навсегда обретала черный цвет и носила только разрушительный характер. Адам рассуждал иначе. Он почему-то допускал, что в Агате сможет вновь пробудиться свет. А спорить с учителем было бесполезно. Чудовищно, если подумать. Она могла бы со временем смириться с тем, что отныне и во веки веков проклята. Теперь же придется бороться из-за этой убежденности Адама.

— Что, ты уже выискивала способы, как разделаться с собой? — его вопрос прозвучал словно из чистого любопытства.

Девушка кратко кивнула:

— Я говорила с Дином…

— Перепугала бедного Винчестера, — хмыкнул Адам снисходительно. — Зачем же ты так с ним?

Агата пожала плечами. Все, что в ее голове звучало безнадежно-серьезным, Адам произносил с насмешкой. Она перевернулась в кресле набок, так что ее щека прижалась к спинке, и смотреть на учителя стало проще:

— Нужно найти способ остановить меня, если я потеряю контроль.

— Попробуешь утопиться или выстрелить себе в голову — не поможет, — констатировал Адам, подобно врачу. — Ты избавишься только от своего тела, но выпустишь на свободу дух. Тогда всем нам точно придет конец. Если Винчестеры не обзаведутся знакомым ангелом, что решит бросить тебе вызов, тебе со смертью еще долго не доведется встретиться.

— Ангелы существуют? — брови Агаты изогнулись, выражая сомнение.

— Я не встречал.

Адам произносил слова со странной веселостью. Как будто это было его любимой темой для разговора, которую до этого ни с кем не удавалось обсудить.

— Так что заканчивай искать для себя простой путь. Смерти недостаточно для искупления грехов. Мы прокляты все помнить, каждое свое преступление. И за каждое из них нам предстоит расплачиваться собственной болью, потом и кровью. В этом и есть суть участи демона. Никто не отпустит тебя так просто переродиться, пока ты не усвоишь урок.

Глаза Агаты округлились от ужаса. Адам будто читал ей пророчество, от которого ей сделалось сильно не по себе. Она не была готова к такой смене его тона, а он продолжил:

— Ты знаешь, как тяжело тебе давалось восстановление одного твоего тела. Вообрази теперь, сколько придется лечить душу.

Агата опустила лицо. Цветочный узор на обивке кресла расплывался перед глазами. Она поковыряла ее ногтем, пытаясь скрыть, что внутри у нее все трепетало. Грубая, шероховатая ткань раздражала подушечки пальцев, и это вызывало ощущение, хоть какое-то телесное чувство в противовес вопящей внутри пустоте:

— Я расправилась с Нейтом. Как я могу это отпустить? Чем я вообще за это расплачусь?

Ей показалось, что слова отдались в ее душе недостаточной болью — глухо, как в вате. Как будто приелись и не дали должного эффекта. Она повторила их про себя с большим нажимом, точно пыталась проткнуть руку гвоздем.

— Тебе придется простить себя.

— Такое невозможно простить.

Голос тихо пронесся по горлу, разъедая небо. Молчание было справедливым ответом. Тут не попросишь о снисхождении.

Скрипнули половицы. Краем глаза девушка заметила, как наставник поднялся со своего места и направился в сторону камина. Туда, где она не смогла бы приблизиться к нему. Даже наблюдать за его новым положением из кресла было непростой задачкой, и Агате пришлось извернуться, чтобы видеть его — все равно только со спины.

— Тогда как ты простила меня? — жестко спросил Адам, тоном ниже, чем привычно звучал его голос. — Почему не припоминаешь мне мои преступления?

Он начал терять контроль над собой, что случалось с ним редко. Агата заметила это сразу только потому, что хорошо знала своего учителя. Для других он бы выглядел сейчас пропитанным ледяным безразличием:

— Тебе известно, что я сделал однажды.

Агата поняла, о чем он заговорит. Запретная тема. То, с какой осторожностью он избегал ее обычно, сделало ее самой подходящей в этот момент:

— Маленькая девочка спасалась бегством и случайно наткнулась на меня на замерзшем озере. Остановилась как вкопанная, завидев меня, и я рассмотрел ее крошечное лицо. Я заставил лед треснуть под ее ногами, так что она мгновенно ушла под открывшуюся темную воду. А затем я вновь срастил воедино ледяную корку, и ей пришлось биться под ней.

Агата поежилась. Она это помнила. Обжигающий холод озера. Маленькие пальцы, бессильно проскальзывающие по льду. Тень, подрагивающая над поверхностью воды. Насколько это было возможно, девушка старалась скрыть, что ей сделалось от этих воспоминаний не по себе. Адаму не следовало этого замечать.

— Я стоял там и смотрел за ее борьбой за жизнь. Это было интересно. Я хотел знать, сколько она продержится. Что попробует предпринять, чтобы себя спасти? Когда поймет, что все попытки тщетны? Я был просто голоден до чужой боли.

Адам прервался. Его голос надломился на последних словах: он не смог справиться с отвращением к самому себе.

— Ты вытащил ее из воды… — напомнила Агата мягко.

— Да, потому что эта глупая, продрогшая девчонка, когда у нее не осталось кислорода и никакой надежды, думала не о себе. Она глядела на меня сквозь лед и жалела меня. Она жалела демона, представляя, какую цену мне придется заплатить за совершенное. Последние секунды жизни, а она испытывала не страх или злость, а сострадание. Я такого и вообразить не мог.

Адам остановился, давая себе передышку. Агата могла различать его состояние только по движениям плеч, но она и так прекрасно знала, что он чувствует.

— Капля чужого, немотивированного сочувствия. Вот и все, что было нужно. Я двести лет был демоном, а это изменило меня. После ее взгляда возврата уже не было. Я начал платить — кровью, постоянной болью и годами раскаяния и кошмаров за все, что делал. Я все еще плачу.

— В чем же твое наказание? — спросила Агата глухо. — Мы никогда не говорили об этом. Я знаю, что ты не сближаешься с людьми… Потому что прежде твоей страстью было манипулировать возлюбленными и доводить их до гибели. В этом суть?

Адам печально усмехнулся. Ощущалось, как его боль вытекает из застарелых ран, но вместе с тем они очищались от гноя и могли исцелиться в будущем:

— Я наказан уже третью жизнь присматривать за той спасенной девчонкой, — сказал он просто. — Как видишь, не слишком успешно. Пожалуй, не стоило вытаскивать тебя.

Агата тоже улыбнулась, вкусив его иронии, и прикрыла глаза. Она понимала его. Он понимал ее. Это казалось чудом при всех пережитых ими обстоятельствах. Адам повторил:

— Если ты простила меня, то должна простить и себя, — его голос вновь вернул свою твердость, и Адам подступил к девушке на несколько шагов. — Ты помогла мне остановиться. Тебе помог Нейтан, что стоило ему жизни. Не сомневайся, он горд собой. Мне потребовалось несколько сотен лет, чтобы унять свою жажду, ты справилась значительно быстрее. Во многом — благодаря ему.

Агата вернулась к обычному положению в кресле, свешивая ноги вниз и слегка покачивая ими. Прижалась затылком к спинке. Она могла окидывать взглядом всю комнату через отражения в темных окнах. Девушка видела обе их с учителем фигуры. И даже ловила на себе его темный, пронзительный взгляд:

— Твоя нынешняя жизнь — его последний дар для тебя. И тебе придется с благодарностью его принять.

— Он мог бы выбрать и что-нибудь получше, — фыркнула девушка и закрыла глаза.