Начать сначала (гет)

Май 2005 года

Виски кончился, а вместе с ним кончилась и способность чувствовать вкус.

Джордж смотрел на пустую бутылку, стоящую на столе, и не мог вспомнить, когда он успел её открыть. Вечер распадался на обрывки: вот он стоит в магазине, смотрит на полку, из-за которой они с Фредом когда-то спорили до хрипоты; вот он аппарирует домой, хотя ноги не слушаются; вот Анджелина смотрит на его руки, сложившие салфетку треугольником — так, как это делал брат. А дальше была темнота, в которую он проваливался, стоило только закрыть глаза. Он и не закрывал — боялся, что не сможет открыть снова.

Руки всё ещё дрожали, когда он поставил стакан на стол. Остатки огневиски пролились на рубашку, пропитали ткань, и теперь от него пахло так, будто он купался в этом дерьме. Анджелина, наверное, учует... Или не учует — ей всё равно, ей всегда было всё равно, он знал об этом. Ей было важно только одно: чтобы он вовремя приходил домой, вовремя ужинал, вовремя улыбался на семейных обедах. Чтобы всё выглядело так, как надо.

Джордж пьяно усмехнулся, и усмешка вышла кривой, незнакомой.

«Как надо». Для кого? Для матери, которая так и не пережила смерть одного сына и теперь цепляется за второго, как за соломинку? Для Анджелины, которая вышла за него, потому что не смогла выйти за Фреда, и ненавидела его, не скрывая? Для всех этих людей, которые смотрели на него и видели того, кто остался в Большом зале с улыбкой на лице?

Он нашарил в ящике стола вторую бутылку — ту, которую зачем-то прятал, надеясь обойтись одной — и откупорил её, даже не глядя.

---

Сегодня он снова задержался в магазине допоздна.

Он всегда задерживался, потому что магазин был единственным местом, где он ещё чувствовал себя... Нет, не живым, но хотя бы «своим». Когда-то здесь было тесно от покупателей, звенел смех, Фред что-то кричал из подсобки, и воздух дрожал от смеха и шуток. Здесь Фред всё ещё был рядом — в пыли, которую Джордж перестал вытирать, в скрипе половиц, в тишине, которая раньше звенела от их голосов.

Он провёл пальцами по полке у выхода, и пыль осталась на подушечках. Раньше он бы не позволил ей осесть на этом месте. Раньше он вообще много чего не позволял — а теперь магазин, некогда полный смеха, был просто пыльным хранилищем былой славы, хоть и продолжал работать вопреки всему.

Джордж закрыл магазин, когда на Лондон опустились сумерки. Он делал это каждый вечер уже пять лет: проверял замки, гасил свет, окидывал взглядом витрину и каждый раз надеялся, что завтра будет легче — но легче не становилось, никогда не становилось. Он поправил вывеску, которая когда-то была его гордостью, а теперь вызывала только щемящее чувство тоски — и стоял так, не в силах аппарировать, потому что знал: дома его ждёт тишина. Такая острая, щемящая тишина, которая бывает только там, где двое людей живут под одной крышей и не слышат, не любят, не хотят друг друга. Уличные часы отсчитывали минуты так безучастно, что это казалось Джорджу почти издевательством: время шло, а он всё так же стоял рядом с магазином и не знал, зачем ему это время нужно.

Он заставил себя аппарировать только с третьей попытки.

---

В прихожей было темно. Он не стал зажигать свет, потому что знал этот дом наизусть: все углы, все скрипучие половицы, тени, которые отбрасывали шторы на рассвете. В гостиной на каминной полке стояла колдография с их свадьбы, где они с Анджелиной стояли рядом, не касаясь друг друга и не улыбаясь. А в спальне у Анджелины висел портрет Фреда — неживой, заказанный у лучшего художника, очень реалистичный — как напоминание о том, что она никогда, ни на минуту не переставала его любить.

Анджелина сидела за столом, скрестив руки на груди и глядя в стену, и свет торшера выхватывал из темноты её профиль — напряжённый, застывший, бесконечно чужой. Джордж сел напротив, чувствуя её глухое раздражение и обиду, и на секунду прикрыл глаза.

— Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал виновато. — Прости. Дела.

Она дёрнула плечом, не отвечая, и взмахом руку подвинула к нему тарелку.

Они ужинали молча. Джордж жевал остывшее мясо и не чувствовал вкуса — хотя оно наверняка было вкусным, потому что готовила Анджедина потрясающе, но сейчас не вызывало в нём ничего, кроме желания поскорее доесть и уйти наверх. Анджелина ковыряла вилкой салат, глядя в окно, за которым уже была ночь, и этот ужин наверняка прошёл бы также, как все остальные.

А потом Джордж, не глядя, поправил салфетку.

Он не знал, зачем это сделал. Пальцы сами сложили ткань треугольником, ровно посередине — так, как это всегда делал Фред. Джордж понял, что сделал, только когда заметил, как Анджелина смотрит на его руки — так, словно увидела в этом простом жесте что-то очень шокирующее.

Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать — он видел это по тому, как напряглись её плечи, как она сжала пальцы в кулак, как блеснули слёзы на глазах. Но она промолчала, только выдохнула, закрыв глаза, отодвинула тарелку и вышла, хлопнув дверью.

Джордж остался сидеть. Он смотрел на салфетку и думал о том, что в мае Анджелина всегда становится ранимой. В мае они оба становятся ранимыми. Потому что май напоминает о том, что было — и о том, чего больше не будет.

Он поднялся в кабинет, налил виски и сел в кресло.

---

Вторая бутылка тоже подходила к концу.

Джордж смотрел на свои руки, на обручальное кольцо, которое ненавидел, но не снимал, и думал о завтрашнем дне. Суббота. Традиционный ужин в «Норе». Мать будет смотреть на него с надеждой, а отец — с тревогой. Анджелина будет обнимать его за шею и рассказывать о квиддиче, показывая всем, что они счастливы. Он будет улыбаться, шутить, делать вид, что всё в порядке.

Это была маска, и он носил её так долго, что уже забыл, какое у него лицо под ней.

Джордж налил снова, проливая напиток мимо стакана. Огневиски обжигал горло, но не приносил облегчения, только делал боль тупой, позволял на время забыться, не думать о своей жизни, такой никчёмной, такой ненужной, такой пустой. Он допил и отставил стакан в сторону, зная, что завтра ему снова будет плохо, откинулся в кресле и закрыл глаза.

И моментально провалился в сон, так и не допив вторую бутылку.

* * *

«Нора» встретила его привычным гулом.

Джордж переступил порог, и звуки навалились сразу: детский визг, звон посуды, мамин голос, перекрывающий всё остальное. Каждый звук отдавался пульсацией в висках, и он на секунду зажмурился, делая вид, что поправляет воротник.

— Джордж! — мать шла к нему, сияющая, с распростёртыми объятиями. В её волосах уже появилась седина, морщины собрались в уголках глаз, но держалась она бодро — так, как умеют держатся женщины, пережившие войну и похоронившие детей. — А мы вас уже заждались!

Она обняла его, и он почувствовал запах её духов, которыми она пользовалась всю жизнь, и это было почти невыносимо. Потому что они напоминали о детстве, о Фреде, о той жизни, которой больше никогда не будет.

— Ты бледный, — сказала Молли, отстраняясь и вглядываясь в его лицо с тревогой. — Не высыпаешься?

— Всё в порядке, мам, — улыбнулся он, стараясь, чтобы его голос звучал бодро. — Просто очень много работы.

Она кивнула, но задержала взгляд на его лице чуть дольше, чем нужно. Потом Молли увидела Анджелину, которая вошла следом, и её лицо просветлело — та была её любимой невесткой, единственной, кого Молли приняла сразу и безоговорочно.

— Анджелина, милая! — Они обменялись поцелуями, и Джордж отошёл к окну, пока мать уводила его жену на кухню. Гул в голове усилился. Он забыл выпить зелье от похмелья, но теперь уже ничего не поделаешь — не просить же его у матери?.. Хотя, пожалуй, это и к лучшему: пусть боль в висках напоминает, что он ещё зачем-то жив.

Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с тыквенным соком, и смотрел на сад, на Перси, который возился с дочками, на Гарри, который подкидывал Джеймса, на Гермиону и Джинни — беременных, одинаково держащих руки на животах — и думал о том, что все они живут, радуются, заводят детей, а он просто здесь присутствует, как старая декорация, не вписывающаяся в их новый, светлый, жизнерадостный мир.

* * *

— И мы имеем неплохие шансы в этом сезоне взять кубок!

Анджелина обнимала его за шею, рассказывая о квиддиче, а Джордж машинально держал её за талию, чувствуя, как немеют пальцы, и кивал в такт её словам, не слыша ни одного — они давно сливались в один фоновый шум, на который перестаёшь обращать внимание, потому что иначе сойдёшь с ума.

Мать подошла, когда Анджелина отошла к Гермионе, а Джордж снова засмотрелся на бегающих по поляне племянников.

— Жду не дождусь момента, когда здесь будут играть и ваши дети, — мягко сказала Молли, глядя на него с нежностью. — Анджелина будет прекрасной матерью.

— Может быть, однажды мы решимся, — чуть кривовато улыбнулся Джордж, но его руки непроизвольно сжались в кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони.

Больше всего на свете он боялся беременности Анджелины. Боялся так, что при одной мысли об этом сердце пропускало удар. К счастью, она сама сказала после свадьбы, что не хочет детей ещё лет десять — и Джордж научился не думать об этом. Не сейчас. Может быть, она никогда не захочет, и однажды эта тема сама собой сойдёт на нет — в конце концов, Чарли тоже не торопится становиться отцом, чем он хуже?..

Мать горько улыбнулась, погладила его по плечу и ушла накрывать на стол, а Джордж остался стоять, чувствуя, как боль в ладонях понемногу отпускает, и на смену ей приходит привычная, тупая пустота.

* * *

После ужина, когда гости начали расходиться, его перехватил Гарри.

— Джордж, мы можем поговорить минутку? — спросил он, извиняюще улыбаясь Анджелине. Та отмахнулась и пошла в гостиную — говорите, мол, что мне ваши секреты...

Они с Гарри вышли на улицу, к калитке. Вечерняя прохлада ударила в лицо, и Джордж на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь тем, что голова перестала раскалываться. Из «Норы» доносились приглушённые голоса, звон посуды, смех, а в воздухе уже отчётливо пахло приближающимся летом.

— Ты как? — осторожно спросил Гарри, поправляя очки — знакомый жест, выдающий его волнение.

— Нормально, — ответил Джордж, не глядя на него. — Чего хотел?

Гарри помолчал секунду, словно решая, с чего начать, а потом заговорил — быстро, как будто боялся, что Джордж передумает слушать:

— Мы расследуем дело о контрабанде магических артефактов, серьёзное, с жертвами. И ты очень нужен нам в качестве эксперта по поставкам, в том числе, международным... И неофициальным.

Джордж замер, удивлённо распахнув глаза.

— Мы не возим контрабанду, Гарри, — рассмеялся он — Джордж не был святым человеком, но уж в чём-чём, а в этом он точно не был замешан.

Поттер нетерпеливо тряхнул головой:

— Да нет же, я не об этом! Но ты знаешь столько каналов поставки, сколько не знаем мы — и ты мог бы быть нам очень полезен. Я говорил с Роном, но...

Джордж покачал головой:

— Я не аврор, Гарри. От меня вряд ли будет толк в твоём деле.

— Я знаю, — упрямо ответил Поттер. — Мне и не нужен аврор. Мне нужен человек, который знает все лазейки, все серые схемы. Я же помню, как вы начинали, и знаю, что ты знаком... Со многими. Я не прошу тебя расследовать это дело — достаточно просто поделиться опытом, посмотреть документы... Ты нужен мне, — он многозначительно выделил голосом это «нужен».

Джордж отвернулся и посмотрел на огни в окнах «Норы». За одним из них мать мыла посуду, за другим Анджелина разговаривала с Джинни. Они жили своей жизнью, и ему уже давно не было в ней места. Может, хоть это дело даст ему повод чувствовать себя живым?

— Ладно, — сказал он, выдохнув. — Что надо делать?

— В понедельник в десять утра совещание в Министерстве, и я буду рад, если ты придёшь, — мягко улыбнулся Гарри. — Там я расскажу подробности. Будут все, кто задействован в деле, и ты как раз сможешь рассказать о том, что знаешь.

Джордж кивнул и уже хотел попрощаться, но тут Поттер вдруг положил руку ему на плечо.

— Подожди. Я должен тебя предупредить. — виновато сказал он и сделал паузу, словно собираясь с духом. Джордж замер, чувствуя, что Гарри неспроста замешкался. — Главный приглашённый эксперт по делу — Грейс Уэйн. Она вчера приехала из Европы...

Джордж почувствовал, что его мир рушится — земля под ногами качнулась, звуки вдруг стали глухими, будто его накрыло толщей воды. Гарри говорил что-то ещё — про её специальность, про европейский опыт, который был им так важен, — но слова теряли смысл, не долетая до сознания. Джордж слышал только шум крови в ушах и своё дыхание, которое вдруг, кажется, стало слишком громким, слишком частым и сбитым. Похмелье, мучающее его с утра, только усугубляло ситуацию, не давая собраться с мыслями и взять себя в руки.

Он ничего не слышал о Грейс пять лет. Он заставил себя не думать, не вспоминать, не чувствовать, но вот она появилась снова, и весь его мир, выстроенный с таким трудом, рассыпался, как карточный домик. Он чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, что-то сжалось, и на секунду ему показалось, что он сейчас задохнётся — не от горя, нет — от того, что её имя всё ещё имело над ним такую власть.

— Джордж? — голос Гарри доносился будто издалека, сквозь вату. — Ты в порядке?

Он почувствовал, как Поттер взял его под локоть, и это немного его встряхнуло. Джордж выдохнул, чувствуя, как дрожат его руки, и усилием воли заставил себя посмотреть на Гарри.

— Всё в порядке, — ответил он. — Спасибо, что предупредил. Я... — он сбился, но тут же тряхнул головой, не желая показывать эмоции: — Мне пора.

И, не прощаясь, развернулся к дому — но стоило ему сделать шаг, как ноги подкосились, как будто кто-то сделал ему подсечку. Гарри снова подхватил его, и на секунду Джордж позволил себе опереться на его плечо — всего на секунду, но этого было достаточно.

— Ты точно в порядке? — обеспокоенно спросил Поттер, оглядываясь в сторону «Норы».

— Да. — Джордж высвободил руку, злясь на себя за эту слабость. — Правда, всё хорошо, просто устал. Неделя выдалась сложная.

Гарри покачал головой, но ничего не ответил.

* * *

Дома Джордж сразу поднялся в кабинет.

Анджелина что-то спросила у него про разговор с Гарри — он не расслышал вопроса, да и, говоря откровенно, не очень и хотел в него вникать — просто ответил что-то невнятное про работу и, торопясь, закрыл за собой дверь. И только тогда позволил себе выдохнуть — но легче не стало, потому что новость навалилась на него, оглушая и выбивая почву из-под ног.

Он добрался до стола, упал в кресло и потянулся к стоящей на столе бутылке. Напиток привычно обжёг горло, но паника не отступала — она только разрасталась, сжимая лёгкие, лишая воздуха, заставляя прикладывать усилия к тому, чтобы сделать вздох. Он пил, не чувствуя вкуса, не чувствуя ничего, кроме этого липкого, всепоглощающего ужаса. Джордж знал, что ему ничего не поможет, и закусил губу, пытаясь сдержать слёзы. Мерлин, ну почему сейчас?..

Он не помнил, сколько выпил. Помнил только, что в какой-то момент виски кончился, а он всё сидел, сжимая в пальцах пустой стакан, и смотрел в стену.

В носу вдруг вспыхнул запах лотоса — её запах, тот самый, который он вдыхал сотни раз. Джордж с силой прижал ладонь к лицу, пытаясь прийти в себя, и помотал головой. Что это было — наваждение? Или память была сильнее его воли?..

Джордж закрыл глаза, и темнота накрыла его с головой.

Последнее, что прорезалось сквозь неё, была мысль, острая, как лезвие: понедельник. Послезавтра понедельник.

Послезавтра он снова увидит её.