Начать сначала (гет)

Май 2005 года

Виски кончился, а вместе с ним кончилась и способность чувствовать вкус.

Джордж смотрел на пустую бутылку, стоящую на столе, и не мог вспомнить, когда он успел её открыть. Вечер распадался на обрывки: вот он стоит в магазине, смотрит на полку, из-за которой они с Фредом когда-то спорили до хрипоты; вот он аппарирует домой, хотя ноги не слушаются; вот Анджелина смотрит на его руки, сложившие салфетку треугольником — так, как это делал брат. А дальше была темнота, в которую он проваливался, стоило только закрыть глаза. Он и не закрывал — боялся, что не сможет открыть снова.

Руки всё ещё дрожали, когда он поставил стакан на стол. Остатки огневиски пролились на рубашку, пропитали ткань, и теперь от него пахло так, будто он купался в этом дерьме. Анджелина, наверное, учует... Или не учует — ей всё равно, ей всегда было всё равно, он знал об этом. Ей было важно только одно: чтобы он вовремя приходил домой, вовремя ужинал, вовремя улыбался на семейных обедах. Чтобы всё выглядело так, как надо.

Джордж пьяно усмехнулся, и усмешка вышла кривой, незнакомой.

«Как надо». Для кого? Для матери, которая так и не пережила смерть одного сына и теперь цепляется за второго, как за соломинку? Для Анджелины, которая вышла за него, потому что не смогла выйти за Фреда, и ненавидела его, не скрывая? Для всех этих людей, которые смотрели на него и видели того, кто остался в Большом зале с улыбкой на лице?

Он нашарил в ящике стола вторую бутылку — ту, которую зачем-то прятал, надеясь обойтись одной — и откупорил её, даже не глядя.

---

Сегодня он снова задержался в магазине допоздна.

Он всегда задерживался, потому что магазин был единственным местом, где он ещё чувствовал себя... Нет, не живым, но хотя бы «своим». Когда-то здесь было тесно от покупателей, звенел смех, Фред что-то кричал из подсобки, и воздух дрожал от смеха и шуток. Здесь Фред всё ещё был рядом — в пыли, которую Джордж перестал вытирать, в скрипе половиц, в тишине, которая раньше звенела от их голосов.

Он провёл пальцами по полке у выхода, и пыль осталась на подушечках. Раньше он бы не позволил ей осесть на этом месте. Раньше он вообще много чего не позволял — а теперь магазин, некогда полный смеха, был просто пыльным хранилищем былой славы, хоть и продолжал работать вопреки всему.

Джордж закрыл магазин, когда на Лондон опустились сумерки. Он делал это каждый вечер уже пять лет: проверял замки, гасил свет, окидывал взглядом витрину и каждый раз надеялся, что завтра будет легче — но легче не становилось, никогда не становилось. Он поправил вывеску, которая когда-то была его гордостью, а теперь вызывала только щемящее чувство тоски — и стоял так, не в силах аппарировать, потому что знал: дома его ждёт тишина. Такая острая, щемящая тишина, которая бывает только там, где двое людей живут под одной крышей и не слышат, не любят, не хотят друг друга. Уличные часы отсчитывали минуты так безучастно, что это казалось Джорджу почти издевательством: время шло, а он всё так же стоял рядом с магазином и не знал, зачем ему это время нужно.

Он заставил себя аппарировать только с третьей попытки.

---

В прихожей было темно. Он не стал зажигать свет, потому что знал этот дом наизусть: все углы, все скрипучие половицы, тени, которые отбрасывали шторы на рассвете. В гостиной на каминной полке стояла колдография с их свадьбы, где они с Анджелиной стояли рядом, не касаясь друг друга и не улыбаясь. А в спальне у Анджелины висел портрет Фреда — неживой, заказанный у лучшего художника, очень реалистичный — как напоминание о том, что она никогда, ни на минуту не переставала его любить.

Анджелина сидела за столом, скрестив руки на груди и глядя в стену, и свет торшера выхватывал из темноты её профиль — напряжённый, застывший, бесконечно чужой. Джордж сел напротив, чувствуя её глухое раздражение и обиду, и на секунду прикрыл глаза.

— Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал виновато. — Прости. Дела.

Она дёрнула плечом, не отвечая, и взмахом руку подвинула к нему тарелку.

Они ужинали молча. Джордж жевал остывшее мясо и не чувствовал вкуса — хотя оно наверняка было вкусным, потому что готовила Анджедина потрясающе, но сейчас не вызывало в нём ничего, кроме желания поскорее доесть и уйти наверх. Анджелина ковыряла вилкой салат, глядя в окно, за которым уже была ночь, и этот ужин наверняка прошёл бы также, как все остальные.

А потом Джордж, не глядя, поправил салфетку.

Он не знал, зачем это сделал. Пальцы сами сложили ткань треугольником, ровно посередине — так, как это всегда делал Фред. Джордж понял, что сделал, только когда заметил, как Анджелина смотрит на его руки — так, словно увидела в этом простом жесте что-то очень шокирующее.

Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать — он видел это по тому, как напряглись её плечи, как она сжала пальцы в кулак, как блеснули слёзы на глазах. Но она промолчала, только выдохнула, закрыв глаза, отодвинула тарелку и вышла, хлопнув дверью.

Джордж остался сидеть. Он смотрел на салфетку и думал о том, что в мае Анджелина всегда становится ранимой. В мае они оба становятся ранимыми. Потому что май напоминает о том, что было — и о том, чего больше не будет.

Он поднялся в кабинет, налил виски и сел в кресло.

---

Вторая бутылка тоже подходила к концу.

Джордж смотрел на свои руки, на обручальное кольцо, которое ненавидел, но не снимал, и думал о завтрашнем дне. Суббота. Традиционный ужин в «Норе». Мать будет смотреть на него с надеждой, а отец — с тревогой. Анджелина будет обнимать его за шею и рассказывать о квиддиче, показывая всем, что они счастливы. Он будет улыбаться, шутить, делать вид, что всё в порядке.

Это была маска, и он носил её так долго, что уже забыл, какое у него лицо под ней.

Джордж налил снова, проливая напиток мимо стакана. Огневиски обжигал горло, но не приносил облегчения, только делал боль тупой, позволял на время забыться, не думать о своей жизни, такой никчёмной, такой ненужной, такой пустой. Он допил и отставил стакан в сторону, зная, что завтра ему снова будет плохо, откинулся в кресле и закрыл глаза.

И моментально провалился в сон, так и не допив вторую бутылку.

* * *

«Нора» встретила его привычным гулом.

Джордж переступил порог, и звуки навалились сразу: детский визг, звон посуды, мамин голос, перекрывающий всё остальное. Каждый звук отдавался пульсацией в висках, и он на секунду зажмурился, делая вид, что поправляет воротник.

— Джордж! — мать шла к нему, сияющая, с распростёртыми объятиями. В её волосах уже появилась седина, морщины собрались в уголках глаз, но держалась она бодро — так, как умеют держатся женщины, пережившие войну и похоронившие детей. — А мы вас уже заждались!

Она обняла его, и он почувствовал запах её духов, которыми она пользовалась всю жизнь, и это было почти невыносимо. Потому что они напоминали о детстве, о Фреде, о той жизни, которой больше никогда не будет.

— Ты бледный, — сказала Молли, отстраняясь и вглядываясь в его лицо с тревогой. — Не высыпаешься?

— Всё в порядке, мам, — улыбнулся он, стараясь, чтобы его голос звучал бодро. — Просто очень много работы.

Она кивнула, но задержала взгляд на его лице чуть дольше, чем нужно. Потом Молли увидела Анджелину, которая вошла следом, и её лицо просветлело — та была её любимой невесткой, единственной, кого Молли приняла сразу и безоговорочно.

— Анджелина, милая! — Они обменялись поцелуями, и Джордж отошёл к окну, пока мать уводила его жену на кухню. Гул в голове усилился. Он забыл выпить зелье от похмелья, но теперь уже ничего не поделаешь — не просить же его у матери?.. Хотя, пожалуй, это и к лучшему: пусть боль в висках напоминает, что он ещё зачем-то жив.

Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с тыквенным соком, и смотрел на сад, на Перси, который возился с дочками, на Гарри, который подкидывал Джеймса, на Гермиону и Джинни — беременных, одинаково держащих руки на животах — и думал о том, что все они живут, радуются, заводят детей, а он просто здесь присутствует, как старая декорация, не вписывающаяся в их новый, светлый, жизнерадостный мир.

* * *

— И мы имеем неплохие шансы в этом сезоне взять кубок!

Анджелина обнимала его за шею, рассказывая о квиддиче, а Джордж машинально держал её за талию, чувствуя, как немеют пальцы, и кивал в такт её словам, не слыша ни одного — они давно сливались в один фоновый шум, на который перестаёшь обращать внимание, потому что иначе сойдёшь с ума.

Мать подошла, когда Анджелина отошла к Гермионе, а Джордж снова засмотрелся на бегающих по поляне племянников.

— Жду не дождусь момента, когда здесь будут играть и ваши дети, — мягко сказала Молли, глядя на него с нежностью. — Анджелина будет прекрасной матерью.

— Может быть, однажды мы решимся, — чуть кривовато улыбнулся Джордж, но его руки непроизвольно сжались в кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони.

Больше всего на свете он боялся беременности Анджелины. Боялся так, что при одной мысли об этом сердце пропускало удар. К счастью, она сама сказала после свадьбы, что не хочет детей ещё лет десять — и Джордж научился не думать об этом. Не сейчас. Может быть, она никогда не захочет, и однажды эта тема сама собой сойдёт на нет — в конце концов, Чарли тоже не торопится становиться отцом, чем он хуже?..

Мать горько улыбнулась, погладила его по плечу и ушла накрывать на стол, а Джордж остался стоять, чувствуя, как боль в ладонях понемногу отпускает, и на смену ей приходит привычная, тупая пустота.

* * *

После ужина, когда гости начали расходиться, его перехватил Гарри.

— Джордж, мы можем поговорить минутку? — спросил он, извиняюще улыбаясь Анджелине. Та отмахнулась и пошла в гостиную — говорите, мол, что мне ваши секреты...

Они с Гарри вышли на улицу, к калитке. Вечерняя прохлада ударила в лицо, и Джордж на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь тем, что голова перестала раскалываться. Из «Норы» доносились приглушённые голоса, звон посуды, смех, а в воздухе уже отчётливо пахло приближающимся летом.

— Ты как? — осторожно спросил Гарри, поправляя очки — знакомый жест, выдающий его волнение.

— Нормально, — ответил Джордж, не глядя на него. — Чего хотел?

Гарри помолчал секунду, словно решая, с чего начать, а потом заговорил — быстро, как будто боялся, что Джордж передумает слушать:

— Мы расследуем дело о контрабанде магических артефактов, серьёзное, с жертвами. И ты очень нужен нам в качестве эксперта по поставкам, в том числе, международным... И неофициальным.

Джордж замер, удивлённо распахнув глаза.

— Мы не возим контрабанду, Гарри, — рассмеялся он — Джордж не был святым человеком, но уж в чём-чём, а в этом он точно не был замешан.

Поттер нетерпеливо тряхнул головой:

— Да нет же, я не об этом! Но ты знаешь столько каналов поставки, сколько не знаем мы — и ты мог бы быть нам очень полезен. Я говорил с Роном, но...

Джордж покачал головой:

— Я не аврор, Гарри. От меня вряд ли будет толк в твоём деле.

— Я знаю, — упрямо ответил Поттер. — Мне и не нужен аврор. Мне нужен человек, который знает все лазейки, все серые схемы. Я же помню, как вы начинали, и знаю, что ты знаком... Со многими. Я не прошу тебя расследовать это дело — достаточно просто поделиться опытом, посмотреть документы... Ты нужен мне, — он многозначительно выделил голосом это «нужен».

Джордж отвернулся и посмотрел на огни в окнах «Норы». За одним из них мать мыла посуду, за другим Анджелина разговаривала с Джинни. Они жили своей жизнью, и ему уже давно не было в ней места. Может, хоть это дело даст ему повод чувствовать себя живым?

— Ладно, — сказал он, выдохнув. — Что надо делать?

— В понедельник в десять утра совещание в Министерстве, и я буду рад, если ты придёшь, — мягко улыбнулся Гарри. — Там я расскажу подробности. Будут все, кто задействован в деле, и ты как раз сможешь рассказать о том, что знаешь.

Джордж кивнул и уже хотел попрощаться, но тут Поттер вдруг положил руку ему на плечо.

— Подожди. Я должен тебя предупредить. — виновато сказал он и сделал паузу, словно собираясь с духом. Джордж замер, чувствуя, что Гарри неспроста замешкался. — Главный приглашённый эксперт по делу — Грейс Уэйн. Она вчера приехала из Европы...

Джордж почувствовал, что его мир рушится — земля под ногами качнулась, звуки вдруг стали глухими, будто его накрыло толщей воды. Гарри говорил что-то ещё — про её специальность, про европейский опыт, который был им так важен, — но слова теряли смысл, не долетая до сознания. Джордж слышал только шум крови в ушах и своё дыхание, которое вдруг, кажется, стало слишком громким, слишком частым и сбитым. Похмелье, мучающее его с утра, только усугубляло ситуацию, не давая собраться с мыслями и взять себя в руки.

Он ничего не слышал о Грейс пять лет. Он заставил себя не думать, не вспоминать, не чувствовать, но вот она появилась снова, и весь его мир, выстроенный с таким трудом, рассыпался, как карточный домик. Он чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, что-то сжалось, и на секунду ему показалось, что он сейчас задохнётся — не от горя, нет — от того, что её имя всё ещё имело над ним такую власть.

— Джордж? — голос Гарри доносился будто издалека, сквозь вату. — Ты в порядке?

Он почувствовал, как Поттер взял его под локоть, и это немного его встряхнуло. Джордж выдохнул, чувствуя, как дрожат его руки, и усилием воли заставил себя посмотреть на Гарри.

— Всё в порядке, — ответил он. — Спасибо, что предупредил. Я... — он сбился, но тут же тряхнул головой, не желая показывать эмоции: — Мне пора.

И, не прощаясь, развернулся к дому — но стоило ему сделать шаг, как ноги подкосились, как будто кто-то сделал ему подсечку. Гарри снова подхватил его, и на секунду Джордж позволил себе опереться на его плечо — всего на секунду, но этого было достаточно.

— Ты точно в порядке? — обеспокоенно спросил Поттер, оглядываясь в сторону «Норы».

— Да. — Джордж высвободил руку, злясь на себя за эту слабость. — Правда, всё хорошо, просто устал. Неделя выдалась сложная.

Гарри покачал головой, но ничего не ответил.

* * *

Дома Джордж сразу поднялся в кабинет.

Анджелина что-то спросила у него про разговор с Гарри — он не расслышал вопроса, да и, говоря откровенно, не очень и хотел в него вникать — просто ответил что-то невнятное про работу и, торопясь, закрыл за собой дверь. И только тогда позволил себе выдохнуть — но легче не стало, потому что новость навалилась на него, оглушая и выбивая почву из-под ног.

Он добрался до стола, упал в кресло и потянулся к стоящей на столе бутылке. Напиток привычно обжёг горло, но паника не отступала — она только разрасталась, сжимая лёгкие, лишая воздуха, заставляя прикладывать усилия к тому, чтобы сделать вздох. Он пил, не чувствуя вкуса, не чувствуя ничего, кроме этого липкого, всепоглощающего ужаса. Джордж знал, что ему ничего не поможет, и закусил губу, пытаясь сдержать слёзы. Мерлин, ну почему сейчас?..

Он не помнил, сколько выпил. Помнил только, что в какой-то момент виски кончился, а он всё сидел, сжимая в пальцах пустой стакан, и смотрел в стену.

В носу вдруг вспыхнул запах лотоса — её запах, тот самый, который он вдыхал сотни раз. Джордж с силой прижал ладонь к лицу, пытаясь прийти в себя, и помотал головой. Что это было — наваждение? Или память была сильнее его воли?..

Джордж закрыл глаза, и темнота накрыла его с головой.

Последнее, что прорезалось сквозь неё, была мысль, острая, как лезвие: понедельник. Послезавтра понедельник.

Послезавтра он снова увидит её.

Она улыбалась ему знакомой, немного лукавой улыбкой — глаза сияли, на правой щеке появилась ямочка, прядка, выбившаяся из причёски, упала на лоб, и Грейс лёгким движением откинула её назад. Джордж сделал шаг ей навстречу, протянул руку, и вдруг мир вокруг потемнел. На мантии Грейс появилось кровавое пятно, она беспомощно закричала, прижала руку к животу и медленно осела на пол, а из её глаз, только недавно смеющихся, теперь лились слёзы. Джордж бросился к ней...

И проснулся от собственного крика.

Сердце бешено стучало в груди, и, чтобы унять этот стук, Джордж сел на кровати, несколько раз с силой провёл по лицу ладонями, вдохнул и выдохнул воздух. Потом, успокоившись, посмотрел на часы: не было ещё и семи утра, но спать уже совершенно не хотелось. Он посидел так ещё несколько минут, а потом встал и медленно пошёл в ванную — приводить себя в порядок перед походом в Министерство... И встречей со своим самым страшным кошмаром.

Воскресенье прошло в компании виски и мрачных мыслей — Джордж в очередной раз порадовался тому, что у них с Анджелиной разные спальни, иначе им обоим пришлось бы несладко. Он пытался не думать о том, что его ждёт, но не мог — и чем больше думал, тем сильнее ему хотелось запереться дома и никуда не ходить. Потому что пойти — значит, снова столкнуться с тем, что он похоронил пять лет назад, с этими мыслями, этими воспоминаниями, этим ощущением беспомощности, которое и так было его постоянным спутником после смерти Фреда... Но не пойти он не мог.

Он долго, больше часа стоял под душем, пытаясь смыть с себя липкий кошмар прошедшей ночи, потом тщательно побрился, поправил волосы перед зеркалом и всмотрелся в своё отражение: как будто чужой человек стоял напротив него, а он, Джордж, был лишь неудачным, искаженным отражением. Он следил за собой ровно настолько, чтобы его внешний вид не вызывал беспокойства у окружающих, но сейчас, глядя на себя в зеркало, Джордж видел и круги под глазами, и скулы, которые, кажется, стали острее за последний год, и усталость, которую не замаскировать ничем.

Выбор мантии поставил его в тупик: надеть повседневную или нарядную? Синюю или тёмно-зелёную? Может быть, бордовую? Раньше он просто брал ту, что висела первой — какая разница, что надевать, если внутри всё равно была пустота? Но сегодня он перебирал их снова и снова, придирчиво рассматривая, качая головой, возвращая на место и снова вытягивая из шкафа. Наконец, его взгляд выцепил из кучи мантий одну — строгую, коричневую, с еле заметными вертикальными чёрными полосками, и он остановился на ней. Галстук к этой мантии он подбирал ещё пятнадцать минут, так же долго перебирая варианты — и не находя приемлемого.

К завтраку он спустился почти успокоившимся: наверное, именно так чувствует себя узник, приговорённый к смертной казни. Две чашки кофе и тост помогли ему проснуться, и тут спустилась Анджелина. Она редко завтракала перед тренировкой, поэтому Джордж удивился, когда она попросила его сварить кофе — и он сделал не только кофе, ещё добавил к нему тост с джемом и круассан — механически, думая о своём. Некоторое время они молча завтракали, а потом Анджелина, чуть улыбнувшись, спросила:

— Ты надел парадную мантию?

Джордж оторвал взгляд от окна, в которое он смотрел, и кивнул, думая только о том, что ждёт его через час.

— В Министерстве теперь такой дресс-код или у тебя там свидание? — иронично продолжила она, отправляя в рот кусочек круассана и внимательно — даже слишком внимательно — глядя на него.

— Свидание, да, — ответил Джордж, снова отворачиваясь к окну, — с аврорами и, может быть, даже с Министром... И мне уже пора.

Он поднялся, поправил галстук и придирчиво оглядел себя в небольшое зеркало, висевшее тут же, над столом. Анджелина подняла голову, и их взгляды встретились.

— Я буду поздно сегодня, — сказала она после короткой паузы. — Ночная тренировка.

— Конечно, не торопись, — Джордж знал, что у её команды нет ночных тренировок. И никогда не было.

Когда Джордж ушёл, Анджелина долго-долго смотрела на закрывшуюся дверь, а потом опустила голову на руки и, не в силах больше сдерживаться, заплакала.

Она знала, что он никогда не будет по-настоящему её любить.

* * *

В Министерстве было людно, шумно, суетливо — обычный утренний хаос, в который Джордж погрузился с головой, радуясь тому, что не нужно ни о чём думать. Проверка палочки, давка у лифта, бесконечные коридоры — и вот он в Аврорате, где его встречает вежливый стажёр и провожает в приёмную.

— Подождите немного, мистер Уизли, — сказал стажёр. — Аврор Поттер и Главный Аврор Уильямсон скоро будут.

Джордж кивнул, сел в кресло — жёсткое, с длинной спинкой, типичное для учреждений, посетителям которых не важен был комфорт, и уставился в одну точку на стене.

Вокруг сновали люди, летали бумажные самолётики, кто-то смеялся, кто-то спорил, но все эти звуки доносились до него будто сквозь толщу воды — глухие, искажённые, не имеющие значения. Потому что всё, что имело значение, было там, в одной из переговорных.

«Здравствуйте, мисс Уэйн» — репетировал он в своей голове. А что, если она уже не «мисс», а «миссис»? Мысль о том, что Грейс может быть замужем, отдалась у Джорджа внутри глухой болью — он ничего, совсем ничего о ней не знал сейчас. «Нет, «мисс Уэйн» слишком официально... Просто Грейс? Слишком лично. Может, просто сказать: «Доброе утро»? Без имени, без всего... Да. Идеально».

Эти мысли прервались другими: вот она сидит перед ним, её рука — на его виске, и она повторяет тихо, как мантру: “Дыши. Ты здесь. Со мной. Вдох-выдох”.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Он был совершенно неподвижен внешне, и его волнение выдавали только крепко сжатые кулаки.

* * *

Гарри подошёл к нему один. Протянул руку, и Джордж пожал её, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия.

— Она уже здесь, — тихо сказал он. И больше ничего не добавил — не нужно было.

Поттер вёл его в переговорную, и каждый шаг отдавался в голове Джорджа эхом. «Это просто работа, — твердил он сам себе, — просто работа». Но, когда Гарри подвёл его к переговорной, Джордж непроизвольно сжал руки, пытаясь скрыть волнение. Поттер ободряюще ему кивнул, открывая дверь, и Джордж сразу увидел её.

Грейс.

Она почти не изменилась внешне: те же русые волосы, теперь собранные в аккуратный пучок, та же привычка чуть прикусывать нижнюю губу... Тот же силуэт, который он столько раз видел во сне.

Она услышала шум их шагов, оторвалась от документов, лежащих перед ней на столе, и подняла голову.

Джорджу показалось, что воздух стал густым, как сироп. Она смотрела на него выжидающе, и в этом взгляде не было ни тепла, ни вражды — только профессиональное спокойствие, которое было хуже любой ненависти. Он почувствовал, что у него начинает шуметь в ушах, и сделал шаг навстречу, но Грейс поднялась первая.

— Джордж, — её голос был чуть ниже, чем он помнил. — Ты, как всегда, пунктуален.

Джордж еле заметно выдохнул и пожал протянутую ею руку:

— Грейс. Рад, что ты... Что ты присоединилась к расследованию.

Она чуть кивнула ему, и они сели — друг напротив друга, как в шахматной партии. Через мгновение вошли ещё несколько человек, и совещание началось.

В самом начале все — даже Гарри — подписали магические контракты о неразглашении обстоятельств дела и полном запрете на обсуждение со всеми, кроме команды, расследующей дело. А дальше было совещание... Кто-то говорил о контрабанде, кто-то раскладывал бумаги, Гарри задавал вопросы, на которые Джордж отвечал механически, потому что всё его внимание было приковано к ней.

Он смотрел, как Грейс перебирает документы — пальцы у неё были те же, тонкие, с аккуратным маникюром, без кольца. Он заметил это сразу, и его сердце пропустило удар, а потом снова забилось, но быстрее, сбивчивее.

Она говорила о тёмных артефактах, о классификации этих артефактов, о том, что видела в Европе, и её голос, такой знакомый, такой забытый, звучал ровно, профессионально, без тех мягких интонаций, которые он помнил. Она действительно была лучшим экспертом в Европе — сам Салазар Слизерин гордился бы такой выпускницей своего факультета. Но когда Грейс на секунду замолчала, прикусив губу, Джордж чуть улыбнулся от того, сколько воспоминаний подарил ему этот её жест.

Она поймала его взгляд, посмотрела прямо и строго — но Джордж вдруг заметил, что пальцы, которыми она держала перо, слегка дрожали. Совсем чуть-чуть — но этого было достаточно.

Значит, ей тоже не всё равно.

Она отвернулась, отвечая на вопрос, заданный ей Уильямсоном, и снова стала сосредоточенной и серьезной. Джордж тоже попытался уловить нить разговора, потому что это было совсем уже невежливо — присутствовать здесь и не запомнить совсем ничего, а ведь ему предстояло работать с этими людьми, пусть и недолго.

Когда совещание закончилось, все встали, но долго не могли разойтись — авроры обсуждали последний случай с артефактом, который чуть не убил целую семью в Хогсмиде, а Главный Аврор Уильямсон о чём-то вполголоса переговаривался с худощавой блондинкой, представленной всем как специалист Отдела Тайн. Гарри сказал Джорджу о том, что будет ещё несколько встреч, на которых ему будет полезно присутствовать, а Грейс в этот момент собирала документы в свой портфель — и, кажется, делала это медленнее, чем следовало бы.

* * *

Джордж вышел в коридор и долго шёл, сам не зная куда, стараясь не думать, пока не оказался перед дверью туалета. Он заперся в кабинке, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Он дышал так, как тогда, в темноте: глубоко, с усилием, пытаясь унять дрожь своих рук и успокоиться. Это всё было так невозможно и так правильно одновременно — Грейс тут, она жива, она не сломалась — и при этом она, кажется, не забыла, ничего не забыла. Спустя долгих десять минут Джордж, взяв себя в руки, подошёл к раковине, плеснул в лицо ледяную воду, надеясь, что она приведёт его в чувство, поднял голову... И вспомнил.

-

Май 1998 года.

Джордж сидел в пустом, разгромленном после битвы классе и выл, как раненый зверь. Перед его глазами было тело Фреда, его предсмертная улыбка, бледные, безжизненные руки. Джордж задыхался, всё вокруг темнело, и ему больше не хотелось жить — хотелось лишь умереть прямо сейчас, здесь, вместе с ним.

Грейс нашла его, заплаканная, такая же потерянная, как он, — Джордж чувствовал, что это она, по запаху её духов — сладких, не похожих ни на что. Она села перед ним на колени, вытерла слёзы и взяла его лицо в свои руки.

— Слушай мой голос, Джордж, — сказала она, заставляя его смотреть на себя, — только его. Дыши. Вдох. Выдох. Давай вместе. Ты не один, слышишь? Я рядом. Мы будем дышать вместе, хорошо? Обещай. Обещай мне, что будешь дышать. Вдох. Выдох…

Она прижала его голову к себе, и они просто дышали вместе в темноте, синхронно.

Он держался за её дыхание, как за спасательный круг.

-

Джордж вышел из туалета через полчаса — бледный, но решительный. Проходя обратно к лифтам, он увидел Грейс — она стояла со стаканчиком кофе и смотрела в зачарованное окно, задумчивая, сосредоточенная и бесконечно далёкая. Он медленно подошёл и некоторое время стоял рядом, молча, тихо наслаждаясь тем, что она рядом. От неё пахло горьким кофе и какими-то другими духами — резкими, свежими, совсем непохожими на те, что она носила раньше.

— Ты выглядишь уставшим, — вдруг заметила Грейс, и в её голосе уже не было того холода, который был на совещании.

Она повернула голову, поймав его взгляд, и несколько секунд они смотрели друг на друга, как будто не решаясь сказать то, что так давно накипело. А потом Джордж ответил:

— Я устал за это время... Но я дышу. Всё ещё дышу. Как ты и просила.

Грейс замерла, и на долю секунды на её лице появилось странное выражение — боль? Ужас? Тревога? Непонимание? Она сделала глубокий вздох и сказала, отвернувшись:

— Это было давно, Джордж... Ты уже должен был научиться дышать сам для себя.

А потом она ушла, оставив его в смятении.

Две недели спустя

Две недели — это, оказывается, и много, и мало. Достаточно, чтобы привыкнуть к мысли о том, что она здесь, что её можно встретить на улице или в Министерстве — и недостаточно, чтобы перестать искать её глазами везде, куда бы Джордж ни пошёл. В магазине, дома, даже во сне. Он слышал знакомый смех на Диагон-аллее и замирал на секунду, а потом понимал, что это не Грейс, и злился на себя — и на неё. Это было глупо, недостойно для мужчины его возраста, но он ничего не мог с собой поделать.

После того совещания в Министерстве с ним связывались только один раз — Гарри просил предоставить информацию обо всех каналах поставки, которые ему известны (в том числе и о нелегальных). Джордж отправил подробный отчёт, и с тех пор — тишина.

Но он знал, что дело движется. На последнем субботнем ужине Гарри не было, и Джинни, пожимая плечами, сказала, что он загружен работой по новому делу и приходит домой только ночью, а иногда не приходит совсем. Молли сочувственно вздыхала, гладила Джинни по плечу и говорила что-то утешительное, но Джордж не слушал. Он смотрел в свою тарелку и думал о том, что Гарри хотя бы есть, ради кого возвращаться домой. В отличии от него.

* * *

Сегодня Джордж снова проснулся раньше будильника.

Спальня встретила его серым светом, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Двуспальная кровать — слишком большая для одного — пустовала с той стороны, где когда-то спала Анджелина. Теперь она была аккуратно застелена, как в гостинице: Джордж уснул прямо поверх покрывала, потому что вечером снова пил, а потом просто не нашёл в себе сил на то, чтобы приводить себя в порядок перед сном и расстилать постель. Рядом с креслом валялась вчерашняя мантия, на спинке стула висело полотенце, на тумбочке стояла пустая кружка из-под кофе — в комнату давно никто не заходил, кроме её хозяина, и Джордж редко наводил здесь порядок.

Он сел на край кровати, провёл ладонью по лицу и почти силком заставил себя пойти в душ. Впереди был ещё один день в магазине: работа, покупатели, заказы — всё это позволяло ему отвлечься, хотя бы ненадолго уйти с головой в дела и не думать ни о чём.

Джордж одевался медленно, механически — рубашка, брюки, гастук, мантия, палочка... Точнее, палочку сначала нужно было найти, потому что она не лежала на тумбочке, как обычно. Не было её и на столе, ни на подоконнике. Джордж обвёл комнату взглядом, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. Ну где она, чёрт возьми?

Палочка нашлась под креслом — откатилась, наверное, когда он вчера сбрасывал мантию. Он нагнулся, поднял её, и вдруг понял, что руки слегка дрожат — от злости? Или от того, что он снова думает о ней, хотя поклялся себе не думать?

Хватит.

Он заставил себя выдохнуть и сосредоточиться на деле. У него есть работа, магазин, расследование, в конце концов. Он будет думать о накладных, о поставках, о цифрах. О работе. Только о работе.

...Сова прилетела, когда он уже собирался выходить.

Короткий пергамент, знакомый почерк: «Джордж, зайди, как будет время. Желательно сегодня. Гарри»

Джордж прочитал дважды. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Гарри просит его зайти в Министерство. Зачем? Она там будет? Или Поттеру просто потребовалось что-то уточнить? Он не знал, но надеялся — и ненавидел себя за эту надежду.

Палочка снова выпала из рук.

— Чёрт, — выругался он вслух и, подняв её, сделал глубокий вдох. Он напишет Гарри о том, что зайдёт в двенадцать, и постарается больше об этом не думать.

Это просто работа. Просто встреча.

Он справится.

* * *

Кабинет Гарри Поттера был таким же, как и его владелец — строгим, даже аскетичным, с минимум предметов. На столе, заваленном бумагами, красовался единственный личный предмет — колдография Джинни с сыном. Джордж, сидящий в жёстком кресле напротив, ловил себя на мысли о том, что завидует этой простой, ясной привязанности. Гарри было, за что держаться — семья, ребёнок, любовь. У него самого были только работа и пустота.

Гарри отложил папку и потёр переносицу — привычный жест, говорящий об усталости.

— Итак, благодаря вашей помощи у нас есть зацепка, — он посмотрел на Джорджа и потом — на Грейс, сидевшую напротив и смотрящую в окно. Она изучала вид на Лондон так, будто впервые его видела, но её спина была неестественно прямой, и Джордж вспомнил, как она дёрнулась десять минут назад, когда он вошёл. — Контрабанда идёт под прикрытием легальных поставок — и, вероятно, в этом замешано гораздо больше людей, чем мы думали. Возможно, есть и прикрытие от кого-то из министерства. Но какие именно артефакты ввозят в страну, пока неизвестно — а все, кто так или иначе связан с международными поставками в волшебном мире, допрошены и свою причастность отрицают.

— А Веритасерум? — спросила Грейс, отвлекаясь от вида за окном и заставляя Джорджа удивлённо приподнять брови.

...Воспоминание пришло к нему само — как и все остальные, связанные с ней.

———

Октябрь 1995 года. Хогвартс

Джордж шёл с тренировки по квиддичу в гордом одиночестве: Фред с Анджелиной пропали вдвоём сразу после её окончания и вряд ли вернутся до рассвета, а остальные игроки разошлись по своим делам. Группки школьников, попадавшиеся ему по пути, старались быть незаметными: Амбридж, кажется, тогда ещё не разошлась в полную силу, но первые взыскания уже начались, и все осторожничали, не желая попадаться ей на глаза.

Завернув за угол одного из коридоров, Джордж услышал детский плач и нахмурился. Плач раздавался из пустого класса, который обычно никем не использовался, что уже наводило на нехорошие мысли, так что Джордж, перехватив палочку покрепче, решительно вошёл туда — и удивился.

На стульях заднего ряда сидели двое: гриффиндорская первокурсница — маленькая девочка с двумя жидкими косичками (Джордж, хоть убей, не мог вспомнить её имя) и Грейс, которая держала девочку за руки и что-то тихо ей говорила. Джордж мало пересекался с Грейс тогда: разве что на общих уроках да в коридорах. Она не играла в квиддич, не была замешана ни в чём таком, в чём обычно были замешаны слизеринцы, общалась преимущественно с небольшой компанией своих подруг — в общем, не представляла для него никакого интереса. Когда он вошёл в класс, Грейс подняла голову и посмотрела на него так укоризненно, что Джордж почувствовал себя неуютно, но отступать уже было поздно.

Первокурсница, увидев его, расплакалась ещё сильнее, и Джордж сделал шаг назад: кажется, её не было в числе тех, на ком он тестировали «Забастовочные завтраки», и они никак не мог её обидеть. Или всё-таки была?..

— Я думала, что на вашем факультете принято защищать младших, — заметила Грейс, глядя на него с вызовом. Джордж приподнял брови, обиженный её тоном:

— Вообще-то да. А что здесь, собственно, произошло?..

— Какие-то третьекурсники спрятали портфель Мисси после уроков, — Грейс кивнула на девочку, и Джордж вспомнил, кто она такая. Мисси Мёрбл — ей отец был смотрителем в Азкабане, а матери, кажется, не было вовсе, и её воспитывала бабушка. Ох, чёрт.

— Они сказали, что я, что я... — Мисси попыталась что-то сказать, но расплакалась ещё больше и уткнулась головой в руки Грейс. Джордж присел перед ней на корточки:

— Они поступили ужасно, Мисси, — девочка всхлипнула, — и я думаю, что нам нужно преподать им урок. Я помогу найти твой портфель, а потом... Потом поговорим с твоими обидчиками.

Он перевёл взгляд на Грейс и увидел в её глазах что-то, похожее на одобрение и... Удивление.

— Я помогу с портфелем, — сказала слизеринка, поглаживая Мисси по плечу.

— Твои однокурсники не будут против того, что ты помогаешь гриффиндорцам? — иронично спросил Джордж, поднимаясь — и неожиданно для себя понимая, что он впервые не воспринимает кого-то из Слизерина, как врага. Грейс вскинула брови:

— Мне нет дела до моих однокурсников. А ты лучше подумай, как навести порядок на вашем факультете.

— Я же не староста, — хмыкнул Джордж, — этим пусть занимается мой младший брат.

Грейс покачала головой и встала, протягивая руку девочке:

— Пойдём, Мисси. Посмотрим, на что способы старшекурсники на вашем факультете...

———

Джордж вынырнул из своих воспоминаний как раз тогда, когда Гарри закончил объяснять Грейс, почему они не могут использовать Веритасерум на людях, не являющихся официальными подозреваемыми.

— И что мы будем делать дальше? — спросила Грейс, закусывая уголок нижней губы.

— У нас есть список дел, в которых были замешаны артефакты — в том числе и со смертельным исходом, — Поттер кивнул на лежавшую перед ним папку. — Ты сможешь их изучить? Может, найдёшь какое-то сходство?

— Да, конечно, — кивнула Грейс. — Где я могу получить подробную информацию о каждом деле?

— В министерском архиве... Я скажу стажёру Причарду, он проводит тебя. А ты, Джордж, — повернулся к нему Поттер, — в твоём отчёте были общие схемы. Грейс сейчас составит хронологию инцидентов с артефактами, и мне нужно, чтобы ты сопоставил две вещи: во-первых, поднял старые накладные и нашёл все поставки, которые были в те же даты, что и инциденты, или близко к этим датам. Во-вторых, в архиве есть образцы бланков и печатей десятков поставщиков. Сравни их с документами из папки. Мы ищем не грубые подделки, а микроотличия — шрифт, оттиск, формулировки…

— Я не против, Гарри, — протянул Джордж, перебивая его, — и я рад помочь. Но почему именно я?

— Во-первых, ты знаешь многих поставщиков — наверняка больше, чем аврорат. У тебя специфический опыт — ты эксперт не только в поставках, но и в том, как обойти систему... И в маскировке. И во многом другом. Там, где многие мыслят шаблонно, ты будешь искать лазейки. Я помню всё, что было в школе, и все ваши... Проделки.

Джордж мог бы поклясться, что краем глаза видел, как уголок губ Грейс дёрнулся.

— Послушайте, я знаю, что это необычно, — продолжил Гарри, глядя попеременно на Джорджа и на Грейс. — Но у нас внутри министерства, возможно, утечка. Боюсь, что, если я поручу это своему отделу, к вечеру об этом будет знать каждый второй чиновник из Отдела транспорта и не только. А вы оба — внешние эксперты. Вы мыслите не так, как авроры. Вы видите то, что мы, возможно, пропускаем. И, Джордж... — Гарри сделал паузу. — Мне нужен именно твой опыт. Не как владельца магазина, а как... скажем так, специалиста по творческому обходу правил.

Джордж откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, раздумывая над словами Гарри.

— Вы будете работать в связке. Только вдвоём. Всю информацию передавать только мне. — Гарри понизил голос. — Для всех вы будете вдвоем работать с документами «Вредилок», которые хранятся в Министерстве. Чтобы никто не задавал вопросов, почему вы двое целыми днями пропадаете в архиве. Ваша настоящая работа будет связана с этими документами в папке, — он кивнул на лежащую перед ним толстую папку. — Официально вы оба — внештатные эксперты Министерства и Аврората. Пропуск в архив подпишет Уильямсон...

Он замолчал, ожидая их ответа.

— Я не вижу в этом проблем с точки зрения эффективности, — первой нарушила тишину Грейс. — Если мистер Уизли готов к сотрудничеству.

«Мистер Уизли». От этого обращения что-то ёкнуло у Джорджа под рёбрами.

— Конечно, готов, — сказал Джордж, поддерживая тот же официальный, холодный тон.

— Отлично. — чуть улыбнулся Гарри, — Вот ваша рабочая папка. Пока что это всё, что у нас есть. — Он протянул им толстую папку с завязками, ту самую, что лежала всё это время перед ним.

Джордж и Грейс одновременно потянулись за ней. Его пальцы коснулись её костяшек — кожа была прохладной и сухой, и она дёрнула руку назад, словно обожглась. Папка на мгновение зависла в воздухе, прежде чем Джордж подхватил её.

— Извини, — пробормотал он, хотя не был уверен, за что извиняется. За прикосновение? За то, что вообще существует?

— Ничего страшного, — сказала Грейс, снова отворачиваясь к окну, но её пальцы при этих словах сжались в кулак. — Я изучу документы сегодня и составлю предварительный список артефактов для верификации.

— А я... Посмотрю бумаги и сметы, — добавил Джордж, листая папку и не видя ни строчки.

— Держите меня в курсе, — заключил Гарри. Его тон ясно давал понять: разговор окончен. — И, ребята... будьте осторожны. Не только с контрабандистами. — Он бросил быстрый взгляд на Грейс, а потом на Джорджа, словно хотел сказать что-то ещё, но так и не решился.

...Джордж первым вышел в коридор и прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле, и он никак не мог понять — от страха или от предвкушения. Гарри явно не просто так поставил их работать вместе — но, Мерлин, зачем?.. Эту мысль тут же сменила другая: он будет работать с ней. Видеть её каждый день. Слышать её голос.

«Это просто работа», — напомнил Джордж себе. — «Просто расследование. Оно закончится, и всё будет по-прежнему».

Но он знал, что врёт. Что с той минуты, как он увидел её в переговорной, всё пошло не так. Что он снова тонет, и на этот раз у него нет даже спасательного круга.

«Будьте осторожны... Не только с контрабандистами», — эхом отозвались слова Гарри. Джордж усмехнулся и пошёл к лифту.

Гарри, как всегда, видел самую суть. Опасность была не в преступниках.

Опасность была в ней.

Они не думали, что архив окажется таким — не просто хранилищем, а целым подземным городом из стеллажей, где каждый шаг отдавался эхом, а воздух был густым от пыли. Джордж и Грейс сидели за небольшим столом в одном из немногих освещённых закутков и работали — каждый был погружён в свою кипу документов, и между ними лежала та самая папка — как линия, разделяющая их границы.

Они работали уже четыре дня, перебирая огромное количество дел, документов и записей. Стол был завален пергаментами, в воздухе висело напряжение, но результата не было — и даже неутомимая Грейс, кажется, начала терять надежду.

К концу четвёртого дня у Джорджа ломило спину от неудобного стула, а в глазах двоились строчки от усталости. Он приходил в архив после обеда — первую половину дня он проводил в магазине, честно разделив с Роном время их работы. Он торопился в архив так, как будто от пребывания там зависела его жизнь, и засиживался допоздна, до тех пор, пока сотрудники архива не отправляли его домой — ему очень хотелось найти хоть что-то, что приведёт их к разгадке.

Грейс тоже работала с полным погружением: она выписывала названия артефактов на отдельный лист, перепроверяла их, вычёркивала лишние; её почерк был быстрым и четким. Иногда она на секунду замирала, щурилась, вспоминая что-то из своей практики, и делала пометки на полях.

Джордж украдкой посмотрел на неё: прямая, как всегда, спина, сжатые губы, тонкая морщинка на переносице — и всё та же привычка машинально поправлять выбившиеся из пучка локоны, так знакомая Джорджу.

Он вообще очень многое вспоминал о ней в последние дни, вытаскивая из памяти всё то, что так тщательно там прятал.

---

Декабрь 1995 года. Выручай-комната, Хогвартс

Гарри привёл Грейс на занятие ОД неожиданно: просто появился с ней в дверях, и в комнате повисло недоумённое молчание. Слизеринка. В «Отряде Дамблдора». Похоже, они все влипли.

— Привет, народ, — буднично поздоровался Гарри, оглядываясь и поднимая руку. — Это Грейс, и она теперь с нами.

Спорить с Гарри никто не стал — ходили слухи, что у Грейс тоже был конфликт с Амбридж, но никто не знал подробностей, а сама она делиться ими не хотела. Но настороженность осталась: Грейс чаще других приходилось на тренировках отбиваться от нескольких заклятий сразу — и она быстро научилась плести хитрые, сложные щиты, закрывающие её, как броня. Ей недоставало скорости — но она старалась компенсировать её точностью и упорством. Обычно она стояла чуть в стороне от всех, с прямой спиной и застывшим лицом, и никто не решался к ней подойти. А он смотрел и думал: что она прячет за этой бронёй?

Однажды они работали в тройке — она и близнецы — и Грейс неожиданно прикрыла Джорджа щитом, когда он замешкался с защитой. «Смотри в оба, Уизли», — сказала она тогда таким тоном, что Джорджу захотелось огрызнуться, но он сдержался — просто кивнул и отвернулся, а потом долго возвращался к этому моменту в своей памяти, пытаясь понять, что же его так зацепило...

---

Он моргнул, возвращаясь в реальность, и увидел, что Грейс смотрит на него с лёгким недоумением.

— Отчёт о поставках на склад «Мелрой» за 2004 год, — сухо произнесла она, протягивая ему пергамент.

— Спасибо, — пробормотал Джордж, забирая его. Его пальцы снова едва не коснулись её, и он уловил её запах — по-прежнему свежий и... Волнующий. Это наблюдение было таким личным, таким несвоевременным, что он почувствовал себя виноватым, и, чтобы отвлечься, углубился в накладные. Цифры, названия, печати — привычный ему мир, и здесь, среди сухих фактов, он начал понемногу приходить в себя. Это была его стихия: логистика, каналы, поставки. Он сверял партии, мысленно прокладывая маршруты, отмечал их на карте и погрузился в этот процесс так, что потерял счёт времени.

...И вдруг тишину нарушил звук, от которого они оба вздрогнули. С дальнего конца зала упала книга, и молодая сотрудница архива, неловко дёрнувшись, бросилась её поднимать. Грейс и Джордж встретились взглядом — впервые за сегодня — и в глазах каждого мелькнуло одно и то же понимание: «Ты тоже на нервах».

И именно в этот момент, словно сама магия архива решила вмешаться, Джордж, опустив взгляд на бумаги, увидел её.

Нестыковку.

— Подожди, — его голос прозвучал громче, чем он планировал, нарушив тишину. — У меня тут таможенная декларация за февраль 2004 года. Дай мне накладную к ней из твоей стопки... Ту, что от компании Теренса Смита.

Грейс, не спрашивая, молча нашла и передала документ.

Джордж положил два пергамента рядом. Его палец побежал по строчкам.

— Смотри. Здесь, — он ткнул в графу «Груз» в таможенной декларации, — заявлено «деревянная тара, 20 ящиков, вес — 100 фунтов».

— И? — Грейс наклонилась ближе, чтобы рассмотреть. Снова повеяло запахом её духов, и Джордж буквально заставил себя сосредоточиться.

— А здесь, — он перевёл палец на накладную этой же поставки, — «канцелярские товары (перья, чернила, пергамент), 20 ящиков, вес — 80 фунтов».

Она молчала секунду, переводя взгляд с одного документа на другой. А потом он увидел это — едва уловимую искру в её глазах.

— Разница в 20 фунтов, — тихо сказала Грейс. — Это не просто погрешность. И «деревянная тара» не превращается сама по себе в «канцелярские товары».

— Если это обшивка ящиков, она даёт разницу в весе, но не в описании и не такую большую, — подхватил Джордж, и голос его теперь звучал увереннее, живее. Он ловил нить, и это было лучшее ощущение за последние пять лет. — Значит, где-то должна быть настоящая накладная. Или... — он перевернул накладную и посмотрел на оборот. Ничего. Тогда он поднёс её ближе к лампе.

— Дай сюда, — Грейс почти выхватила пергамент. Она достала из складок мантии палочку и осторожно провела ей по пергаменту, шепча почти неслышное заклинание...

И тут сквозь основной текст на пергаменте стали проступать пометки, будто бы подсвеченные голубым светом: цифра «80» превратилась в «100», «канцелярские товары» вновь стали «деревянной тарой», да и печати, стоящие на пергаменте, были другими.

— Информация в таможенной декларации и в накладной должна соответствовать друг другу, — сказал Джордж, закусывая губу, — полагаю, что подмена произошла или на складе прибытия, или на складе самой компании.

— А как вообще приходят такие поставки? — поинтересовалась Грейс, глядя на него расширившимися глазами. Джордж почесал подбородок, откинулся на спинку стула и начал объяснять:

— Есть несколько официальных складов для зарубежных поставок, которые контролируются министерством, точнее, Отделами Международного магического сотрудничества и Магического транспорта совместно. И ещё есть частные склады, у которых есть министерская лицензия на приём таких грузов, но их буквально два на всю Магическую Британию. Товар прибывает партиями с помощью межконтинентальных порталов, принимается сотрудниками склада и после проверки отправляется в компанию, которая совершила заказ. Чаще всего везут редкое сырьё, которого нет в Британии или которое дешевле, чем у нас, даже с учётом перемещения порталом. В общем, надо копать историю со складом. Или проверять компанию Смита.

— Нам нужно узнать, что именно они заказывали, — Грейс потянулась к кипе документов с запросами на перевозку грузов и начала быстро их перебирать. — Ни за что не поверю, что такая крупная компания, как его, не обнаружила недовес в 20 фунтов... Вот, нашла! — Она с победным видом вытянула один из пергаментов и положила его на стол.

— Магическая канцелярия, — начал зачитывать Джордж. — 20 ящиков, назначение... Описание... Вот! Вес одного ящика — 4 фунта. 20 ящиков — это как раз 80 фунтов. Получается, что со стороны Смита всё верно. Но, наверное, аврорам всё равно стоит его допросить...

Проверка остальных накладных Смита ничего не дала — другие поставки, по крайнем мере, за последний год, соответствовали декларациям. Зато удалось найти ещё несколько поставок от других компаний с магическим образом исправленными накладными, и стало ясно, что все пути ведут к складу «Грейхаунд».

* * *

— Итак, что у нас есть, — спустя час сказал Джордж, запуская руку в волосы и взлохмачивая их, — несколько поставок для разных компаний прибывали на склад «Грейхаунд» с одним весом, а уходили по компаниям — с другим.

— Значит, вместе с грузом прибывал дополнительный груз — возможно, контрабанда, и кто-то из тех, кто работает на складе, каким-то образом её передавал дальше. И, вероятно, так контрабандисты перевозили не только артефакты, но и что-то ещё, — добавила Грейс.

— Наверняка, — поддержал её Джордж. — А ещё я проверил: все эти грузы на «Грейхаунде» принимал один и тот же человек — Себастиан Вейл. Я знаком с ним немного: он раньше держал лавку в «Лютном», говорят, нелегально пускал через неё многие товары, но после войны обанкротился и сменил уже несколько мест — и вот в последние годы работает на складе. Но я почти уверен, что с криминалом он не завязал...

И тут Грейс сделала то, чего не делала все эти дни — она подняла на него глаза и улыбнулась. Не сдержанной, профессиональной улыбкой, которой улыбалась на совещаниях, — а настоящей, той самой, от которой у него когда-то перехватывало дыхание.

— Неплохо, Уизли, — сказала она, и в этих словах не было ни капли яда или насмешки. Была констатация факта — они наконец-то нашли то, что искали.

На секунду все проблемы Джорджа — боль, прошлое, Анджелина — как будто испарились, и остались только стол, папка и она — его прежняя Грейс, умная, увлечённая, улыбающаяся. Живая.

— Спасибо, — хрипло ответил Джордж, и его собственная улыбка оказалась на удивление естественной.

Откуда-то сверху раздался шум, Грейс дёрнулась и отвернулась. Её улыбка погасла, как будто её и не было — но момент уже случился: они нашли эту зацепку вместе, и это была их общая победа.

Оставалось только действовать.

Гарри слушал отчёт с каменным лицом — не прерывал, только кивал, когда Джордж показывал столбцы цифр — реальных и исправленных. Грейс почти всё время молчала, лишь изредка кивая в такт словам Джорджа и внимательно смотрела на обоих мужчин. Когда Джордж закончил, в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— Итак, что мы имеем, — подытожил Поттер, глядя в сторону и постукивая пальцами по подлокотнику. — На складе «Грейхаунд» в течение долгого времени происходит подмена товара в разных объёмах — вероятно, таким образом везут контрабанду...

— Причём разную, — подхватила Грейс, — как ты понимаешь, не так уж много артефактов весят по 10-20 фунтов, они обычно сильно легче и меньше, особенно сейчас. Скорее всего, таким образом перевозят сырьё, какие-то крупные предметы... Да даже деньги.

Гарри согласно кивнул.

— Я также сверила даты этих поставок с датами несчастных случаев с артефактами, — продолжила девушка, открывая свой портфель и доставая оттуда стопки пергаментов. — Совпадений почти нет, а те, что есть, если честно, больше похожи на случайности. Но предполагаю, что между ними точно есть связь: судя по отчётам, все артефакты были неисправны или работали с погрешностями, поэтому и происходили несчастные случаи.

— Вероятно, часть артефактов, перевезённых контрабандистами, умышленно или случайно были повреждены, — задумчиво протянул Гарри.

— Некоторые магические артефакты очень хрупкие, их может повредить даже случайная тряска, — озабоченно сказала Грейс и оглянулась на Джорджа.

— И мы думаем, что Вейл — не единственное звено в этой цепочке, — снова включился в разговор тот. — Он, может, и не дурак, но и не гений мысли, и вряд ли проворачивает все схемы в одиночку.

— Всё, что я знаю про Вейла, я знаю против своей воли, — устало улыбнулся Гарри. — Но он точно работает не один: как минимум ему нужны люди, которые находят поставщиков нелегального товара за границей, люди, занимающиеся доставкой с той стороны... И, вероятно, люди в Министерстве. Думаю, что основной организатор — более крупная рыба, — на этих словах он помрачнел.

На несколько секунд повисло гнетущее молчание. Каждый думал о чём-то своём, а Джордж поймал себя на том, что снова слишком внимательно смотрит на Грейс, которая, заметив его взгляд, опустила голову. Потом Гарри, откинувшись в кресле, произнёс:

— Мы бы не выяснили всё это без вашей помощи. Спасибо вам, — с искренней признательностью произнёс он. — Грейс, ты сможешь продолжить анализ тех артефактов, о которых мы говорили?

— Конечно, — сказала она, наматывая на палец локон волос, — мне осталось не так много работы, думаю, к понедельнику смогу предоставить отчёт.

— Отлично, — довольно произнёс Поттер. — Я сейчас иду к Уильямсону, расскажу ему о вашей находке. Склад возьмём под наблюдение... — он задумался, а потом тряхнул головой, как будто отгоняя какую-то мысль. — Ещё раз спасибо вам — вы правда очень помогли. Это была отличная работа.

Джордж сжал руки под столом, понимая, к чему ведёт Гарри.

— Значит, моя часть закончена? — спросил он как можно более спокойно.

— Пока да, — твёрдо сказал Гарри. — Грейс доделает свой анализ по артефактам, а дальше — работа аврората. Мы отобрали нескольких людей, которым точно можем доверять, они продолжат расследование дальше. Чем больше находок появляется, тем больше шансов того, что к вам появится нежелательное внимание — а я не могу рисковать вами двумя, — Джорджу показалось, что в его взгляде промелькнуло что-то большее, чем просто беспокойство. — Ваша безопасность — мой приоритет.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Оставьте бумаги здесь. И очень вас прошу — забудьте про «Грейхаунд».

* * *

Учтивые авроры проводили их до лифтов. В опускающейся кабине царила гробовая тишина: Джордж чувствовал, как Грейс стоит в полушаге от него, напряжённая, как струна, видел, как она теребит ремешок своего портфеля, и ему очень хотелось её коснуться, но он знал — будет хуже. Однако мысль о том, что теперь их пути снова разойдутся, была невыносима. Только не сейчас, когда он только начал чувствовать под ногами почву...

На выходе из Министерства, под не по-весеннему холодным майским небом, она наконец заговорила, не глядя на него:

— Он прав, конечно. Стандартная процедура — и это правда работа для авроров.

— Абсолютно, — буркнул Джордж, засовывая руки в карманы. Внутри всё кричало. Конец. Снова пустота. Снова дом, где его ждёт ледяной ужин и взгляд жены, полный безмолвного упрёка.

— Только... — Грейс запнулась. Она остановилась, глядя на поток людей, спешащих по делам. — Только я не уверена, что «стандартная процедура» сработает.

Джордж замер.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю подобные случаи в Европе. Когда в дело вовлечены артефакты такого калибра, которые я изучала все эти дни... — она обернулась к нему, и в её серо-голубых глазах он увидел не тревогу, а скорее профессиональную озабоченность. — Часто используются нестандартные охранные чары. А так как склад частный — наверняка у них свои меры безопасности. Если авроры попробуют подобраться, не зная точного типа защиты… Их ждёт сюрприз. Или хуже того — они спугнут Вейла, и мы потеряем нить. Мне надо было бы сказать об этом Гарри, наверное... Но он ведь всё равно решит отправить на проверку кого-то из авроров, а не меня.

Сердце Джорджа сжалось от знакомого, давно забытого предвкушения азарта.

— Ты хочешь проверить сама. — сказал он.

— Я хочу быть уверенной, — поправила она резко. — Одно небольшое диагностическое заклинание, чтобы в случае чего я могла предупредить команду Гарри. Это... Профессиональный долг.

— Это нарушение приказа, — констатировал Джордж, и внезапная улыбка тронула его губы — и это была не вымученная ухмылка, которую он демонстрировал годами, а что-то живое, почти озорное.

— Это не приключение, Джордж, — отрезала она, но в её глазах мелькнула та же искра, что он видел в архиве. — Это необходимость. И я пойду одна.

— Нет, не пойдёшь, — сказал он просто. — Ты эксперт по артефактам. А я… — он пошарил в кармане, — эксперт по неожиданностям. И ты даже не знаешь, где находится этот склад — а я знаю.

— Это безумие, Джордж…

— Самое разумное безумие за последние пять лет, — парировал он. — Мы не полезем внутрь. Только посмотрим. Для твоего спокойствия. И для моего.

Джордж видел, как она борется сама с собой, глядя то на него, то на людей вокруг, и понимал, чего именно она боится. Он чувствовал её тревогу — и её любопытство, и втайне надеялся, что она не откажет — потому что это был шанс на то, что они снова будут работать вместе. Пусть недолго — но будут.

— Только наблюдение, — наконец тихо выдохнула Грейс, оглядываясь по сторонам. — И мой голос в случае чего — решающий.

— Естественно, — кивнул Джордж, чувствуя, как по жилам растекается адреналин.

* * *

Склад «Грейхаунд» находился в промзоне, окутанной вечным туманом — Темза была так близко, что одно неосторожное движение грозило встречей с ней. Воздух пах ржавчиной, болотной гнилью и чем-то металлическим, щекочущим ноздри. Здание склада было низким, длинным, а внутри не было ни света, ни движения, ни звуков — казалось, там вообще нет ничего живого.

Грейс и Джордж устроились на крыше заброшенного здания напротив, под навесом, который скрывал их от чужих взглядов. Дул сильный ветер, и они кутались в свои мантии, стараясь согреться — было уже за полночь, и с каждым часом становилось всё холоднее, всё неуютнее. Луна спряталась за облаками, но им это было даже на руку — меньше шансов, что кто-то их заметит и помешает. Они переглянулись, чувствуя, что делают что-то запретное, но отступать было уже поздно.

Джордж достал из кармана небольшое устройство размером с ладонь, издававшее еле слышимый гул.

— Самоделка, — пояснил он в ответ на недоумённый взгляд Грейс. — «Экстравилл». Ловит аномальные магические колебания. Фред придумал, а я... — он запнулся, но имя брата на этот раз не обожгло, а лишь вызвало лёгкую, печальную теплоту, — а я доделал. Он не слишком сильный, но вдруг поможет...

Грейс кивнула, достала из кармана палочку — изящную, из тёмного дерева — и начала шептать какие-то заклинания, периодически аккуратно водя ей из стороны в сторону. На улице было тихо, и в этой тишине было обманчивое ощущение спокойствия. Джордж прислонился головой к стене и начал наблюдать за улицей, чтобы не пропустить появление авроров или сотрудников склада... И вспоминал.

———

Сентябрь 1996 года. Магазин «Всевозможные волшебные вредилки»

Этот понедельник выдался первым спокойным днём за всё время, что прошло с момента открытия магазина. Поток школьников и взрослых магов, заинтересованных «Вредилками», понемногу схлынул, и близнецы решили наконец-то провести инвентаризацию и пополнить запасы продукции.

— У нас почти не осталось «Забастовочных завтраков», — протянул Джордж, скользя глазами по длинному свитку. — И наборы «Чудо-ведьма» подходят к концу.

— Надо организовать доставку наших товаров в Хогвартс, — с горящими глазами сказал Фред, сидящий с ногами на столе. — Всё это скупили школьники, и будут покупать ещё…

— Нам бы для начала всё это сделать, — озабоченно сказал Джордж, разглядывая список — но он знал, что вдвоём они точно со всем справятся.

— А ещё я хочу поменять стеллажи у входа, — вдохновлённо продолжал Фред. — Мы должны разместить там наши хиты, чтобы люди, заходя в магазин, сразу обращали на них внимание.

Джордж одобрительно кивнул, и тут звякнул дверной колокольчик.

— Мы закрыты, — крикнул Фред, не оборачиваясь, — то есть технически открыты, но морально — на ремонте!

— Я не покупатель, — ответил сдержанный женский голос.

Джордж и Фред синхронно повернулись и увидели стоящую в дверях Грейс. Она была не в мантии, а в простом тёмно-синем платье, и держала в руках чёрную сумку. Выглядела она по-прежнему серьёзно, но в её глазах, обводящих взглядом помещение, светилось любопытство.

— Какие люди в нашем магазине, — насмешливо сказал Фред, впрочем, проходя вперёд и кланяясь девушке.

— Поздравляю с открытием. Это… амбициозно, — сказала она.

— Амбициозно — это когда мы захотим купить Хогсмид, — парировал Фред. — Пока что мы просто хотим выжить. Так какими судьбами?..

Грейс остановилась перед стендом с «Удлинителями ушей». Она внимательно изучила их, затем повернулась к близнецам.

— Вы знаете, я много путешествовала этим летом с отцом. Видела кое-что на континенте. У них там есть… Скажем так, менее «детские» способы применения подобных вещей.

— Насчёт «детских»… — начал Фред, надуваясь, но Джордж его перебил.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, облокачиваясь на стоящий рядом стул.

— Я имею в виду маскировку, — тихо сказала Грейс. Она вынула из сумки небольшой предмет, похожий на обычный сикль. — Видите? Обычная монета. Но если нажать сюда... — она провела по нему пальцем, и монета мгновенно превратилась в тонкий стилус. Грейс нажала ещё раз, и стилус снова стал сиклем. — Безвредная иллюзия. Но представьте, если применить такое к важной бумаге или к флакону с зельем… Можно пронести на глазах у всех что-то безобидное, что на самом деле будет чем-то важным.

В магазине воцарилась тишина. Даже Фред на мгновение потерял дар речи.

— Мой отец коллекционирует такие безделушки, — продолжила Грейс. — Я подумала… Вы создаёте вещи, которые меняют реальность. Почему бы не создавать вещи, которые скрывают её? Для тех, кому это нужно.

Фред медленно выдохнул, и в его глазах зажёгся новый, более расчётливый огонь. Из балагура он снова превращался в стратега.

— У тебя, случаем, нет чертежей этой штуки?

— Есть наброски, — Грейс снова полезла в сумку. — И ещё несколько идей. Не для продажи в магазине. Для… Специфических клиентов. Возможно, для тех, кто до сих пор помнит уроки в Выручай-комнате... Или тех, кто старше... И помогает бороться.

Близнецы обменялись взглядами. Они поняли, о чём говорила Грейс. Об Ордене Феникса (интересно, откуда ей о нём известно?) и о той тихой, но смертельной войне, что уже шла, и в которой шутки могли стать оружием спасения, а не просто развлечением.

Они просидели вместе до глубокого вечера. Фред чертил схемы на обороте рекламных листовок, Грейс рассказывала, что ещё она видела заграницей, а Джордж думал над тем, как сделать всё задуманное в максимально сжатые сроки. А ещё он смотрел, как свет наступающих сумерек ложится на серьёзное лицо Грейс, и как она оживляется, говоря о магии иллюзий. Он очень чётко запомнил это ощущение — это была не та Грейс, что язвительно спорила с ним в Хогвартсе. Это была единомышленница.

И впервые за долгое время будущее — опасное, смутное — перестало пугать. Оно стало вызовом. Вызовом, который они могли бы встречать не в одиночку.

— Странно, — наконец, сказала Грейс, опуская палочку и возвращая Джорджа из его воспоминаний.

— Что странного? — поинтересовался он, чувствуя, как замёрзли руки и пряча их в карман. Сколько он так просидел, задумавшись?..

— Я не вижу никакой особенной или специфической защиты, — медленно отозвалась Грейс, вглядываясь в темноту. — Ничего такого, что не смог бы снять аврор среднего уровня подготовки. Это необычно...

— Мне кажется, в этом нет ничего необычного, — подумав, сказал Джордж, понижая голос — внизу кто-то прошёл, и они оба замерли, прислушиваясь. — Они наверняка занимаются этим не первый год, и за это время контрабандистов или их сообщников ни разу не поймали. Зачем им лишняя защита, если они просто не думают, что их можно быстро вычислить? Ведь если бы мы не начали копать конкретные документы, кто бы и когда начал аудит их склада? Да и то, если честно, нам просто повезло наткнуться на несоответствие в бумагах не через полгода работы.

Грейс нахмурилась и прижала руку к виску — этот жест Джордж помнил так хорошо, что у него кольнуло под рёбрами.

— С одной стороны, ты прав. — сказала она задумчиво. — А с другой... Мы ведь понимаем, что Вейл работает не один, я думаю, что он вообще мелкий исполнитель. И я просто не могу поверить, что его покровители — кто бы они ни были — не обеспечили складу, через который идёт контрабанда, нормальный уровень защиты.

— Ну, при всём при этом они пропустили тот факт, что в Министерство для отчёта сдаются декларации и накладные, не соответствующие друг другу, — возразил Джордж, поднимая ворот мантии, потому что становилось всё холоднее. — Ты вообще знаешь, как обычно оформляются такие бумаги?

— Нет, расскажи, — Грейс убрала палочку под мантию и прислонилась спиной к холодной стене, и Джордж сделал то же самое, оказавшись с ней плечом к плечу.

— Таможенная декларация вместе с накладной заполняются в пункте, который отгружает заказ для транспортировки — например, на складе где-нибудь в Америке. — Джордж посмотрел по сторонам и нахмурился. — Товар прибывает в Британию, и сотрудник склада принимает груз и документы — вот тут, как мы уже выяснили, происходит выемка контрабандного груза и подделка бумаг. Товар, предназначенный для покупателя, вместе с уже исправленной накладной отправляется к нему, и эту накладную он сдаёт в Министерство. Декларации же сдаются складом — и, похоже, в нашем Министерстве не очень-то ответственно относятся к проверке этих документов.

— Или это не безответственность, а чей-то злой умысел, — тихо сказала Грейс. — И тогда Гарри прав: тут точно замешан кто-то из Министерства.

Джордж кивнул, не отрывая взгляда от склада, который темнел внизу. Ему отчётливо казалось, что за ними кто-то наблюдает, но он не мог понять, откуда — а может быть, это вообще было плодом его воображения, потому что слишком уж длинным и напряжённым получился этот вечер.

— Ну что ж, — Грейс выдохнула и на секунду прикрыла глаза. — Похоже, тут нет никаких опасностей для авроров — или они настолько хитрые, что я их просто не вижу. Думаю, нам пора возвращаться.

...Вот и всё. Джордж почувствовал, что внутри что-то оборвалось: только ему показалось, что они стоят на пороге чего-то важного, как всё закончилось. Но сделать с этим он ничего не мог — не заставлять же Грейс лезть на склад, в самом деле?..

Они аккуратно, стараясь не шуметь, спустились с крыши и уже собрались аппарировать, когда Грейс вдруг замерла, глядя на узкую тропинку, которая уходила в сторону склада, теряясь в густой траве и тумане. Она остановилась в нерешительности — Джордж видел, как её пальцы сжались на палочке, — и медленно посмотрела на него.

— Хочешь проверить? — понимающе спросил он, уже зная ответ.

— Хочу, — призналась она, помедлив секунду. — Но это совершенно безрассудно.

— Давай проверю я, — предложил он, доставая палочку, но Грейс покачала головой.

— Нет уж, раз мы пошли сюда вдвоём, то и дело до конца доводить будем вместе, — сказала она твёрдо и, не дожидаясь его ответа, первой ступила на тропинку.

* * *

Они шли медленно, стараясь ступать как можно тише — каждый шаг отпечатывался на земле, и Джордж то и дело оглядывался, проверяя, не идёт ли кто за ними. Тропинка явно была непопулярной — если по ней кто-то и ходил, то только работники склада, да и то редко: она почти полностью заросла травой, а ветки кустов цеплялись за мантии, постоянно заставляя их останавливаться и высвобождаться. Джордж наложил заклинание, стирающее их следы — предосторожность никогда не помешает, особенно здесь, где каждая мелочь могла выдать их присутствие.

Где-то вдалеке, там, откуда они ушли, раздался отчётливый хруст ветки, и Грейс с Джорджем синхронно повернулись, замирая на месте. В этот момент «Экстравилл» в кармане Джорджа резко завибрировал, Грейс, испугавшись неожиданного звука, шагнула в сторону, и земля под ней начала проваливаться. Она попыталась схватиться за Джорджа, он успел поймать её за руку, и вот так, вдвоём, они провалились в какой-то туннель.

Пролетев несколько футов, они упали на земляной пол, покрытый водой и грязью. Джордж почувствовал, как холодная вода обжигает ноги и руки, и одновременно с этим раздался громкий, протяжный звук — вой сирены, который разнёсся по туннелю, отражаясь от стен и многократно усиливаясь.

— Чёрт, — выругалась Грейс, отряхивая руки от липкой грязи. — Это ловушка!

— Сюда, быстрее! — Джордж поднялся первым, схватил её за руку и почти бегом двинулся в одно из ответвлений туннеля — он не видел, куда бежит, но оставаться на месте было нельзя. Грейс на бегу махнула палочкой, и проём сверху, в который они упали, моментально закрылся, стирая следы их падения.

Неожиданно они услышали хлопки аппарации — один, второй, и почти сразу после этого — топот нескольких пар ног. Джордж прижал Грейс к стене, закрывая её своим телом, и почувствовал, как она замерла, прижимаясь к нему. Она прошептала заклинание — короткое, почти неслышное, — и их накрыла тень, густая и непроницаемая, сделавшая обоих невидимыми для окружающих.

В туннеле показались двое охранников — заспанных, злых, с палочками наготове. Один из них чихнул и выругался, другой подсвечивал себе «Люмосом», водя лучом по стенам. Они огляделись по сторонам, и тот, что был повыше, крикнул: «Гоменул Ревелио!» — Джордж сжал палочку, готовясь драться, и почувствовал, как магия заклинания прошлась по ним — но ничего не обнаружила. Он чуть приподнял брови, глядя на Грейс, и та еле заметно качнула головой.

Охранники, разделившись, несколько раз прошлись по коридору, подсвечивая себе «Люмосом» и иногда бранясь. Один прошёл мимо Джорджа и Грейс так близко, что им пришлось ещё сильнее вжаться в стену, так, что они слышали стук сердец друг друга, и задержать дыхание, чтобы не выдать своего присутствия.

— Грёбанные крысы! — смачно плюнув, выругался один из охранников, когда они наконец остановились. — Второй раз за неделю срываемся на них! Давно говорил Дрейку, что надо их потравить — но ему некогда! А мы так и будем бегать, пока они тут шастают и цепляют ловушки. Я сам их сколько видел за последние дни!

— Ладно тебе, — недовольным басом сказал второй, пиная камень и оглядываясь. — Пускай шастают. Пошли.

И, недовольно переругиваясь, охранники покинули туннель.

Грейс выдохнула — долго, шумно, даже с каким-то надрывом — сняла иллюзию и тут же начала оседать на землю. Джордж едва успел подхватить её, придерживая за плечи, и осторожно опустился рядом.

— Грейс! — он почувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от усталости.

— Всё в порядке, — выдохнула она, опираясь на его руку, — просто эту иллюзию тяжело держать, она сложная — но зато работает безотказно.

— Ты спасла нас, — сказал Джордж, и в его голосе прозвучало такое искреннее восхищение, что она на секунду подняла на него глаза. — Они бы точно нас поймали.

Грейс чуть поджала губы и прикрыла глаза, переводя дыхание, а потом, собравшись с силами, выпрямилась, оттолкнувшись от стены, и сказала:

— Нам надо выбираться отсюда. Пошли.

Они медленно двинулись по туннелю в темноте, не рискуя зажигать «Люмос», опасаясь, что свет может их выдать — но впереди никого не было, кроме изредка пробегающих мимо тощих крыс, и каждый из них погрузился в свои мысли.

Джордж шёл, охваченный смесью тревоги и возбуждения — они чуть не попались, и Мерлин знает, чем эта вылазка могла для них закончиться, если бы не Грейс. Но вместе с тем... Впервые за много лет они были так близко — он чувствовал дыхание Грейс, поддерживал её на крутых поворотах, подавал руку на спусках — и ему до дрожи хотелось повторить тот миг в туннеле, когда он прижимал её к себе, закрывая от опасности. Снова почувствовать стук её сердца, ощутить этот адреналин, показать, что он ещё на что-то способен, что он прежний Джордж, которым был когда-то...

А Грейс тем временем думала о другом вечере — воспоминания нахлынули на неё, несмотря на то, что она всеми силами старалась стереть их из памяти, не думать и не бередить старые раны.

———

Март 1997 года. Лондон

Это был не первый патруль по ночному Лондону, в который она отправлялась. Когда Грейс впервые встретилась с Дамблдором пару месяцев назад и сказала, что знает о том, что он возглавляет сопротивление и хочет помочь, директор долго думал, поглаживая кончиками пальцев свою бороду. А потом неожиданно спросил:

— Почему вы хотите помочь, мисс Уэйн?

— Нет, — Джордж улыбнулся, но его глаза оставались серьёзными, — это случилось не сегодня. — И, не давая девушке ответить, снова поцеловал её. И тогда Грейс поняла, что пропала, что этот рыжий шут, с которым она когда-то спорила в Хогвартсе, стал для неё кем-то большим, чем она готова была признать.

———

Грейс тряхнула головой, прогоняя воспоминание — что толку сейчас вспоминать о том, что было так давно и что уже никогда не вернуть? Джордж скосил на неё глаза, удивляясь этому резкому жесту, но ничего не сказал, и вдруг они услышали плеск воды.

Они вышли к Темзе с другой стороны от склада и облегчённо выдохнули — по крайней мере, здесь они в относительной безопасности. Джордж зажёг тусклый огонёк на конце своей палочки и придирчиво оглядел себя — мантия была перепачкана грязью, брюки промокли до колен, кое-где остались следы от травы.

— Мы как будто сражались с грязевым демоном, — чуть улыбнулась Грейс, неловко поправляя свою мантию. — Нам надо привести себя в порядок.

— Ну... — Джордж показательно несколько раз осмотрелся по сторонам. — Темза ещё холодная, но, если использовать согревающее заклинание…

— О Мерлин, — подняла брови Грейс, и Джордж не смог сдержать усмешку, — нет, к таким приключениям я не готова.

Она замялась на несколько секунд, как будто что-то обдумывая, глядя то на него, то на воду, и вдруг, решившись, спросила:

— Ты доверяешь мне?

— Конечно, — ответил Джордж, даже не задумываясь. Он не знал, чего она хочет — но даже если бы Грейс предложила ему прямо сейчас прыгнуть в Темзу, он бы не сомневался ни секунды.

Но Грейс никогда не была склонна к риску — она просто сделала шаг, положила руку Джорджу на плечо, слегка сжала его и аппарировала.

* * *

— Где мы? — спросил Джордж, отойдя от аппарации. Дом, в котором они оказались, был большим, с высокими потолками и окнами от потолка до пола — но Джордж его совершенно не узнавал. Где-то в глубине тихо тикали часы, пахло деревом и сухими цветами, и в этой тишине было что-то очень тёплое и почти родное.

— Это дом моих родителей, — спокойно отозвалась Грейс, взмахом палочки зажигая свет. — Ты же не думал, что я остановлюсь в гостинице?

К своему стыду, Джордж вообще не подумал о том, где она сейчас живёт, и Грейс, кажется, это поняла, но сжалилась над ним и продолжила:

— Родители в Испании, так что я пока предоставлена сама себе. Ванна там, — она махнула рукой, показывая направление. — Кухня в конце коридора — у меня есть вчерашнее рагу, но думаю, что оно ещё вполне съедобное.

Она ушла, оставив его стоять в прихожей, и Джордж медленно прошёл в ванную, чувствуя, как холодная, мокрая одежда липнет к телу. Стоя под горячими струями воды, он пытался осмыслить всё, что случилось за последние сутки, — и не мог. Слишком много всего изменилось, слишком быстро, слишком неожиданно.

Ещё позавчера они почти не разговаривали, а сегодня (точнее, уже вчера, потому что его часы показывали третий час ночи) так много произошло: зацепка, разговор в кабинете у Гарри, эта вылазка... Джорджу казалось, что он спит — но впервые за долгие годы видит не кошмар, а что-то хорошее.

Грейс ждала его на кухне: она была уже в чистой одежде и с распущенными, влажными после душа волосами. Девушка молча раскладывала по тарелкам рагу, но в её молчании, в отличии от холодного игнорирования Анджелины, было что-то уютное, и вообще Грейс сейчас вся была какая-то другая — или это сама атмосфера этого дома делала её мягче и спокойнее?

— Я по-другому представлял себе твой дом, — признался Джордж, садясь за стол и принимая от неё тарелку.

— Ты здесь никогда не был, это неудивительно, — пожала плечами Грейс.

Джордж действительно не бывал в её доме, хоть и был знаком с родителями. Он хотел сказать что-то ещё — про то, как странно сидеть здесь, на её кухне, после всего, что случилось, про то, что он скучал, про то, что так и не смог её забыть, — но не решился, потому что знал — она не поверит. Слишком много боли он причинил ей когда-то, слишком сильны были ещё воспоминания от их общей потери — но он знал, знал как никогда твёрдо, что любит её, что она по-прежнему дорога ему, что если бы у него была хоть какая-то возможность всё исправить, он бы...

— Сегодня был странный день, — вдруг сказала Грейс, прерывая ход его мыслей.

— Ну, мы неплохо продвинулись вперёд, — согласился Джордж, осторожно отодвигая пустую тарелку.

— Я надеюсь, что у нас всё получится... С расследованием. — Грейс бросила на Джорджа быстрый взгляд, и он на секунду замер от того, что увидел в её глазах.

— Обязательно, — выдохнул он, осознавая, что происходит что-то важное, что-то, что изменит всё. Может быть, сказать ей сейчас?..

Но Грейс прикрыла глаза, откинулась на спинку стула и несколько раз глубоко вздохнула — а когда она снова посмотрела на него, её лицо было непроницаемым.

— Тебе пора домой, Джордж... Мы оба сегодня устали. — вдруг сказала она. — Аппарация отсюда для тебя открыта, так что...

В её голосе не было злости или раздражения — только бесконечная усталость. Джордж медленно поднялся, не зная, что сказать, что сделать — как вообще прощаться с человеком, которого любишь, когда между вами столько невысказанного и неисправленного? — и вдруг, повинуясь какому-то внутреннему порыву, взял её руку и аккуратно поцеловал кончики пальцев.

— Спасибо за ужин, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — и за сегодняшние... Приключения.

Грейс замерла, но ничего не сказала — просто смотрела, как он берёт со спинки стула свою мантию, как выходит в коридор, и вздрогнула только тогда, когда услышала хлопок аппарации. Она несколько минут сидела, глядя в темноту за окном и не замечая ничего вокруг, только сжимала и разжимала ту руку, пальцы на которой он поцеловал. Потом слезла со стула и села на пол, поджав колени и обхватив их руками — по её щеке пробежала одна-единственная слезинка, и она не вытирала её — просто сидела и смотрела в никуда, чувствуя, как внутри неё что-то рушится и собирается заново, и не зная, радоваться ей или бояться.

* * *

Джордж аппарировал в соседний от своего дома квартал и медленно шёл по улице, не замечая ни холода, ни сырости и размышляя о том, что сегодня было. Внутри него всё кипело — эмоции, воспоминания, сожаления, надежда... Сердце стучало быстрее, чем обычно, но наконец-то не от страха и не от отчаяния, а от чего-то другого — от ощущения того, что после долгой, бесконечной зимы внутри него вдруг стало что-то таять, и это ощущение было просто фантастическим.

Он не знал, что будет завтра, и не хотел знать. Сейчас, в эту минуту, ему было достаточно просто идти по пустой улице, чувствовать холодный воздух и думать о том, что Грейс снова рядом, что они снова говорят, снова смеются, снова спорят — и что, может быть, у него всё-таки ещё есть шанс всё исправить.

Грейс сидела на кухонном полу, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту невидящим взглядом — перед глазами всё ещё стояло лицо Джорджа, его глаза, его улыбка, его руки, которыми он так бережно держал её, когда целовал кончики пальцев. Всегда собранная, всегда держащая себя в руках, она ненавидела это ощущение растерянности и смятения, которое сейчас разливалось по телу, потому что она не имела права на слабость — не сейчас, не после всего, что ей пришлось пережить.

В голове крутился целый ворох мыслей, и, чтобы хоть как-то прийти в себя, Грейс заставила себя встать и начала расхаживать по кухне — туда-обратно, туда-обратно, как зверь в клетке, который чувствует опасность, но не знает, откуда она придёт. Она глубоко вдыхала, задерживала дыхание и снова выдыхала, кусала губы так сильно, что чувствовала привкус крови, — но ничего не помогало.

Она пять лет собирала себя заново, училась жить без него, убеждала себя, что всё прошло, что она переболела, что можно думать о нём без слёз и без боли. И вот, пожалуйста — меньше трёх недель прошло с момента их встречи в Министерстве, а она уже лезет с ним в передрягу на склад, полный контрабандистов, и — что как-то, чёрт возьми, гораздо важнее — ужинает с ним у себя дома, смотрит, как он сидит на её кухне, и вздрагивает от каждого его прикосновения, даже от того, что он просто взял её за руку, чтобы поцеловать кончики пальцев. Она злилась на себя за эту слабость, потому что знала — если бы он не остановился, если бы он продолжил целовать её, она бы сдалась. Она бы позволила ему снова стать ближе, впустила бы его обратно в свою жизнь, наполненную болью и одиночеством, — и это бы опять её сломало.

Грейс подошла к бару, достала бутылку вина, откупорила её дрожащими пальцами и налила себе сразу полбокала — она почти никогда не пила одна, но сегодня был особенный случай. Она ушла в гостиную, села на диван, поджав под себя ноги, обхватила бокал обеими руками, чувствуя, как холодное стекло обжигает ладони, и попыталась отогнать от себя мысли о Джордже. Но они лезли и лезли, как вода сквозь плотину, которую она так долго и тщетно пыталась построить и которую наконец-то прорвало, — и воспоминания нахлынули, затягивая в прошлое с головой.

-

Август 1997 года

Каждый день был хуже предыдущего. Марионеточное, полностью подконтрольное Волдеморту Министерство превращало жизнь магов в самый настоящий ад, которому не было конца. С ужасом читая в «Пророке» новости о создании «Комиссии по учёту маггловских выродков» и подобных инициативах, Грейс думала о том, что же будет дальше. После убийства Скримджера и падения прошлого режима Гарри Поттер, как и два его друга, исчезли, и будущее выглядело таким туманным и неопределённым…

Родители писали ей с континента, предлагая переехать к ним — весь последний год они жили в Германии и не собирались возвращаться в Англию, которую уже не узнавали. Но Грейс медлила: с точки зрения нового Министерства ей ничего не угрожало — она чистокровная, да к тому же слизеринка. А ещё был Джордж... Он вряд ли захочет переехать, бросить Фреда, бросить всё, и она не могла его оставить — не сейчас, когда каждый день мог стать последним, и пока ещё было, за что сражаться.

Отношения с Джорджем были их маленькой тайной, спрятанной от всего мира — о них знал только Фред, но предпочитал тактично не вмешиваться. Они виделись не так часто — война, патрули, риск, — но каждая их встреча пробуждала в них что-то новое, ранее неизведанное. Они узнавали друг друга, изучали, становились ближе — для обоих это был первый опыт серьёзных отношений, оттого такой ценный, такой пугающий и такой необходимый, как глоток свежего воздуха.

Сегодня Грейс ждала Джорджа с очередного патруля — она сама больше в них не участвовала, потому что он запретил, сказал, что сейчас это слишком опасно, что она нужна ему живой, что он не переживёт, если с ней что-то случится. Она спорила, доказывала, что тоже умеет сражаться, но он был непреклонен, и в глубине души она была благодарна ему за это — потому что сама не смогла бы запретить себе рисковать. Она волновалась за него безумно, но отговорить его от патрулей тоже не могла — он был упрямым, как все Уизли, и если уж он решил, что должен быть там, то его невозможно было остановить.

...Джордж вернулся к рассвету — небо только начинало светлеть на востоке, когда он, бледный как мел, с тёмными кругами под глазами и дрожащими руками, переступил порог её квартиры. Эту квартиру в маггловской части Лондона Грейс сняла год назад, стремясь быть самостоятельной и не желая после отъезда родителей жить в пустом, слишком большом доме, и теперь квартира была их убежищем — маленьким, тёплым, спрятанным от всего безумия, которое охватило мир, местом, где они могли на несколько часов забыть о войне, о смерти, о страхе и просто быть собой.

— Ты будешь завтракать? — осторожно спросила Грейс, хотя уже знала ответ, видела по его лицу, по тому, как он избегал её взгляда, по тому, как его пальцы сжимались и разжимались, будто он всё ещё держал палочку.

Джордж покачал головой, сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу и сказал — чужим, хриплым, каким-то упавшим голосом:

— Нет, я... Я пойду в душ.

Он был в душе почти полчаса — Грейс слышала, как льётся вода, и не решалась войти, только сидела на краю кровати, сжимая в руках его любимую кружку с чаем, и ждала. Когда Джордж вышел, он казался спокойным, но она знала, что это не так, потому что видела, как дрожат его руки, как тяжело он дышит, как будто держится из последних сил.

Он лёг на кровать и притянул её к себе, зарылся носом в её волосы, глубоко вдохнул — и только тогда, почувствовав её запах и её присутствие, позволил себе немного расслабиться. А потом, переведя дух, сказал шёпотом:

— Сегодня я чуть не убил человека... Или убил. Я не знаю.

Он зажмурился, как будто ожидая её осуждения, но Грейс молчала, только гладила его по груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце под ладонью.

— Упивающегося, — продолжил Джордж дрогнувшим голосом. — Я не знаю, кто это был — он был в маске. Я пытался его обездвижить, а он упал с моста... Обездвиженный. Он не смог бы выбраться из воды, связанный заклинанием. — он говорил всё быстрее, сбиваясь и лихорадочно дыша. — Он убил Патрика, — Патрик был молодым парнем, бывшим однокурсником Джорджа, который только недавно начал ходить в патрули. — А я убил его. Я... — Джордж замолчал, уткнувшись лицом в её волосы, и Грейс чувствовала, как он дрожит, борясь с собой, чтобы не заплакать.

— Ты не виноват, — сказала она спокойно, хотя внутри у неё всё сжималось от ужаса. — Идёт война. На войне гибнут люди — и свои, и чужие. Это ужасно, это неправильно, но этого не изменить. И знаешь... — она помедлила, подбирая слова и чувствуя, как ком подступает к горлу, — я рада, что сегодня погиб не ты.

Потом они долго молчали — Джордж лежал, прижавшись к ней, и его дыхание постепенно выравнивалось, сердце билось уже не так бешено, пальцы разжались. Грейс гладила его по голове, перебирала волосы, не говоря ни слова — потому что слова были не нужны.

А потом он вдруг перевернулся и начал целовать её — жадно, отчаянно, как будто пытался убедиться, что она настоящая, что она здесь, что она не исчезла. Он целовал её губы, щёки, шею, оставляя на коже следы, и Грейс отвечала — так же жадно, так же отчаянно, потому что тоже хотела чувствовать, что они живы, что они ещё могут чувствовать, что любовь — это не слабость, а единственное, что остаётся, когда всё остальное рушится.

Он стянул с неё пижаму — резко, почти грубо, потом с себя, и они стали близки, и в этой близости было всё: и страх, и боль, и нежность, и отчаяние, и проверка — мы ещё живы? Мы можем чувствовать? Мы имеем право любить — и быть?..

Он не переставал её целовать даже тогда, когда всё закончилось, а потом они лежали вместе, тяжело дыша, и Грейс думала: «Если он умрёт, я не переживу». Не потому, что не сможет существовать без него — сможет, наверное, — а потому, что эта боль разорвёт её изнутри, потому что она никогда не сможет полюбить кого-то так же, как его. И она прижалась к нему крепче, будто он мог исчезнуть прямо сейчас, раствориться в утреннем свете, который уже начинал пробиваться сквозь шторы.

— Не уходи, — прошептал он, уже засыпая, и Грейс почувствовала, как его рука обвивает её талию, притягивая ближе.

— Я здесь, — ответила она тихо, хотя он уже не слышал. — Я никуда не уйду.

-

Грейс вынырнула из этих воспоминаний, задыхаясь, и её, наконец, прорвало — она заплакала так горько, как не плакала уже много-много лет, с тех самых пор, когда навсегда ушла от него, оставив в той квартире свою любовь и надежду. Она закрыла лицо руками и даже не пыталась остановиться — потому что наконец-то надо было всё выплеснуть.

Она так не хотела возвращаться в Лондон, так боялась этого города, где каждая улица, каждый уголок напоминал о нём. Она столько лет строила новую жизнь в Европе, убеждала себя, что всё прошло, что она свободна, что воспоминания больше не имеют над ней власти. И вот — одно письмо от Гарри, одна встреча в Министерстве — и всё пошло прахом. Не прошло и трёх недель, как они уже снова ввязываются вдвоём в какое-то безумие, как будто ничего не было, как будто эти пять лет разлуки были просто дурным сном... А ведь если в Аврорате узнают об их ночной вылазке, её репутации придёт конец — и вся карьера, которую она так долго строила, окажется под ударом. Ради чего? Чтобы проверить, есть ли у них ещё чувства? Есть, и от этой проверки стало только хуже — потому что теперь она точно знает, что он всё ещё может заставить её сердце биться быстрее, что она всё ещё вздрагивает от его прикосновений, что, если бы он поцеловал её по-настоящему, она бы не смогла сопротивляться.

Но он женат, и этот факт не изменить и не забыть, а значит, они снова будут мучить друг друга — или, что ещё хуже, она станет той, из-за кого рушатся семьи, той, кого будут осуждать за её спиной, той, кого она сама всегда презирала...

...Грейс заснула на диване, измотанная, заплаканная, и ей снились кошмары — туннели, охранники, бег по темноте и лицо Джорджа, который смотрел на неё так, что у неё разрывалось сердце.

* * *

Через несколько часов она проснулась с чёткой мыслью: так больше продолжаться не может. Грейс встала, покачиваясь — потому что бессонная ночь и вино давали о себе знать — прошла в спальню, села за стол и взяла перо. Пергамент долго лежал перед ней, белый, чистый, и она смотрела на него, не зная, с чего начать — потому что каждое слово, которое приходило в голову, было слишком личным, слишком болезненным, слишком настоящим — но, переборов себя, взяла перо и начала писать.

Она писала, вычёркивала, переписывала заново, комкала пергамент и начинала новый. Пальцы дрожали, перо скользило по бумаге, оставляя неровные, нервные линии. В какой-то момент она почувствовала, как по щеке снова течёт слеза, и не вытерла её — пусть. Она заставила себя написать те слова, которые так долго обдумывала — и которые должны были стать её освобождением.

Грейс перечитала написанное несколько раз, исправила пару ошибок, переписала последний абзац — и замерла, держа перо в руке. Она могла бы разорвать этот пергамент. Могла бы написать всё иначе. Могла бы признаться, что боится, что скучает, что всё ещё любит его, что ненавидит себя за это, что не знает, как жить дальше. Но вместо этого она аккуратно сложила письмо, запечатала его и долго держала в руках, глядя на конверт — а потом нашла свою сову и отпустила её с письмом, думая о том, что никогда ещё она не была так уверена в своей правоте.

Потому что она не позволит ему снова разрушить её жизнь.

* * *

Джордж пришёл домой с рассветом — остаток ночи он бродил по улицам, чтобы привести мысли в порядок, чтобы понять, что он должен сделать. Он понимал, что должен поговорить с Анджелиной, знал, что этот разговор будет самым трудным в его жизни, — но впервые за много лет в его голове был чёткий план действий, и это придавало сил.

Анджелина не спала — он увидел тонкую полоску света в гостиной и вошёл туда. Его жена сидела на диване, поджав под себя левую ногу, с прямой спиной и застывшим лицом, и ждала — очевидно, его, и очевидно, что не просто так.

Она выглядела сосредоточенной — как перед сложным матчем или трудным разговором, — и вместе с тем в ней чувствовалась какая-то воинственность, готовность к бою, как будто она из последних сил сдерживала себя, чтобы не начать скандал первой. Перед ней на журнальном столике стояла бутылка виски и два стакана: разговор, похоже, будет не из лёгких.

— Ты стал приходить домой всё позже и позже, — тихо сказала Анджелина, кивая на место рядом с собой, но Джордж сел не на диван, а в кресло напротив — так, чтобы видеть её лицо, но не быть слишком близко к этой женщине, которая была ему бесконечно чужой.

— Дело сложное. Много работы, — осторожно ответил он, глядя ей прямо в глаза, и заметил, как дёрнулся уголок её губ.

— Да. «Дело», — горько повторила она, залпом выпила свою порцию виски, не поморщившись, и тут же налила ещё, и Джордж вдруг подумал: она пьёт так, как будто это не алкоголь, а вода, и это почему-то неприятно его удивило, потому что обычно в их паре так пил только он.

Они какое-то время сидели молча, и в этой тишине, как в болоте, тонули все слова, которые они ещё могли бы сказать друг другу. Джордж слышал, как тикают часы на стене, как потрескивают поленья в камине, — и понимал, что если не заговорит сейчас, то не заговорит никогда.

Он поставил свой нетронутый стакан на столик, сжал руки в кулаки и произнёс, выдохнув:

— Давай разведёмся?

Анджелина замерла. Её глаза распахнулись — в них мелькнуло недоумение, ужас, злость, страх, что-то ещё, что он пока не мог назвать, потому что никогда не видел её такой растерянной. Она смотрела на него так, будто он ударил её, и её губы задрожали, когда она переспросила:

— Разведёмся?

— Мы не любим друг друга, Эндж, — сказал Джордж, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, потому что понимал, что причиняет ей боль. — Никогда не любили. Я не знаю, в каком бреду мы были, когда решили пожениться, но я жалею об этом решении каждую секунду своей жизни. Прости. Ты хорошая, и это нечестно по отношению к тебе, но...

Он осёкся, потому что лицо Анджелины исказила гримаса ненависти, и Джордж на секунду испугался, что она сейчас кинется на него с кулаками.

— Не делай вид, что дело не в ней, — выплюнула она, сжимая стакан. — Я знаю, что твоя бывшая снова в Лондоне!

— Дело не в Грейс, — Джордж начал заводиться, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и вся ярость, которую он годами держал в себе, выплеснется на жену, и повысил голос: — Мы с тобой чужие друг другу люди, понимаешь? Думаешь, я не знаю про портрет Фреда в твоей спальне? Думаешь, я не знаю, что ты смотришь на него каждую ночь и вспоминаешь, каким он был? Или про то, что у тебя нет никаких тренировок по ночам? Я всё знаю, Анджелина! И я, ты думаешь, не помню, сколько раз ты называла меня чужими именами — и именем моего собственного брата?

Анджелина замерла, ошарашенная, — её лицо покраснело, пальцы вцепились в подлокотник дивана, и она смотрела на него так, будто видела впервые. Она же старалась, так старалась, чтобы он не узнал! Она вышла за него замуж, потому что боялась остаться одна, потому что устала от сочувственных взглядов, от шёпота за спиной. Ей нужен был статус — дом, фамилия, кольцо на пальце, чтобы никто не смел её жалеть. И Джордж подошёл идеально — брат-близнец Фреда, такой похожий и такой удобный — но она всё равно ненавидела его за то, что он жив, когда Фред мёртв, за то, что смотрит на неё чужими глазами, за то, что не может стать тем, кого она потеряла.

— А ты думаешь, что я не видела, как ты изменился за этот месяц? — Анджелина вскочила с дивана и заметалась по комнате, с каждым словом всё повышая и повышая голос. — Она вернулась — и ты готов бежать к ней, как верный пёс! Ты хочешь бросить меня — твою жену! — ради какой-то...

— Она не «какая-то»! — Джордж тоже вскочил, потому что не мог больше сдерживаться — стены, которые он строил годами, рушились, и вместе с ними рушилось всё, что он терпел и на что закрывал глаза. — Я люблю её, слышишь? Люблю! И всегда любил! И не смей называть её «какой-то», ты не имеешь права!..

— Да наплевать мне на твою любовь! — Анджелина схватила со столика стакан и швырнула его в стену с такой силой, что стекло разлетелось на сотни осколков, которые рассыпались по полу, сверкая в тусклом свете. Она тяжело дышала, сжимая кулаки, и когда заговорила снова, то почти шипела от злости. — После всего того, что мы пережили, ты не можешь просто так взять и уйти. Мы связаны навсегда, Джордж, потому что наш брак — это память о Фреде. Это единственное, что от него осталось — и ты хочешь просто так это разрушить?

Джордж смотрел на неё — и не узнавал. Эта женщина, которая стояла перед ним — задыхающаяся от ярости, с горящими глазами и трясущимися руками, — была не той, на ком он женился когда-то, не той, кого он не любил, но уважал, для кого пытался, пусть и недолго, быть хорошим мужем. Или, может быть, она всегда была такой — просто он не хотел замечать?

— Ты использовал меня, — сказала Анджелина уже спокойнее, видя, что он не пытается возражать, но её глаза при этом сияли каким-то лихорадочным блеском. — Заткнул мной дыру в своей жизни, когда тебе было больно и страшно, а теперь, когда тебе стало легче, хочешь выбросить, как ненужную вещь. Но я не позволю тебе уйти. Никогда. Развода не будет. Я не дам людям смеяться надо мной, перешёптываться за спиной, обсуждать, как меня бросил муж. Пусть лучше мы сгниём здесь вместе, чем ты будешь счастлив с ней.

Джордж опустился обратно в кресло и закрыл глаза: вспышка ярости, захлестнувшая его пару минут назад, прошла, оставив после себя только пустоту и холод — потому что у него больше не было ни вины, ни страха, ни жалости к этой женщине, которая так и не смогла стать для него кем-то значимым.

— Ты не удержишь меня, — спокойно сказал он, проводя рукой по лицу и открывая глаза, и Анджелина вздрогнула, потому что поняла: он не блефует, он действительно мысленно уже ушёл, и она разговаривает с пустотой. — Я больше не буду изображать хорошего мужа. Надоело. Я хотел поступить по-человечески, я чувствовал вину за то, что женился на тебе без любви, но я вижу, что жалел зря. Мне наплевать, что ты будешь делать — жалуйся моей матери, всей семье, всему миру, хоть статью в «Пророк» пиши — я всё равно не буду твоим. Никогда.

Анджелина замерла посреди комнаты, открывая и закрывая рот, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Её била мелкая дрожь — то ли от ненависти, то ли от обиды, то ли от осознания того, что всё рушится, что она проиграла, что её угрозы и слёзы ничего не значат для человека, который уже давно перестал быть её мужем, даже не начав им быть по-настоящему.

Джордж медленно встал с кресла, развернулся и пошёл к двери, чтобы уйти, и тогда она сказала — тихим, бесцветным голосом, таким непохожим на её обычный крик:

— Лучше бы ты умер тогда...

И осеклась, прижала руку ко рту, расширив глаза от ужаса, потому что сама испугалась того, что сказала, потому что это было слишком даже для неё, даже с учётом того, что она ненавидела его так сильно, что иногда готова была убить.

Джордж остановился, не дойдя до двери всего пару шагов. В комнате повисла тишина — они слышали, как на улице шумит ветер, как потрескивает огонь в камине, как где-то наверху поскрипывает флигель. Он стоял, не оборачиваясь, и чувствовал, как внутри него обрывается последняя нить, связывающая его с этим браком, не оставляя места ни сомнениям, ни жалости, и она больше не могла его задеть — ни этими словами, ни любыми другими. Он был свободен.

— Может быть, ты права, — сказал Джордж наконец. — Но я жив. И тебе придётся с этим смириться.

Он повернулся и посмотрел на неё, уже без гнева и даже без боли — так смотрят на неизлечимо больного человека, когда понимают, что уже ничем не могут ему помочь. Анджелина открыла рот, чтобы объяснить, что она не то имела в виду, что он не так её понял, но Джордж уже развернулся и ушёл в свою спальню, оставив её стоять посреди комнаты, окружённую осколками стекла — и пустотой вокруг.

* * *

В спальне Джордж долго лежал на кровати, раскинув руки, и смотрел в потолок, на котором в свете уличных фонарей танцевали причудливые тени. Тело гудело от усталости — он не спал уже больше суток, и мышцы ныли, требуя отдыха, — но сон не шёл. Мысли метались, перескакивая с одной на другую, но вместе с этим он испытывал странное, почти пугающее ощущение эйфории и свободы, будто с его плеч сняли груз, который он тащил годами, и это чувство вызывало у него даже лёгкое покалывание в пальцах.

Он был благодарен Анджелине за эту ссору, потому что они наконец высказали всё, что копили годами, разорвали эту связь, которая держалась только на страхе и привычке. И даже её последняя фраза — «лучше бы ты умер» — не задела его так, как должна была, потому что он и сам думал об этом тысячи раз, когда лежал тут, в темноте и мечтал о смерти.

Джордж понимал, что развод будет нелёгким. Анджелина не сдастся просто так — она будет бороться, угрожать, шантажировать, плакать, жаловаться — но он этого не боялся. Впервые за много лет он знал, чего хочет, и готов был заплатить любую цену, потому что эта цена была ничтожной по сравнению с тем, что он мог получить.

Он думал о Грейс — о том, как она сидела на кухне, как смотрела на него своими серо-голубыми глазами, как дрожали её пальцы, когда он целовал их, как она замерла на секунду, прежде чем отдёрнуть руку, — и понимал, что она боится. Боится довериться ему снова, боится, что он опять сделает ей больно. И теперь, чтобы получить второй шанс, Джорджу нужно было стать лучше, чем он был когда-либо, — лучше, чем до войны, до смерти Фреда, до всего, что сломало его и заставило отпустить её.

Но он докажет ей, что она может ему верить, потому что она была его единственным шансом на жизнь, на счастье — и потому что однажды она уже подарила ему надежду на чудо.

...Он закрыл глаза — и увидел снег.

———

Рождество 1997 года. Лондон

Они шли по заснеженному парку, в котором в этот час не было ни души. Все праздновали Рождество — где-то за закрытыми дверями горели свечи, слышалась музыка, смех, звон бокалов, но им было не до праздника. Ещё несколько их знакомых были убиты за этот месяц, и каждый день приносил известия, от которых хотелось выть. Они выбрались в этот маггловский парк, чтобы хоть немного отвлечься, забыть о войне, о страхе, о том, что завтра может не наступить.

Джордж держал Грейс за руку — просто так, потому что ему нужно было чувствовать её рядом, знать, что она здесь, что она жива, что они есть друг у друга. В какой-то момент он остановился и поднял голову к небу: снежинки падали медленно, кружились в воздухе, и их полёт казался ему печальным — или это его настроение окрашивало мир в серые тона?..

И вдруг снежинки начали складываться в фигурки. Маленький кораблик проплыл над их головами, за ним — сердечко, потом звезда. Джордж замер, не веря своим глазам, протёр их — нет, не померещилось. Он повернулся к Грейс, стремясь поделиться находкой, и увидел, как она улыбается, чуть прикусив губу. В её руках была палочка, и она делала ею едва заметные движения, как дирижёр, управляющий оркестром: это её заклинание заставило снежинки превратиться в фигурки, и это простое, почти детское волшебство показалось Джорджу самым настоящим чудом, в которое он уже почти разучился верить.

— Нас же могут увидеть, — сказал он восхищённо. Грейс пожала плечами, лукаво улыбнувшись:

— Мы аккуратно, — и превратила очередную партию снежинок в звёздочку.

Джордж рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему, так, что в груди стало тепло и легко, — а потом притянул её к себе, обнял и поцеловал, не обращая внимания на снег, который падал им на лица, на холод, на всё на свете. В тот момент ему казалось, что скоро всё наладится, что война закончится, и они будут жить долго и счастливо, каждый день творить друг для друга такие чудеса — и любить.

———

Джордж лежал и думал о том, как наивны были те его мечты, как быстро они рассыпались в прах, и от них не осталось ничего, кроме пустоты и сожалений, которые он носил в себе годами. Когда она ушла от него, он злился, пил, снова злился, снова пил, ненавидел себя, ненавидел её — и теперь остро об этом жалел, потому что знал, что надо было поступить по-другому.

...Его мысли прервал тихий, настойчивый стук в стекло.

Джордж повернул голову и увидел небольшую сову, которая сидела на подоконнике и возмущённо ухала. Он взмахом палочки распахнул окно и спрыгнул с кровати, чтобы забрать у птицы письмо — а когда увидел почерк на конверте, его сердце пропустило удар.

Грейс. Она написала ему.

Он поднёс конверт к лицу, и тонкий, едва уловимый аромат её новых духов — резких, свежих, совсем непохожих на те, что она носила раньше, — заставил кожу покрыться мурашками. Это было, наверное, глупо — сходить с ума от одного только запаха, от одного только её почерка на конверте, — но Джорджу было некогда об этом думать. Он разорвал конверт дрожащими пальцами и начал читать.

...Сначала он просто ничего не понял. Слова не складывались в предложения, не давали уловить смысл, заставляя перечитывать их снова и снова, и он перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. После третьего прочтения его захлестнула ярость, и Джордж смял письмо, намереваясь швырнуть его в стену — но быстро опомнился, заставил себя выдохнуть и расправить его, чтобы ещё раз посмотреть на те слова, которые она нашла для него:

«Уважаемый мистер Уизли!

В связи со вчерашним инцидентом наша совместная работа и взаимодействие теперь будут проходить исключительно в формате обмена письмами и только в случае крайней необходимости, если потребуется обсудить какие-то вопросы по делу. Личные встречи больше не требуются.

С уважением,

Грейс Уэйн»

Он перечитал письмо в четвёртый раз — и вдруг почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от запаха её духов, который всё ещё витал в воздухе, нет — от осознания того, что она права, как всегда права. Он действительно заслужил это письмо — каждое слово, каждую официальную, бездушную строчку.

Джордж сжал пергамент так, что тот порвался на месте сгиба, и закрыл глаза, пытаясь справиться с дрожью, которая била его изнутри. Он не имел права злиться — но злился. На себя. На неё. На то, что она даже не дала ему шанса объяснить, попросить прощения, сказать, как сильно он жалеет о том, что отпустил её тогда.

Он думал, что больно ему уже не будет, что он привык, что пять лет пустоты и отчаяния сделали его неуязвимым для таких ударов. Но это письмо разорвало его изнутри, как будто кто-то вскрыл старую, уже зажившую рану и посыпал её солью.

И это было абсолютно невыносимо.

Апрель 1998 года

Тот апрель запомнился Джорджу не страхом — что было странно, учитывая, что война была в самом разгаре, — а надеждой. Это было самое опасное, самое хрупкое из всех чувств, но он всё равно не мог от неё отказаться, потому что от Билла знал, что Гарри, Рон и Гермиона живы, что они в «Ракушке», что у них, кажется, есть какой-то план с этим гоблином Крюкохватом, потому что теперь был шанс на то, что скоро всё закончится...

Он просыпался медленно, щурясь от солнечных лучей, которые проникали сквозь неплотно задёрнутую штору, и тишину — не гнетущую и тревожную, а мирную и спокойную — нарушало только мерное тиканье часов где-то в коридоре и тихое дыхание рядом.

Грейс спала, повернувшись к нему спиной и поджав под себя руку, и полоса утреннего света, упавшая на её плечо, делала кожу почти прозрачной, а волосы, рассыпанные по подушке, — золотыми, как расплавленный мёд, и в этом свете она казалась такой хрупкой, что сердце Джорджа сжалось от странной смеси нежности и страха.

Он боялся за неё, за них, за это почти нереальное счастье, которое они выстроили посреди руин, и этот страх не отпускал ни на секунду, даже когда всё, казалось бы, было хорошо. Он осторожно, чтобы не разбудить её, придвинулся к ней и обнял, уткнувшись губами в макушку и вдыхая знакомый запах, от которого у него всегда кружилась голова.

Грейс сонно пошевелилась, потянулась, выгибая спину по-кошачьи, и слегка улыбнулась, приоткрывая глаза.

— Уже утро? — хриплым ото сна голосом спросила она, зевая и прикрывая рот ладонью.

— Да, — прошептал Джордж, зарываясь носом в её волосы, и начал целовать шею — медленно, нежно, как будто пробуя на вкус. Грейс улыбнулась и сделала слабую попытку отодвинуться:

— Джордж, щекотно...

Но его руки — крепкие, сильные — мягко, но уверенно удержали её на месте. Он продолжал целовать её, спускаясь всё ниже и ниже, а потом перевернул её на спину, и Грейс откинула голову на подушку, одновременно с этим запуская свою руку в его волосы и притягивая Джорджа к себе.

Он был особенно нежен и аккуратен сегодня, как будто заново открывая для себя чувство близости с ней, наслаждаясь этой близостью, ощущая её каждой клеточкой тела, потому что где-то глубоко, на самом дне сознания, жило предчувствие, что это не навсегда, что война отнимет у него всё — но сейчас он не хотел думать об этом. Сейчас он думал только о Грейс, о том, как много она для него значит, и о том, что с ней он стал совсем другим. Джордж двигался медленно, растворяясь в этом чувстве безграничного, почти сумасшедшего счастья от того, что она у него есть — и чувствовал себя как никогда живым.

Потом они долго лежали, прижавшись друг к другу, и молчали. Джордж медленно гладил Грейс по спине, рисуя на ней бессмысленные узоры, и понимал, что что он должен сохранить её, во что бы то ни стало, потому что без Грейс его жизнь вообще не будет иметь смысла.

— Знаешь, — вдруг сказал он, обнимая её чуть крепче, — когда всё это закончится, я хочу быть с тобой всегда... Официально.

— Официально? — чуть помедлив, дрогнувшим голосом переспросила Грейс, и он почувствовал, как она напряглась.

— Со свидетельством из Министерства, маминым пирогом и гостями, — подтвердил Джордж, — Я хочу жениться на тебе, Грейс.

Она медленно приподнялась на локте и посмотрела на него — долго, изучающе, как будто она решала, стоит ли верить тому, что он говорит. Джордж не торопил. Он думал об этом предложении несколько месяцев, прокручивал в голове эту мысль сотни раз, подбирал слова, отбрасывал, начинал заново — и в итоге решил, что лучшие слова — это самые простые и искренние, и теперь просто ждал её ответа.

— Хорошо, — наконец выдохнула Грейс — спокойно, без пафоса и кокетства, и улыбнулась. — Когда война закончится, я выйду за тебя замуж.

От этой улыбки у него перехватило дыхание, и он забыл обо всём на свете: о войне, о страхе, о смерти, которая дышала в затылок, — обо всём, кроме того, что она есть, она рядом, что она сказала «да».

Джордж поцеловал её, и в тот момент ему казалось, что ничего страшного уже не случится, что они выстоят, что апрель перетечёт в май, а май — в долгую, счастливую жизнь, которую они заслужили.

-

Джордж открыл глаза и несколько минут тупо смотрел в потолок, пытаясь понять, где он, какой сейчас час и почему голова раскалывается так, будто он вчера выпил весь алкоголь в доме, хотя на самом деле не пил — просто письмо Грейс выбило его из колеи похлеще любого огневиски.

За окном сгущались сумерки — он проспал почти двенадцать часов, провалился в тяжёлую, беспамятную тьму, которая приходила к нему только в самые отчаянные дни, и теперь лежал, глядя на потолок, и прокручивал в голове её слова снова и снова: «Уважаемый мистер Уизли», «личные встречи больше не требуются», «с уважением, Грейс Уэйн».

Чёрт возьми. «С уважением». Она написала «с уважением», будто он был посторонним, будто между ними ничего не было, будто они не провели вместе вечер всего сутки назад, будто он не держал её за руку там, в туннеле, и не чувствовал, как бьётся её сердце — часто, испуганно, но не от страха перед охранниками, а от чего-то другого, от того, что заставляло его самого терять голову.

Он сел на кровати, провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть остатки сна, и заставил себя думать. Почему она написала это письмо? Испугалась? Не захотела вспоминать прошлое? Или — он сжал зубы от этой мысли — больше ничего к нему не чувствует? Да, это было бы логично: прошло пять лет, она жила своей жизнью, строила карьеру, встречала других людей, возможно, даже любила кого-то, а он для неё — просто призрак из прошлого, который не хочет исчезать.

Но он видел её глаза в тот вечер, когда целовал кончики её пальцев на прощание. Видел, как дрогнули её ресницы, как она замерла на секунду, прежде чем отдёрнуть руку, и мог бы поклясться всем, что у него ещё осталось, — она что-то к нему чувствует. Не может не чувствовать. Иначе зачем вся эта холодность, все эти «мистер Уизли» и слова про «деловой контракт»? Если бы ей было всё равно, она бы просто улыбалась и делала вид, что ничего не было, — как делают взрослые, цивилизованные люди, когда встречают бывших на улице. А она строила баррикады.

Остаток вечера и половину ночи Джордж провёл в тяжёлой полудрёме — не спал, но и не бодрствовал, просто лежал, перебирая в голове аргументы, которые он мог бы ей привести, слова, которые мог бы сказать, если бы она согласилась его выслушать. А под утро, когда за окном забрезжил рассвет и первые птицы завели свои робкие трели, он понял: если он хочет что-то изменить — надо действовать прямо сейчас. И неважно, что она может отказать, неважно, если она действительно к нему ничего не чувствует — хуже, чем сейчас, всё равно уже не будет.

Но где искать Грейс? Вламываться к ней домой — только ухудшать и так непростые отношения с ней, да и как этот дом найти? Где она бывает вне дома, он не знал — значит, остаётся только одно.

Он оделся, накинул мантию и аппарировал, даже не взглянув на часы.

* * *

Министерство встретило его привычным утренним гулом — топот ног, разговоры, бумажные самолётики, рассекающие воздух, но в этот раз Джордж спешил не в Аврорат — пропуск в Архив всё ещё действовал, и он быстро пошёл по коридорам, ведущим к Архиву, потому что был уверен: она там.

Грейс действительно была в Архиве. Он увидел её сразу, как только вошёл — она сидела, склонившись над бумагами, и быстро что-то писала, иногда раздражённо поправляя свои вечно непослушные волосы, выбивающиеся из-под пучка. Она не подняла головы, даже когда он подошёл, даже когда сел напротив, даже когда тишина между ними стала такой неестественной, что Джордж почувствовал себя персонажем дешёвого романа.

— Это что, какая-то игра? — спросил он, но Грейс не ответила, и Джордж начал злиться. — Твоё письмо и эти все «Уважаемый мистер Уизли», «Личные встречи не требуются», «Инцидент»? Так ты это назвала — после всего, что между нами было?

Грейс медленно подняла голову, и Джордж увидел её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, будто она тоже не спала эту ночь, и посмотрела на него с такой смесью боли и злости, что у него на секунду перехватило дыхание.

— После необдуманного нарушения приказа, которое могло стоить нам обоим карьеры, а может, и жизни? — тихо переспросила она, и он понял: она в ярости. — Да, именно так это и называется. Инцидент. И я, по-хорошему, должна была рассказать Гарри — только, боюсь, такой отчёт ему не понравится.

— Не надо мне про карьеру и отчёты! — раздражённо ответил Джордж. — Я видел твой взгляд там, на складе. Я целовал твои руки — и ты их не отняла. Я чувствовал твоё дыхание, когда мы стояли в том туннеле, — и это не «инцидент», Грейс. Не надо врать ни мне, ни себе.

Она сжала губы так, что они побелели, и Джордж неожиданно заметил, как дрожат её пальцы, лежащие на пергаменте. Он думал, что сейчас она закричит на него, но нет — Грейс перевела дыхание, сжала руку в кулак и устало спросила:

— Зачем ты говоришь мне всё это, Джордж? Зачем ты вообще сюда пришёл? Чтобы я снова почувствовала себя виноватой? Чтобы я дала тебе шанс, и ты опять спрятался от своей жизни в нашем прошлом, в своих воспоминаниях? Так вот — я не хочу возвращаться туда. Не могу. У меня больше нет сил.

— Потому что эти воспоминания — всё, что у меня есть! — он повысил голос, и редкие посетители Архива начали на них оглядываться, но ему было наплевать. — Они держат меня на плаву, Грейс! Ты даже не представляешь, как я жил всё это время. Ты ушла, Фред умер, и я остался один — и единственное, что не давало мне утонуть, это воспоминания о том, как мы жили вместе, как ты обещала выйти за меня замуж, когда закончится война, как...

— Я очень хорошо представляю, как ты жил, — перебила она его. — Я была рядом, Джордж. Я тащила нас двоих на себе два года, пока ты лежал в яме и даже не пытался оттуда выбраться. А потом... потом случилось то, что случилось, и ты ушёл в себя окончательно, и места для меня в твоей жизни больше не было. И я не хочу, чтобы ты жил прошлым — его уже нет, понимаешь? Нас уже нет, таких, какими мы были. Всё изменилось, и тебе пора это принять.

Она встала, и стул, на котором она сидела, с глухим скрежетом отъехал назад. Грейч начала со злостью собирать пергаменты, открыла портфель, чтобы убрать их туда, а потом остановилась и снова посмотрела на него.

— Ты хочешь знать, почему «мистер Уизли»? — спросила она дрогнувшим голосом, и он почувствовал, что ей на самом деле очень тяжело говорить. — Потому что «Джордж» — это слишком больно. «Джордж» — это тот, кто обещал бороться за нас, но сдался. «Джордж» — это тот, кто женился на другой женщине, пока я за тысячу миль от Лондона, одна, в чужой стране собирала себя по кускам. А «мистер Уизли» — это просто человек, с которым у меня деловой контракт. И он не имеет права трогать меня за руки. Не имеет права что-то от меня требовать. Не имеет права смотреть на меня так, будто мы всё ещё те, кем были когда-то.

Джордж побледнел так, что, наверное, стал белее пергамента, который лежал между ними. Её слова ударили точно в цель — в ту рану, о которой он старался не думать, которую заливал огневиски, закапывал под слоями равнодушия и апатии, но которая никогда, ни на минуту не заживала, потому что вина — она такая, она не рубцуется, она гноится изнутри, пока не сожрёт тебя целиком.

— Я женился, потому что думал, что ты меня ненавидишь, — сказал он в отчаянии. — Я думал, что разрушил всё, что между нами было, что ты ушла, потому что разлюбила, потому что я был тебе в тягость, потому что без меня тебе стало легче. А она... она тоже потеряла Фреда. Я думал, мы сможем спасти друг друга, что если нам обоим больно, то вместе нам будет легче...

Он осёкся, потому что впервые за весь разговор Грейс посмотрела на него не со злостью, а с болью, и села обратно на стул.

— Вы не спаслись, — сказала она горько. — Вы замуровали друг друга, как в склепе. А теперь ты приходишь ко мне и хочешь, чтобы я снова тебя вытащила. Но я больше не могу, Джордж. Я уже вытаскивала тебя — из той тьмы, в которой ты жил, пока я была рядом. А когда я ушла, ты даже не попытался выбраться сам. Ты выбрал Анджелину. Ты выбрал эту пародию на брак. Ты выбрал всё, что угодно, только не борьбу за нас.

Джордж наклонился к ней, оперся руками на стол так, что тот скрипнул, и заговорил — тихим, срывающимся голосом:

— Я развожусь. Я сказал ей, что требую развода. Я скоро буду свободен, и тогда у нас будет шанс начать всё сначала. Если... Если ты захочешь.

В его глазах было столько надежды, что Грейс стало физически больно. Она опустила голову, сжала руки в замок, и некоторое время они молчали, и это молчание говорило Джорджу больше любых слов, но первым нарушать его он не хотел.

— «Буду», — наконец сказала она тихо, не поднимая головы и устало перебирая пальцами, — «Скоро». Когда-нибудь. Я не хочу снова жить в ожидании. Я уже делала это — ждала, верила, пыталась тебя вытащить. А потом... После того, что случилось той весной, я поняла, что больше не хочу жить так.

— Грейс, — Джордж протянул к ней руку, но остановился в нескольких сантиметрах, потому что она сжалась от этого движения, как кролик перед удавом, — я виноват перед тобой, я знаю... Я не подумал, что тебе было настолько невыносимо.

— Конечно, ты не подумал, — Грейс чуть отодвинулась от него, как бы намекая, что вторую попытку коснуться её она не потерпит. — Ты просто выплеснул на меня всё — и я ушла. Я не хочу даже пытаться что-то исправить, потому что ты женат — а я никогда не стану твоей любовницей. Я не хочу, чтобы из-за меня ты разрушал свой брак. Я не хочу, чтобы твоя семья ненавидела меня, чтобы все вокруг смотрели на меня косо, чтобы твоя жена меня проклинала. — она прижала руки к вискам и закрыла глаза, пытаясь успокоиться. — Я уеду из Лондона сразу же, как закончу работу по делу, и впредь прошу тебя тоже связываться со мной только по рабочим вопросам. И надеюсь, что мы больше не увидимся.

Джордж замер, раздавленный этими словами.

— И что, работа — это всё, что у нас осталось? — спросил он после паузы, в надежде хоть как-то оттянуть время — но понимая, что всё кончено. Грейс всегда делала только то, что считала важным лично для себя.

— Работа — это всё, что должно остаться, — покачала она головой, глубоко вздохнула и через секунду заговорила уже другим, подчёркнуто-ровным тоном: — Наши пути здесь расходятся, мистер Уизли. Я буду отправлять всё отчёты напрямую Поттеру.

Она склонилась над своим портфелем, давая понять, что разговор окончен. Джордж сидел, глядя на неё, и не мог произнести ни слова. Потому что она была права — чёрт возьми, она была права во всём, и от этого знания у него внутри всё переворачивалось, но он не мог найти тех слов, которые могли бы это исправить. Он хотел коснуться её — хотя бы кончиками пальцев, хотя бы на секунду, — но знал, что сейчас любое прикосновение сделает только хуже. Вместо этого он медленно встал, надеясь, что она скажет что-то еще, но Грейс молчала, и тогда Джордж развернулся и пошёл к выходу. Его шаги глухо отдавались в каменных сводах архива, пока не затихли вдали, и только тогда Грейс позволила себе заплакать.

* * *

— ...а он сидит и смотрит на меня, и я понимаю, что для него я — пустое место. Всегда была пустым местом. Я думала, ну ладно, переживём, у нас хотя бы семья, дом, статус... А теперь она вернулась, и он ожил. Понимаешь? Ожил! Для неё. Для этой... для Грейс. А для меня за все эти годы он не нашёл даже одного слова, которое не было бы фальшивым...

Анджелина с Алисией сидели в небольшом кафе на Диагон-аллее, и Анджелина уже третий раз пересказывала подруге подробности их разговора с Джорджем, сжимая чашку с чаем так, что у неё белели костяшки. Алисия слушала, подливала ей чай и молчала. Молчать и слушать она умела лучше всего, и это качество Анджелина ценила в ней ещё со школы — с тех времён, когда они вместе болтали о мальчишках, о будущем, о том, каким оно будет — светлым, радостным, счастливым. Тогда она не знала, что будущее может быть таким — что можно выжить в войне, потерять того, кого любишь, выйти замуж за его брата-близнеца и в итоге сидеть в дешёвом кафе, пересказывая подруге, как твой муж признался в том, что никогда тебя не любил.

— Я сказала ему, что лучше бы он умер тогда, — выпалила Анджелина и замерла, зажмурившись, будто ожидала удара. Алисия медленно отложила ложку, которой размешивала сахар в своём чае, и посмотрела на подругу долгим, изучающим взглядом.

— Сказала? — переспросила она тихо.

— Сказала, — Анджелина закрыла лицо руками, и её плечи дрогнули. — Я чудовище, да? Он мой муж, мы живём под одной крышей, едим за одним столом, а я желаю ему смерти. Что со мной не так?

Алисия протянула руку и накрыла её ладонь своей.

— С тобой всё так, — ответила она спокойно. — Ты просто испуганная женщина, которая не знает, как удержать то, что у неё есть. И которая боится остаться одна. А он поступает с тобой так, как будто ты — просто мусор, который можно выкинуть в любой момент. Ты не желала ему смерти, ты хотела, чтобы он почувствовал хотя бы часть той боли, которую чувствуешь ты.

Анджелина подняла на неё глаза — красные, опухшие, отчаянные — и сжала руки:

— И что мне делать? Отпустить? Смотреть, как он бежит к ней, как они живут вместе, а я остаюсь одна?

Алисия наклонилась ближе — обычно спокойная и сдержанная, сейчас она была как никогда решительной, потому что тоже прошла через войну, через потери, через боль и знала, что иногда, чтобы выжить, нужно быть готовой испачкать руки.

— Ты его любишь? — спросила она, сжимая руку Анджелины и глядя ей прямо в глаза.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, требующий ответа. Анджелина открыла рот, чтобы что-то сказать — и не смогла. Потому что она знала ответ, знала всегда, просто не хотела себе признаваться.

Она любила Фреда. Фреда — с его дурацкими шутками, с его энергией, с его ямочкой на щеке и смехом, который заражал всех вокруг. Она любила его с шестого курса, когда он позвал её на бал, ревновала его, запрещала приближаться к другим женщинам, сходила с ума, когда его не было рядом — и чуть не умерла, когда узнала, что он погиб, и до сих пор скорбела по нему.

А Джордж... Джордж просто был человеком, который оказался рядом. Который тоже потерял всё. Который понимал её боль, потому что нёс такую же, и она вцепилась в него, как утопающий вцепляется в соломинку, — не потому, что любила, а потому, что хотела хоть как-то заткнуть дыру в душе.

— Нет, — сказала она наконец, и вдруг почувствовала странное облегчение, как будто с её души упал огромный камень. — Никогда не любила. А сейчас... Мы даже не спим вместе последние два года, просто живём в одном доме. Какая тут может быть любовь? Я просто... Просто не хочу оставаться одна.

Алисия откинулась на спинку стула, кивнула, поджала губы, и её лицо сразу стало каким-то жёстким и строгим.

— Тогда не отпускай, — сказала она твёрдо. — Заставь его выбирать, выстави ему условия, скажи, что не дашь развод. Скажи, что, если он уйдёт, ты сделаешь так, что об этом узнает вся Магическая Британия. Скажи, что ты расскажешь его матери, что он бросил тебя ради другой. Скажи всё, что придёт в голову, лишь бы он понял: просто так, по щелчку пальцев, от тебя не избавиться. Если он решит уйти — пусть уходит с боем, а не героем в белом плаще.

— Ты предлагаешь мне шантажировать его? — Анджелина смотрела на подругу расширившимися глазами, но в её взгляде был не столько ужас, сколько облегчение — потому что Алисия сказала вслух о том, о чём она сама боялась даже думать.

— Я предлагаю тебе защищать себя, — Алисия снова взяла подругу за руку. — Ты имеешь право бороться за свою жизнь, Эндж, даже если эта борьба будет грязной. Потому что, если ты сейчас отпустишь его, знаешь, что будет? Ты будешь сидеть в своём доме, смотреть на портрет Фреда и медленно умирать, а он будет счастлив. С ней. Ты этого хочешь? Хочешь вечно ходить опозоренной, пока он будет развлекаться и даже про тебя не вспоминать?

Анджелина высвободила руку, обняла себя за плечи и замолчала, глядя в окно, за которым сновали прохожие. Она думала о том, что Алисия права, что она не переживёт, если Джордж уйдёт. Не потому, что она его любит, а потому, что это будет означать, что все эти четыре года были ошибкой, что она зря вставала по утрам, зря готовила ужины, зря терпела его молчание, его отстранённость, его холодность и равнодушие. Если он уйдёт и будет счастлив, значит, она всё это время была не женой, а просто помехой, препятствием на его пути к настоящей жизни.

Нет, она не даст ему так с собой поступить.

— Я попробую, — сказала Анджелина, поворачиваясь к Алисии и расправляя плечи. — Я не дам ему развод. Я буду держаться.

— Попробуй, — Алисия одобрительно сжала её руку и хищно улыбнулась. — А если не получится, мы вместе придумаем, как сжечь его магазин. Шучу! — воскликнула она, увидев взгляд Анджелины, и тут уже рассмеялась. — Или нет.

Анджелина слабо улыбнулась — впервые за весь этот разговор — и посмотрела на подругу с благодарностью.

— Ты ненормальная, — сказала она с восхищением.

— Зато честная, — Алисия поднялась, накинула мантию, обняла Анджелину на прощание и уже на выходе обернулась. — И помни: что бы ты ни решила, я на твоей стороне. Даже если ты решишься на поджог.

Она вышла, оставив Анджелину одну, а та сидела, глядя на пустую чашку, и прокручивала в голове слова подруги. Шантаж — это грязно и недостойно, да. Но ещё ей оставалось? Джордж не оставил ей выбора. Он загнал её в ловушку, когда сказал, что хочет развода, когда посмотрел на неё глазами, в которых не было ни капли сожаления, и сказал: «Я люблю её». Любит. Не её, Анджелину, его жену, а ту, другую, которую он, оказывается, всё это время носил в сердце.

Она сжала чашку так, что та чуть не треснула, и решительно вскинула голову.

На этот раз она не проиграет.

* * *

В «Норе» сегодня было тихо — солнце уже село, но темнота ещё не наступила, и мир застыл в этом состоянии, как будто сама природа затаила дыхание перед чем-то важным. Сумерки мягко сгущались в саду, где-то в кустах шуршали гномы — вечные, неутомимые вредители, которых Молли проклинала каждую весну, но никогда не истребляла до конца, потому что они были частью этого дома, его странной, беспокойной душой. Небо над домом было кроваво-красным, и Джордж, стоя во дворе, думал над тем, что точно такой же закат был вечером перед Битвой за Хогвартс — такой же тревожный, такой же пророческий.

Он не планировал сегодня приходить сюда — просто идти больше оказалось некуда. После разговора с Грейс он хотел пойти в магазин, но знал, что там будет Рон с его расспросами, а отвечать на них сегодня было выше его сил. Домой идти тем более не хотелось — там была Анджелина, и их встреча снова грозила ссорой. Поэтому он выбрался в маггловский Лондон и весь день бродил по нему, пугая прохожих выражением своего лица и думая обо всём, что произошло сегодня, а когда стало темнеть, решил аппарировать в «Нору», потому что надеялся, что хотя бы мать сможет его поддержать.

Он сделал несколько шагов, вошёл в дом и замер на пороге кухни, не решаясь войти. Молли стояла у раковины и мыла посуду — руками, без магии, и этот маленький, почти незаметный факт сказал Джорджу больше, чем любые слова. Она всегда мыла посуду с помощью магии, всегда, сколько он себя помнил, даже когда была в плохом настроении, а значит, сегодня Молли была не просто расстроена — она была в отчаянии.

— Я ждала, что ты зайдёшь, — негромко сказала Молли, не оборачиваясь, и в её голосе было что-то, что Джорджу совсем не понравилось — как будто он очень, очень её обидел. Он медленно подошёл к столу и сел, уставившись на скатерть — клетчатую, старую, ту самую, которую помнил с детства и которую они с Фредом изрисовали вдоль и поперёк.

— Анджелина вчера была у меня, — сказала Молли, и Джордж сразу же понял, на чьей она стороне, ещё до того, как мать продолжила: — Она в истерике. Я не видела её такой даже после похорон Фреда. Что ты наделал, Джордж? Что ты ей сказал?!

Она резко развернулась, и Джордж увидел её лицо — красное, заплаканное, с мокрыми дорожками на щеках, которые она даже не вытерла, и в её глазах горел огонь, который он давно не видел: огонь женщины, которая вырастила семерых детей, пережила войну, похоронила одного сына и была готова убить любого, кто посмеет тронуть остальных.

— Правду, мама, — сказал Джордж спокойно, зная, что бури не избежать, и поэтому не видя смысла в том, чтобы волноваться. — Я сказал ей правду. Я хочу развестись. Я её не люблю и никогда не любил. Наш брак был мёртв ещё до того, как мы его заключили.

Молли замерла. На секунду — только на секунду — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на ужас, как будто он ударил её по лицу, а потом она с силой швырнула полотенце на пол, и Джордж невольно отшатнулся.

— Не смей так говорить! — закричала Молли, делая шаг вперёд. — После всего, что мы пережили — после войны, после Фреда, после того, как мы все собирали себя по кускам — не смей! Она твоя жена, Джордж. Ваша связь с ней — крепче, чем ты думаешь! Ваш брак — это не просто мелочь, это спасение, это утешение, это...

— Это кошмар, мама! — Джордж вскочил, и стул, на котором он сидел, с грохотом отлетел назад, ударился о стену и замер, жалобно скрипнув. — Мы не утешаем друг друга, мы напоминаем друг другу о том, кого больше нет. Каждый день, каждую минуту, каждую чёртову секунду, когда я смотрю на неё, я вижу не жену — я вижу женщину, которая любила моего брата. В её спальне висит его портрет, мама. Она смотрит на него каждую ночь перед сном. Она разговаривает с ним. Она плачет по нему. А я для неё — просто замена, которая не сработала!

Молли подошла к нему, протянула руки, и Джордж заметил, что её бьёт дрожь — она держалась из последних сил, и он был в этом виноват, и это было ужасно. Она положила руки ему на плечи и заговорила — уже не громко, не с надрывом, а умоляюще:

— Вы семья, Джордж. Анджелина — часть нашей семьи, она мне, как дочь. Она была рядом с тобой все эти годы, она утешала меня, когда мне было плохо, мы плакали вместе, мы вспоминали Фреда, мы... Она единственная, кто прожил эту боль вместе с нами. Не с тобой — с нами, со всей семьёй. И ты хочешь вышвырнуть её, как ненужную вещь только потому, что твоя... Что та девушка вернулась? Анджелина всё мне рассказала, милый! Это же безумие!

Джордж выдернул руку, и Молли, не ожидавшая этого, отшатнулась.

— Ты не слышишь меня, мама, — сказал он раздражённо. — Я не хочу её вышвыривать. Я хочу развестись. Это разные вещи. Я не желаю ей зла, не хочу, чтобы она страдала. Я просто не могу больше жить с ней под одной крышей, притворяться, что мы семья, когда внутри у меня пустота. Я задыхаюсь, мам, понимаешь?..

Молли посмотрела на него так, как будто видела впервые, и покачала головой — а потом заплакала:

— А он хотел бы этого? — спросила она сквозь слёзы. — Фред... Он хотел бы, чтобы вы разбежались? Чтобы в семье снова был раскол, после того, как мы только-только начали собирать себя заново?

Джордж взял мать за руки и сжал их, а потом заговорил — тихо, стараясь быть как можно убедительнее:

— Он хотел бы, чтобы мы были счастливы, мама. Фред всегда хотел, чтобы все были счастливы, даже когда ему самому было больно. Он первый рассмеялся бы над этой пародией на брак, над тем, во что мы превратили наши жизни. И он сказал бы мне: «Беги, Джордж. Беги, пока не поздно». Потому что он знал, что такое настоящая любовь. И он не хотел бы, чтобы я всю жизнь играл не свою роль.

Молли высвободила одну руку и прижала ладонь к груди, к сердцу, а второй рукой оперлась на Джорджа:

— Счастливы, — горько повторила она. — А ты думаешь, счастье заключается в том, чтобы бросить жену? Разбить её сердце? Разбить моё сердце? Мы Уизли, Джордж. Мы держимся друг за друга, несмотря ни на что. Это наше правило. И если ты сделаешь это... если ты уйдёшь от неё ради той, другой...

Она замолчала, и Джордж увидел, как её губы дрожат, как она борется с собой, чтобы не разрыдаться ещё сильнее.

— ...Это разобьёт моё сердце, — закончила она шёпотом. — Я этого не переживу, Джордж. Я уже потеряла одного сына. Я не хочу терять ещё одного.

В кухне повисла тишина. Часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды, и каждый удар маятника отдавался в груди Джорджа глухим, болезненным эхом. Он смотрел на мать — на женщину, которая родила его, вырастила, любила, и понимал, что она не виновата. Она просто хотела, как лучше. Она боялась. Так же, как боялась Анджелина. Так же, как боялся он сам все эти годы.

Но страх — это не повод жить чужую жизнь.

— Ты просишь меня выбрать между твоим сердцем и моей жизнью, — негромко сказал он. Молли поджала губы, вздохнула, но это не помогло, и через секунду слёзы снова потекли по её щекам:

— Я прошу тебя не убивать то немногое, что осталось от него, — ответила она, всхлипывая. — Будь сильным, милый. Останься с ней. Ради памяти Фреда. Ради семьи. Ради меня.

Она уткнулась лицом ему в грудь, рыдая, и Джордж мягко обнял её, чувствуя, как внутри у него разливается пустота. Он ничего не сказал — потому что сказать было нечего. Он никогда её не переубедит.

Они стояли так долго, что за окном успело стемнеть окончательно, и единственным источником света в кухне осталась тусклая лампа над столом, отбрасывающая длинные, дрожащие тени на стены. Наконец, Молли закончила плакать, и Джордж, наклонившись, поцеловал её в лоб, а потом медленно вышел — а Молли осталась стоять у стола, прижимая руки к груди и глядя на дверь, за которой исчез её несчастливый сын.

* * *

Джордж аппарировал в магазин, уже закрытый, тихий, пустой, прошёл в кабинет и сел за стол, не зажигая свет. Он бездумно перебирал бумаги, открывал и закрывал ящики, крутил в руках перо, смотрел в окно — и никак не мог успокоиться, потому что этот бесконечный день, казалось, забрал у него последние силы.

Он понимал Грейс, понимал мать, даже Анджелину мог понять — но ему от этого было не легче, потому что его самого никто понимать не хотел. Двух единственных людей, которые всегда безоговорочно были на его стороне, больше не было рядом: Фред погиб, а Грейс... Грейс сегодня окончательно дала понять, что не хочет его больше видеть.

Джордж скрестил руки, опираясь на стол, положил на них голову и закрыл глаза, вспоминая все события тех месяцев, когда его жизнь пошла прахом...

-

Вот Фред аппарирует в квартиру Грейс, чтобы сказать, что в Хогвартсе «начинается какая-то заварушка»...

Вот они уже в Большом зале, готовятся к битве, и Джорджу мучительно страшно — но не за себя, а за Грейс, которая сидит рядом, собранная, внешне спокойная, но с тревогой в глазах...

Вот вместе с Фредом они запечатывают потайные ходы и оставляют рядом посты — ну так, на всякий случай...

Вот они с Фредом сражаются рядом, а потом в какой-то момент теряют друг друга из вида — зато рядом оказывается Грейс, и это придаёт ему сил, и он защищает её так яростно...

Вот он видит на полу в Большом зале тело Фреда, и весь его мир меркнет...

Вот в пустом, разрушенном классе Грейс пытается заставить его дышать...

Вот он держит её за руку на похоронах, так крепко, что у неё потом остаются синяки...

Вот он пьёт огневиски прямо из горла в их с братом пустой квартире, и Грейс сидит рядом, тихо что-то говорит, а он плачет, не в силах сдерживаться...

-

Джордж открыл глаза и уставился в темноту, не моргая, а потом протянул руку к ящику стола и достал из него бутылку огневиски. Оглянулся по сторонам в поисках стакана, но не нашёл — и решил пить прямо из горла, так, как пил в самые плохие дни.

Прошло семь лет, а он так и не оправился.

Он потерял брата, потерял Грейс, потерял себя — и, наверное, будет лучше, если он перестанет портить всем жизнь, потому что даже самому себе он теперь был противен.

Джордж откинулся на спинку кресла, чувствуя, что внутри у него не осталось ничего — ни боли, ни надежды, ни желания бороться, и отпил огневиски, поморщившись от его вкуса. Этот напиток был его верным спутником последние семь лет, но сейчас казался каким-то неправильным — впрочем, таким же неправильным, ненужным, несчастным ощущал себя сейчас и сам Джордж.

Зачем он вообще еще живёт, если двух самых близких людей нет рядом?..

Джордж сидел на ступеньках дома, в котором он прожил четыре года, но так и не стал считать своим. Этот дом он купил после свадьбы в качестве подарка для Анджелины — такой, как она хотела, двухэтажный, в Лондоне, а не в пригороде, как хотел он. У Анджелины был потрясающий вкус, и ремонт сделали соответствующий: дом неизменно приводил в восхищение всех, кто в нём оказывался — только вот сам Джордж к этому всему был совершенно равнодушен.

Он медленно открыл дверь и вошёл в прихожую. Он бы вообще сюда не приходил, но решил, что им всё-таки надо поговорить — потому что они, несмотря ни на что, были не чужими людьми друг для друга.

Как и два дня назад, дом был окутан пустотой, и лишь в гостиной слабо горел светильник. Джордж остановился на пороге, ожидая новой бури, и огляделся: осколки стакана исчезли, пол был чисто вымыт, окна открыты нараспашку. Анджелина сидела на диване — без макияжа, заплаканная и какая-то потерянная, она уже не была похожа на ту воинственную женщину, которая швыряла в него стаканы всего пару дней назад. Услышав его шаги, она подняла голову и быстро проговорила:

— Я сказала ужасные вещи. Про то, что «лучше бы ты умер». Я... Я не это имела в виду.

Её начала бить дрожь, и Джордж вдруг понял, что она действительно боится.

— А что ты имела в виду? — спросил он, прислоняясь к косяку и скрещивая руки на груди. Она не стала отвечать сразу — просто сидела, сжимая и разжимая руки, кусала губы, как будто пытаясь сдержать слёзы, смотрела в пол. Он не торопил её — потому что какая, в сущности, была разница? Что бы она не сказала, ничего исправить уже не получится, слишком много ран вскрыл их последний разговор. Наконец, Анджелина заговорила:

— Я не это имела в виду, — повторила она жалобным голосом. — Я хотела... я хотела, чтобы ты почувствовал хотя бы часть той боли, которую чувствую я. Чтобы ты понял, каково это — когда тебя бросают. Когда от тебя отказываются. Что...

Анджелина прервалась и посмотрела на него, но Джордж молчал, и она продолжила, говоря всё тише и тише:

— Что мне жаль, что выжил ты, а не он? Нет. — она помедлила, подбирая слова. — Мне жаль, что в той войне выжили мы оба... И не знаем теперь, что друг с другом делать. Я... Я ненавидела тебя все эти годы за то, что ты — не он. За то, что ты жив, а он нет. За этот наш брак...

Она замолчала, опустив голову, а Джордж смотрел на неё и думал о том, каким же дураком он был, когда решил, что из их отношений, из этого никому ненужного брака что-то может получиться.

— Я знаю. — помолчав, сказал он. — Я тоже себя ненавидел. За то, что не он. За то, что живу, когда он... — Джордж не договорил, только провёл рукой по лицу, а потом медленно подошёл к своему креслу и опустился в него, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, невыносимым грузом.

— Зачем тогда бороться? — спросил он, глядя на неё. — Зачем отказывать мне в разводе, если мы оба ненавидим друг друга?

Анджелина сжала руки и посмотрела на него с каким-то затравленным отчаянием — так смотрят животные, которых загнали в капкан, из которого им не выбраться.

— Потому что я боюсь, — выдавила она из себя. — Я боюсь того, что будет после. Кто я, если не миссис Уизли? Не жена героя? Снова «Анджелина, которую бросили»? Я пытаюсь строить карьеру в квиддиче, но даже там меня знают только как твою жену. А в нашем браке, по крайней мере, у меня есть статус. И дом. И фамилия, которая теперь открывает все двери.

— Ты боишься, что без моей фамилии ты никто... — протянул Джордж и слабо улыбнулся. — Но это не так. Ты просто забыла, кто ты без неё.

Он замолчал, и в этой тишине было слышно, как тикают часы на стене, как где-то на улице проезжает маггловская машина, как тяжело дышит Анджелина, пытаясь сдержать слёзы.

— Но это ад, Эндж, — продолжил Джордж, сжав руки в кулаки. — Мы оба живём в аду.

— Знаю. — Анджелина посмотрела на него сквозь слёзы, которые всё-таки не смогла сдержать. — Но это — знакомый ад, а то, что будет после — это неизвестность. Там будут осуждающие взгляды, одиночество и признание того, что эти годы были ошибкой. Я не готова к этому... — она сделала паузу, сглотнула, и Джордж увидел, как дрожит её подбородок. — Пожалуйста, давай попробуем не разводиться? Хотя бы не сейчас. Ты же знаешь, что у волшебников значит развод... Давай просто перестанем делать друг другу больно? Мы же можем просто жить, как соседи. У тебя будет своя жизнь, а у меня — своя. Но формально мы останемся семьёй — для общества, для твоей матери... Для меня.

Джордж откинулся на спинку кресла и поморщился — голова болела так, что ему хотелось исчезнуть и не вести больше никаких разговоров, не думать, не подбирать слов — но исчезать было нельзя, поэтому он взял себя в руки.

— Знаешь, что самое страшное? — сказал он, отворачиваясь и глядя в сторону. — Я уже почти согласен. Потому что так легче. Потому что я устал бороться. Но если я соглашусь сейчас, я никогда не смогу смотреть на себя в зеркало.

Он повернул голову и посмотрел на жену — на женщину, с которой прожил четыре года, с которой когда-то пытался забыться, но не смог, которая сидела сейчас совершенно разбитая, и осознал, что не чувствует к ней ни отвращения, ни даже ненависти — только жалость.

— Ты хочешь, чтобы я выбрал тюрьму вместо свободной жизни, — сказал он тихо. — Но я не хочу так. Я и так слишком долго пытался жить по чужим правилам.

— Я прошу тебя выбрать не тюрьму, а перемирие, — возразила Анджелина, и в её голосе снова прорезалась воинственность. — Ради спокойствия. Ты сможешь видеться с ней, если захочешь, можешь спать с ней, я не буду устраивать сцен. Просто... Не уходи официально. Не разрушай то последнее, что у меня есть — и у твоей матери. Дай нам всем время.

Джордж горько усмехнулся:

— Время на что? Чтобы ты привыкла? Чтобы мама смирилась? А что Я получу взамен?

— Покой, — просто ответила Анджелина. — И отсутствие скандала, который точно дойдёт до твоей Грейс. Я знаю, что у неё хорошая репутация. Ты думаешь, она захочет сплетен и пересудов? Захочет, чтобы окружающие обвиняли её в нашем разводе? Все будут плевать ей вслед — ты этого хочешь?

Он закрыл глаза. Она ударила точно в цель, и они оба это знали — Грейс не заслужила скандала. Не заслужила того, чтобы её имя поливали грязью. Магический мир тесен, и не пройдёт и года, как сплетни просочатся на континент — и Джордж боялся даже представить то, как это всё отразится на карьере Грейс. Анджелина знала это — и использовала.

Джордж молчал, и она продолжила — ещё горячее, ещё отчаяннее, как будто чувствовала, что он колеблется, и хотела добить:

— А если ты согласишься, всё будет тихо. Мы просто освободим друг друга от обязательств быть мужем и женой — но не через Визенгамот и общественное осуждение, а для самих себя. Это будет по-человечески.

Она скрестила руки на груди, и Джордж, открыв глаза, заметил, что её пальцы слегка дрожат от напряжения. Она предложила ему выход — самый простой, трусливый и, вероятно, единственно возможный в этой ситуации. Он повернул голову к камину, на котором стояла колдография с их свадьбы: на ней они стоят рядом, но не вместе, улыбаются устало, не держатся за руки. Фальшивая улыбка, фальшивое счастье, фальшивая жизнь, в которой не было места настоящим чувствам. Да, с самого начала этот брак был огромной ошибкой.

— А если я скажу «нет»? — спросил он глухо. Анджелина отвела взгляд в сторону, и Джордж увидел, как она сжала челюсти.

— Тогда мы вернёмся к войне. — сказала она тихо. — И я сделаю всё, чтобы эта война стала публичной. Ты знаешь меня — я сдержу слово.

Он знал. Она не шутила — Анджелина будет сражаться за этот клочок своей территории — за фамилию, за статус, за дом, — так яростно, как только сможет. И он не мог её за это винить.

Решение уже созрело где-то в глубине его души, под грузом всех разговоров последних дней, и её слова падали на благодатную почву усталости и сомнений. Он встал с кресла, чувствуя, как ноги тяжелеют, и посмотрел на Анджелину — она сидела, выпрямив спину и глядя ему прямо в глаза, и только руки, сжатые в кулаки, выдавали её волнение.

— Я подумаю, — сказал Джордж, помедлил мгновение и сделал шаг к двери. Потом остановился, но не обернулся — просто замер, глядя на косяк и задумавшись, и сказал, тихо, так, что она едва расслышала:

— Но ты знаешь, что я отвечу. Через день, через неделю, через месяц. Ты знаешь.

— Знаю, — сказала Анджелина, и ему показалось, что в её голосе снова послышались слёзы. — Но я должна была попробовать.

Джордж кивнул — не ей, а себе, какой-то своей мысли, которая промелькнула и исчезла, — и сказал, уже стоя в дверях:

— Я не злюсь на тебя, Эндж. Я просто... Я просто хочу, чтобы ты была счастлива. По-настоящему. Не с фамилией, не со статусом, а с кем-то, кто будет смотреть на тебя так, как я никогда не смотрел.

И вышел, не оглядываясь.

Анджелина осталась сидеть на диване, глядя на дверь, за которой исчез её муж. Она сжимала край дивана так, что ногти впивались в ткань, и чувствовала, как внутри растёт замешательство. Он не сказал «нет». Он сказал «я подумаю». А это значило, что она ещё может его удержать, и,

кажется, она только что выиграла эту битву — и сделает всё, чтобы выиграть всю войну. Но почему же ей тогда так больно?..

* * *

Тишина, царившая в этот час во «Вредилках», давила на уши, и каждый удар часов на стене отдавался в висках Джорджа пульсирующей болью. Он сидел в своём кабинете, скрестив перед собой руки, и смотрел в стену. Мыслей в голове было так много, что, казалось, они даже там не помещались, сталкивались, перекрывали друг друга, не давая сосредоточиться. Он раз за разом прокручивал в уме все разговоры, и каждый из них оставлял после себя новый слой боли.

Грейс с её «Мистер Уизли» — при одной мысли об этом у Джорджа сжалось горло, и он машинально провёл пальцами по шее, будто пытался ослабить невидимую петлю.

Мама со своим «ты разобьёшь мне сердце» — он почувствовал, как внутри разливается чувство вины, которое не давало дышать полной грудью.

Анджелина и её ультиматум — и он устало провёл рукой по лицу, пытаясь забыть о её шантаже.

Джорджу казалось, что он находится в ловушке, из которой нет выхода. Грейс отказывалась даже говорить с ним, а без неё вся его жизнь была пустой — как тогда, после Битвы, когда он сидел в этом же магазине, пил огневиски и ждал, когда боль станет хоть немного тише...

--

Сентябрь 1998 года. Магазин «Всевозможные Волшебные Вредилки»

Поздний вечер. Магазин закрыт, ставни опущены, а на полках столько пыли, что некоторые товары скрыты под ней. Джордж сидел, прислонившись спиной к прилавку, и пил огневиски — уже далеко не первую бутылку, но никакой алкоголь не мог заглушить жгучую боль от потери Фреда.

Дверь заднего входа скрипнула, впуская кого-то, но Джордж не повернулся — наверное, опять пришёл Рон. Или Билл, или Перси — но никого из них он сейчас не хотел видеть, поэтому сжался, надеясь, что они не будут его трогать и уйдут. Раздались тихие, осторожные шаги, и рядом с ним появилась Грейс. Она остановилась в нескольких шагах, оглядывая то, во что превратился некогда яркий магазин, и его самого — он знал, что сейчас был похож скорее на завсегдатая дешёвых кабаков, чем на того сильного, смелого мужчину, которого она знала, и где-то на краю его сознание появилось чувство стыда. От неё пахло лотосом — ароматом, который когда-то сводил его с ума, но сейчас вызывал только ноющую боль.

— Джордж, — тихо позвала Грейс, подходя ближе и садясь рядом. Он медленно перевёл на неё взгляд, боясь увидеть в её глазах жалость и отвращение, но увидел только беспокойство и грусть. Она была одета в простой свитер, волосы собрала в небрежный пучок, из которого выбилось несколько прядей, и смотрела на него так, будто он был болен, а она не знала, как его лечить.

— Ты три дня не был дома, — помолчав, сказала Грейс. — Я волновалась.

Джордж поднёс к губам бутылку, сделал большой глоток и устало прикрыл глаза.

— Я дома, — хрипло ответил он.

— Рон сказал, что ты совсем не ешь, — в её голосе послышалось отчаяние. — Говорит, что миссис Уизли постоянно плачет... Они не знают, что делать.

Джордж ничего не ответил — да и что он мог ей сказать? «Я тоже не знаю, что делать?». Это было очевидно и так.

— Ты не можешь просто сидеть здесь и медленно себя убивать, Джордж! — сказала она умоляюще.

— Могу, — просто ответил он.

Грейс сжала кулаки на коленях.

— А я? — спросила она тихо. — Что мне делать? Я здесь, рядом с тобой, я хочу помочь — но ты меня не видишь.

Джордж наконец повернул к ней голову. Посмотрел на неё — на её глаза, в которых блестели слёзы, на её губы, которые она кусала, чтобы не расплакаться, на её руки, сжатые в кулаки.

— Зачем? — спросил он искренне, почти по-детски. — Зачем тебе это всё, Грейс? Зачем тебе я? У тебя всё впереди, а я... А меня уже нет.

Он не пытался манипулировать — он больше не чувствовал себя живым, он был лишь пустой оболочкой, которая зачем-то продолжает бесцельно существовать.

Грейс резко выпрямилась, и он увидел, как в её глазах вспыхнуло что-то, что когда-то заставило его в неё влюбиться — решительность, искренность, готовность идти до конца.

— Потому что я люблю тебя, Джордж, — сказала она и посмотрела на него так, что он замер. — И я не дам тебе сдаться. Я чуть было не потеряла тебя в той битве, а теперь ты сидишь тут и говоришь мне, что тебя нет? Ты есть! Ты дышишь, у тебя бьётся сердце! Ты жив.

Она придвинулась к нему почти вплотную, обхватила его лицо ладонями — он почувствовал тепло её рук, такое забытое, такое родное, — и заставила смотреть на себя.

— Слушай меня. Фред погиб — это невероятно больно, и я не могу даже представить, что ты чувствуешь. Но он бы точно не хотел, чтобы ты похоронил себя здесь, в этом магазине — вашем магазине! Он хотел бы, чтобы ты жил. И я хочу того же. Джордж, — её голос стал мягче, она обняла его, снова опустилась рядом и повторила: — Я не позволю тебе сдаться.

— Но я уже сдался, — Джордж почувствовал, что по его лицу текут слёзы. — Я ничего не могу тебе теперь дать!

— Ты был сильным столько времени, — мягко возразила Грейс. — Мне всегда было с тобой очень спокойно. А теперь я буду сильной — за нас двоих, слышишь? Я никогда не смогу заменить тебе Фреда, но я сделаю всё, чтобы ваше дело жило — и чтобы ты жил.

Он закрыл лицо руками и расплакался — горько, как ребёнок, уткнувшись в её плечо, чувствуя, как она гладит его по спине, как её пальцы перебирают его волосы, как она шепчет что-то тихое и ласковое, и чувствовал, что ему становится немного легче...

--

Джордж положил голову на стол и некоторое время сидел так, застыв и стараясь выбросить из головы мысли о Грейс. Но это было бесполезно — чем больше он старался о ней не думать, тем чаще в памяти всплывал её образ, её голос, её слова: «Я не позволю тебе сдаться».

Он помнил, почему она ушла тогда — она взяла на себя его боль и его груз, и это стало для неё непосильной ношей. Он понимал, почему она не хочет возвращаться сейчас — из когда-то сильного и уверенного в себе мужчины он превратился в жалкое подобие человека, в тень, которая боится собственного отражения.

Он снова и снова прокручивал в голове её слова: «Ты просто выплеснул на меня всё — и я ушла». И она снова была права — он действительно тогда не сдерживался в словах, позволял себе тонуть в своей боли — и тянуть Грейс за собой... И вдруг в его голове что-то щёлкнуло.

А что, если не выплёскивать? Что, если перестать жалеть себя? Что, если перестать быть тем, кто только берёт, и начать отдавать?

Джордж медленно поднял голову. Внутри него, где-то глубоко, зарождалось новое чувство: не надежда, пока ещё нет — просто желание доказать — себе, ей, всему миру, что он ещё чего-то стоит.

Он встал и начал ходить по кабинету. Он искал выход, искал способ показать ей, что он изменился, чтобы она поняла, что он теперь другой, потому что за эти годы Джордж стал сам себе противен — просто плыл по течению, позволял другим решать за него, женился, потому что мама сказала, работал, потому что надо, жил, потому что не умер. Хватит.

Джордж снова сел за стол и придвинул к себе стопку чистых пергаментов. Он не будет участвовать в расследовании напрямую вместе с Грейс — она не хочет его видеть, и он не будет её мучить. Но помочь — хотя бы опосредованно, через Гарри — он может. Должен.

Час спустя лежащий перед ним пергамент был исписан вдоль и поперёк, а стол был завален чертежами, журналами и старыми, ещё школьными заметками. Но всё это смешивалось с мыслями о событиях прошедших дней и не давало сосредоточиться — а ему сейчас жизненно важно было найти что-то, на чём он сможет сфокусироваться, то, что вытащит его из этого болота.

Его взгляд упал на «Экстравилл» — то самое устройство, которым он сканировал окружающее пространство во время вылазки с Грейс. Оно лежало на краю стола, забытое, как и всё, что он когда-то начинал и бросал. Это устройство было последним изобретением Фреда, и Джордж так долго не решался его доделать — потом всё-таки закончил, но в продажу оно так и не вышло. А что, если...

Джордж протянул руку, взял прибор и долго крутил в руках, разглядывая, а потом откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, с которого он так и не убрал паутину.

— Контрабанду везут в ящиках, — вслух сказал он, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. — Внутри ящиков — официальный груз и... Неофициальный. Но узнать об этом никто не может, потому что его прячут. Магия артефактов может быть заглушена, но она всё равно всегда оставляет след. Значит, этот след и надо найти...

Он резко наклонился вперёд и схватил чистый лист пергамента. Писал формулы, зачёркивал, переписывал заново, искал то, что поможет ему решить загадку. Джордж был почти лихорадочно возбуждён, потому что вся эта работа над расследованием возвращала его на несколько лет назад, когда он ещё был полон идей и готов творить. Сейчас у него была задача — сделать так, чтобы «Экстравилл» улавливал не только незначительные колебания магии, но и скрытые, заглушенные чары артефактов. И, самое важное — чтобы он мог сообщать о срабатывании на расстоянии.

Джордж снова откинулся на спинку стула и потёр переносицу. В висках пульсировала тупая боль — организм напоминал, что третьи сутки без нормального сна ни для кого не проходят даром. Он обвёл взглядом кабинет, заваленный чертежами, инструментами, журналами, и увидел под одним из шкафов небольшую коробку.

Он не помнил, чтобы ставил её туда. Вообще не помнил, чтобы видел её раньше.

Джордж поднялся, подошёл к шкафу и присел на корточки. Коробка была потрёпанная, с выцветшей надписью: «Удлинители ушей. НЕ ПРОДАВАТЬ!»

Ах да. Это была та партия, которую они с Фредом сделали первой, и которая не слишком-то им удалась, поэтому они начали работать над другой, а эти экземпляры Фред засунул куда-то «до лучших времён».

Джордж усмехнулся и открыл коробку. Внутри, поверх аккуратно сложенных «ушей», лежал странный, давно уже забытый им предмет — маггловский диктофон, старый, ещё на кассетах. Они когда-то купили целую партию такой техники на барахолке, хотели разобраться, как магглы справляются без магии и как это можно было бы использовать в магическом мире, но добились только того, чтобы эта штука работала без этих, как их... Ба-та-реек. А потом забросили эту идею, но некоторые предметы до сих пор так и лежали в магазине.

Джордж покрутил диктофон в руках, вспоминая, как именно они заставили диктофон заработать в прошлый раз, достал палочку и произнёс несколько фраз. Сначала ничего не произошло, но через несколько секунд в диктофоне что-то щёлкнуло, и Джордж, помедлив мгновение, нажал на кнопку «play».

Сначала раздалось шипение, потом шорох. А потом Джордж услышал голос, от которого у него остановилось сердце.

«...нет, слушай, если использовать эту штуку получится так, как мы хотим, то это будет прорыв, понимаешь? Это будет лучше, чем радио — мы сможем записывать голоса и слушать их сколько угодно раз! Трансляции матчей, заседаний Визенгамота... Можно будет транслировать это по радио»

Голос Фреда — живой, настоящий. С интонациями, с паузами, с этим его вечным «понимаешь?», когда он пытался втолковать брату очередную безумную идею.

«...проблема в приёмнике, Джордж, тут твоя очередь колдовать. Я в формулах путаюсь, ты же знаешь. Я могу придумать, а ты — сделать. Так что я запишу, чтоб не забыть...»

Шорох, звук отодвигаемого стула. Потом голос прозвучал уже тише, будто Фред отвернулся, но диктофон всё ещё ловил звук его голоса:

«... ты доделай сам. Ладно? Ты сможешь. Ты всегда мог, просто не верил в себя, а зря. Потому что мы — команда. Команда же, Джордж?»

Щелчок. Запись оборвалась.

Джордж сидел неподвижно, сжимая диктофон в побелевших пальцах. В груди разливалось горячее, почти болезненное тепло от этого маленького чуда, которое так неожиданно появилось в его жизни.

Он не заметил, как по щеке покатилась слеза. Потом ещё одна. Он не вытирал их — просто сидел и слушал тишину, в которой только что звучал голос брата.

— Команда, — прошептал Джордж хрипло и поставил запись снова. И ещё раз. И ещё.

На четвёртом прослушивании он уже не плакал. Он слушал внимательно, вникая в слова, и вдруг его рука сама потянулась к пергаменту, потому что он услышал то, что дало ему разгадку.

— Чёрт возьми, — выдохнул Джордж, и в его голосе прорезался азарт. — Чёрт возьми, Фред! Приёмник и Протеевы чары!

Он начал лихорадочно записывать, сверяясь с обрывками фраз на диктофоне, перепроверяя расчёты, которые час назад казались тупиковыми. Решение было здесь. Всё это время оно было здесь, в этой дурацкой коробке, в этом голосе, который он боялся услышать семь лет и которым теперь не мог наслушаться. Ему нужен приёмник, и он наконец понял, как усилить чары «Экстравилля». Только бы получилось!..

Небо за окном постепенно светлело, но Джордж и не думал отвлекаться. Он нашёл в ящиках старый амулет — безобидный артефакт, купленный много лет назад просто ради интереса, — и поднёс к нему «Экстравилл». Устройство завибрировало, указывая на магию. Джордж взял толстый справочник, накрыл им амулет — гул стал тише. Он отошёл в угол кабинета и попробовал снова — прибор молчал. Он чертыхнулся, сел за стол, взял палочку и начал шептать формулы, колдуя над устройством. ...Полчаса спустя он снова отошёл в угол и навёл прибор на накрытый справочником артефакт — и «Экстравилл» завибрировал с утроенной силой.

Вот оно. Ещё не победа, но важный шаг к ней — конечно, нужно будет усилить устройство, чтобы оно работало и на больших расстояниях, и с более сильными артефактами... Но это уже не так сложно.

Джордж взглянул на часы — было четыре часа утра. Он чувствовал усталость — но не изнеможение, которое преследовало его последние годы, а просто приятную усталость от работы и создания чего-то нового.

Он снова сел за стол и обвёл взглядом кабинет, который столько лет был царством хаоса, пыли и нереализованных идей, но сейчас, впервые за все эти годы, снова стал мастерской — местом, в котором можно творить и быть полезным.

Джордж не решил проблему с Анджелиной, не помирился с матерью, не вернул Грейс — но он сделал шаг. Маленький, почти незаметный, но шаг, и первые за пять лет он наконец-то знал, куда идти.

Он собрал пергаменты в кучу, потушил свет в магазине и вышел в предрассветную мглу. Он шёл по пустынной улице, и холодный воздух обжигал лёгкие, но внутри было тепло, потому что его грело простое, почти забытое чувство: он снова может. Он снова хочет. И для начала этого было достаточно.

Анджелина сидела на кухне и теребила полотенце, нервно посматривая на настенные часы. Она знала, что Джордж вернулся домой под утро — но не знала, откуда, и это незнание сводило её с ума. Она не ревновала, нет, но впервые очень чётко поняла, что он действительно готов уйти, и всеми силами хотела этого избежать. Тот ультиматум, что она выдвинула ему вчера, был последней, отчаянной попыткой сохранить их рассыпающийся брак: она не хотела его шантажировать, старалась держать себя в руках, перед этим проплакав весь день в «Норе»... Но получилось, как получилось.

Миссис Уизли на её стороне, но что это даст, если Джордж откажется от её просьбы не разводиться? Посмеет ли она поднимать весь этот шум в прессе? «Нет» — чётко поняла Анджелина. Не посмеет, потому что в первую очередь все эти обсуждения ударят по ней, и, наверное, это ей лучше согласиться на предложение Джорджа тихо развестись...

Но Мерлин, как же ей этого не хочется!

Сверху раздались шаги Джорджа, и она внутренне сжалась. Ну вот, всё кончено. Сейчас он скажет ей, что настаивает на разводе — и что тогда?.. Что ей делать?

Джордж вошёл в кухню — гладко выбритый, умиротворённый, какой-то необычайно спокойный — и сел напротив, глядя прямо на Анджелину. Она посмотрела на него, стараясь ничем не выдавать своего волнения, и чуть наклонила голову.

— Я думал всю ночь. Я согласен на твои условия, — сказал Джордж, и глаза Анджелины изумлённо расширились. — Никаких публичных скандалов, никаких обсуждений в прессе. У нас будут разные спальни и разные жизни, и мы будем жить, как соседи.

Джордж протянул руку и взял кофейник, пока Анджелина молчала, переваривая его слова.

— Для внешнего мира мы формально будем супругами, — продолжил Джордж, наливая в чашку кофе и протягивая руку за тостом. Его голос был спокойным, но в глазах отражались усталость и холод. — Я буду много работать... по делу. Дома буду бывать редко — никаких истерик с твоей стороны быть не должно, иначе наше соглашение аннулируется.

Анджелина медленно кивнула, не сводя с него глаз. Вот и всё. Перемирие, которого она так хотела, достигнуто, они останутся мужем и женой... Но почему ей так горько сейчас?

«Потому что он больше не мой», — поняла она. Раньше Джордж беспрекословно выполнял все её просьбы — она понимала, конечно, что это оттого, что ему всё равно — но это было приятно, в этом была стабильность. А теперь он ясно дал ей понять: они будут играть по его правилам, и её мнение будет значить для него ещё меньше, чем раньше.

Неужели именно этого она добивалась? И так ли ей самой нужен этот брак?..

Пока она мучилась этими мыслями, Джордж молча доел и встал из-за стола.

— Не жди меня сегодня, — сказал он прежде, чем аппарировать, оставив Анджелину одну — и в прямом, и в переносном смысле.

* * *

В жизни Рона Уизли редко случались чудеса, по крайней мере, он давно перестал на них рассчитывать: его жизнь шла по привычному маршруту дом — «Вредилки» — «Нора», и, если уж быть до конца честным, такое положение дел его вполне устраивало. Предсказуемость была якорем, который держал его на плаву в мире, где слишком многое уже пошло не так.

Но то, что он наблюдал в последний дни в магазине, нельзя было назвать иначе, чем чудом. Всё дело в том, что происходило с Джорджем — а происходило с ним... Странное.

Он буквально жил теперь в магазине, уходя домой только для того, чтобы принять душ и переодеться. Целыми днями Джордж сидел в кабинете, бормотал какие-то заклинания, что-то передвигал, громко говорил сам с собой, спорил, доказывал что-то невидимому собеседнику, — и покупатели, заслышав этот голос из-за двери, тревожно оглядывались на Рона.

Рон заглядывал в кабинет иногда, под разными предлогами, и каждый раз видел одно и то же: горы исписанных пергаментов, разбросанные чертежи, Джорджа, склонившегося над столом, с палочкой в одной руке и каким-то прибором в другой. Однажды Рон увидел в мусорном несколько смятых набросков — но так и не решился узнать, над чем именно брат работает.

Он вообще боялся спрашивать его о том, что происходит, боялся, что Джордж опомнится, закроется в себе и снова станет тем молчаливым, отсутствующим человеком, к которому Рон привык за эти годы. Он думал, что таким Джордж и останется навсегда, что тот весёлый, остроумный мальчишка, который когда-то мог рассмешить любого, умер вместе с Фредом весной девяносто восьмого.

Он понимал, что это связано с делом, которое сейчас расследовал Гарри, но молчал, просто приносил иногда брату кофе и делал вид, что ничего не замечает.

Потому что если это было чудо, то Рон не хотел его спугнуть.

А если нет — он не хотел знать правду.

* * *

Домой Рон вернулся ровно в 20:00, как и всегда — Гермиона не терпела опозданий, особенно сейчас. После ужина он сидел за столом, машинально катая по скатерти яблоко, и хмуро смотрел в пространство, раздумывая над тем, что происходило в последние дни.

— Ты его видела? — спросил он у Гермионы, которая сидела рядом и читала. Она подняла голову, недоумённо вскинув брови, и Рон пояснил: — Джорджа.

— В Министерстве, мельком, — ответила она сухо, снова опуская голову к книге.

— Он как будто... другой стал. Собранный. Делом каким-то занят, с Гарри общается. Я уж думал, никогда не очухается.

Гермиона резко захлопнула книгу и повернулась к нему:

— Ты правда не понимаешь, с чем именно связано его «оживление»?

Рон пожал плечами.

— Ну, с работой. С расследованием...

— С расследованием? — перебила Гермиона. — Рон, он ожил, потому что в Лондон вернулась Грейс. И ты делаешь вид, что это нормально?

Рон нахмурился.

— А что ненормального? Она хорошая. Мы с ней в школе ещё... Ну, на пятом курсе, когда ОД создавали, она с нами была. И сражалась потом. Ты же помнишь, какая она, Гермиона.

— Я не знаю, какой она человек, — отрезала Гермиона. — Но сейчас она — женщина, из-за которой Джордж собирается разрушить свою семью. Ты это понимаешь?

— Семью? — Рон невесело усмехнулся. — Герм, ты видела их с Анджелиной вместе? Это не семья. Что угодно, но не семья.

— Потому что он не давал ей шанса! — Гермиона подалась вперед, и её голос зазвенел от возмущения. — Анджелина ждала его все эти годы. Она была рядом, когда он пил, когда не хотел ничего делать. А теперь приезжает «первая любовь» — и всё? Пять лет брака в помойку?

— Четыре года, — поправил Рон тихо. — Четыре года брака, Герм. И это четыре года ада для них обоих. Ты Анджелину жалеешь? Я тоже. Но Джордж — мой брат. И я впервые за пять лет вижу его живым.

Гермиона всплеснула руками:

— Живым? Он собирается бросить жену ради женщины, которую не видел пять лет! Это не «возвращение к жизни», это... Это эгоизм!

— А может, ему пора быть эгоистом? — вдруг спокойно спросил Рон. — Может, он имеет право на счастье, даже если оно не вписывается в твои представления о морали?

Гермиона замерла, пораженная его прямотой.

— Я не... Я не против его счастья, — сказала она уже тише. — Я против того, как он его добивается. Анджелина — часть нашей семьи, в отличии от... От этой. Мы не можем просто так списать её.

— А кто её списывает? — Рон покачал головой. — Даже если они разведутся, она сможет приходить к нам. Мама её любит. А Джордж... Если он сейчас не попробует, он снова сломается. Окончательно. И тогда ты будешь довольна? Скажешь: «Зато это не аморально, зато по правилам»?

Гермиона молчала, сцепив пальцы в замок.

— Я не знаю, что правильно, — призналась она наконец. — Я знаю только, что Анджелина постоянно приходит ко мне, к Молли, к Джинни и плачет. И я не могу ей сказать: «Твой муж тебя бросает, но ты не переживай, зато он ожил».

Рон протянул руку и накрыл её ладонь своей.

— А ты не говори ей этого. Просто будь рядом. Как я буду рядом с Джорджем.

Гермиона посмотрела на него долгим взглядом и устало улыбнулась.

— Когда ты стал таким мудрым?

— Я всегда был мудрым. Просто ты этого не замечала, — он подмигнул, и напряжение, царившее в кухне, немного отступило.

За окном ухала сова, где-то в доме скрипнула половица, а они сидели, держась за руки, и думали об одном и том же: правильных ответов не бывает. Бывают только люди, которых мы любим, и выбор, который они делают.

* * *

А Джордж работал, не покладая рук — идея изменения «Экстравилля» овладела им с головой. Устройство было почти готово, последние испытания проходили успешно, и это стоило всего: и бессонных ночей, и безостановочной работы.

Но для того, чтобы всё работало так, как нужно, необходимо было проводить ещё больше испытаний, и в этом была основная сложность. Те артефакты, которые Джордж нашёл у себя, были не слишком мощными — конечно, на более сильные артефакты прибор должен реагировать активнее, но это была лишь гипотеза, которую нужно было проверить, а для этого нужно было больше ресурсов, которых у Джорджа не было.

Поэтому, закончив ещё одну проверку «Экстравилля», он нашёл среди груды пергаментов один чистый, немного подумал и начал писать письмо Гарри Поттеру, тщательно выбирая слова, чтобы звучать убедительно, а не отчаянно.

«Гарри,

я разрабатываю прототип сканера, который позволит определять артефакты даже через самые сильные маскировочные чары. Надеюсь, что это будет полезно при проверке грузов на складе. Нуждаюсь в образцах артефактов для испытаний, взамен готов предоставить чертежи и отчёт по эффективности.

Дай знать, если получится предоставить несколько артефактов для работы, можно в Аврорате.

Джордж Уизли»

Он отложил перо в сторону и начал аккуратно сворачивать пергамент. Теперь от ответа Гарри зависело многое: и то, как пройдут испытания (и пройдут ли вообще), и то, насколько его разработка будет эффективна. И — это было самое важное — сможет ли он этим помочь Грейс.

Джордж отправил письмо и некоторое время наводил порядок на столе: в одну сторону отложил все чертежи, заметки и пергаменты с формулами заклинания, в другую — прототипы «Экстравилля». Им владело почти забытое чувство радости от удачного изобретения — ведь с момента смерти Фреда он не придумал ничего нового и почти забыл, каково это — решать задачи, которые другим кажутся нерешаемыми.

Да, «Экстравилл» изначально придумал Фред... Но Джордж его не только доделал, но ещё и усовершенствовал, и для него этот проект был ниточкой, которая связывала его и Фреда. И — кто знает! — возможно, это будет не последняя его работа.

...Сова с ответом от Гарри прилетела уже вечером. Джордж, едва отвязав письмо, сразу же впился взглядом в кусочек пергамента с официальной символикой Министерства Магии:

«Джордж, меня чрезвычайно заинтересовала твоя идея. Буду рад встретиться с тобой завтра в Министерстве после обеда, чтобы обсудить детали.

Г. П.»

Джордж улыбнулся и отложил пергамент в сторону.

Кажется, у него наконец начинает что-то получаться.

* * *

Аврорат в этот раз был непривычно тихим — сначала Джордж удивился этому факту, но потом понял, что уже середина дня, и большая часть авроров наверняка была занята работой. Впрочем, дежурный аврор был на месте — он и проводил Джорджа в кабинет Гарри Поттера.

Где-то в глубине души Джордж надеялся, что Грейс тоже будет на встрече, однако Гарри встретил его один. «Наверное, это и к лучшему», — подумал Джордж, но его всё же кольнуло разочарование. Поттер попросил его «немного подождать» и углубился в бумаги, лежащие перед ним, а Джордж сел в кресло и начал смотреть в зачарованное окно, которое сейчас отражало хмурое лондонское небо. В руке он держал самый новый образец «Экстравилля» — теперь более компактный, размером с циферблат от карманных часов, и ждал.

— Прости, завал, — наконец произнёс Гарри, отодвигая стопку бумаг и протирая глаза. Его взгляд сразу же упал на устройство в руках Джорджа: — Это оно? Можно посмотреть?

Джордж молча протянул ему прибор, и несколько минут Поттер также молча изучал его.

— Какой у него принцип работы? — наконец спросил он. Джордж оживился и начал объяснять:

— Он улавливает скрытые или заглушенные чары — любые, по крайней мере, из известных мне — и предметы, которые скрыты под этими чарами. Любой магический предмет, даже очень искусно замаскированный, всё равно оставляет «рябь» в магическом поле, — Гарри кивнул, давай понять, что он знает, о чём идёт речь. — Чем сильнее артефакт, тем лучше прибор сможет уловить исходящий от него магический фон. Раньше, когда он обнаруживал такие чары или то, что под ними скрывалось, он вибрировал, но я сделал так, чтобы прибор оставался неподвижным и бесшумным. Теперь вместо вибрации он будет отправлять вот сюда, — Джордж извлёк из кармана устройство, похожее на маленький маггловский магнитофон, увеличил его и пояснил в ответ на недоумённый взгляд Гарри: — Да, я слежу за новинками у магглов. Так вот, сюда будет приходить сигнал о том, что «Экстравилл» засёк маскировочные чары, и этот приёмник покажет, где находится прибор, подавший сигнал. Можно будет аппарировать туда и проверить.

— Гениально, — тихо сказал Гарри, и в его глазах вспыхнул огонёк, который Джордж помнил ещё со школьным времён. — Это сильно облегчает нам задачу — если мы сможем просканировать «Грейхаунд» или любой другой склад... — он осёкся и покачал головой: — Только тут есть загвоздка, Джордж. Мы не можем просто так прийти и начать сканировать всё вокруг — это вызовет подозрения и точно спугнёт контрабандистов. Мы постоянно наблюдаем за «Грейхаундом», но они как будто об этом знают и ведут себя, как ни в чём не бывало...

— Я это продумал, — кивнул Джордж. — «Экстравилл» — это прототип, его можно сделать любой формы и размера. Например, если сделать его в виде условных камней, как-то пронести на склад и оставить там несколько штук, мы вполне сможем решить эту проблему. Их практически невозможно обнаружить, если не знать, что искать, даже сканирующие чары не помогут.

Гарри посмотрел на него одобрительно:

— Как быстро ты сможешь сделать нужное количество образцов и связать их с приёмником? И как их установить, не привлекая внимания? Склад — не публичное место, посторонних там не бывает...

— Думаю, что за неделю сделаю несколько штук — надо определиться с формой и потом провести испытания. Что касается установки... Есть два варианта: пробраться на склад каким-то образом и установить их... Или прийти туда официально, например, с проверкой.

— Проверка... — протянул Гарри, откидываясь на стуле и задумываясь. — Нет, это тоже их насторожит. Но если зайти с другой стороны... Я слышал, что сотрудники склада жалуются на большое количество крыс. — он бросил на Джорджа острый взгляд, и тот вдруг чётко понял, что Поттеру прекрасно известно об их ночной вылазке пару недель назад. Грейс рассказала или?..

— Мы можем подумать в сторону не официальных проверок, а инспекции из-за жалоб на санитарные условия, — продолжил Гарри, отводя взгляд от Джорджа и снова глядя на «Экстравилл». — Или попробуем устроить туда кого-то в качестве работника склада под прикрытием — но это более долгий путь. Впрочем, — он почесал подбородок, — мы ещё подумаем, как попасть на склад другими способами — в этом варианте всё же тоже есть риски. Пока что важно провести испытания твоего прибора.

— Для испытаний мне нужны образцы артефактов, — напомнил Джордж. — Разные: от простых оберегов до чего-то посильнее, желательно — с маскировочными чарами.

Гарри встал и подошёл к большому несгораемому шкафу, который служил ему сейфом. Он достал из него небольшой ящик и протянул Джорджу:

— Я взял кое-что из конфиската с разрешения Кингсли, — сказал он, — это уже безопасные, проверенные артефакты — но по-прежнему мощные. Думаю, они подойдут. Можно будет потом проверить на других артефактах посерьёзнее — но это только в Аврорате, выносить их нельзя, в отличии от этих.

Джордж взял ящик — тот оказался неожиданно тяжёлым — и поставил рядом с собой. Гарри снова сел за стол, хрустнул пальцами, глядя на Джорджа, и сказал:

— Будь осторожен, Джордж. Мне бы не хотелось, чтобы ты снова рисковал собой.

— Я не ребёнок, Гарри, — мягко сказал Джордж, вставая. — Я умею оценивать риски, и мне... Мне нужно закончить это дело. Не только ради расследования.

Гарри понимающе кивнул и тоже встал, протягивая руку.

— Тогда буду ждать от тебя ответа по результатам испытаний. И, Джордж... Я рад тому, что ты снова в строю. Фред бы гордился тобой.

Джордж ничего не ответил, но слова Гарри, произнесённые так просто и искренне, согрели его лучше любого огневиски. Он вышел из кабинета и, идя к лифтам, думал о том, что ему теперь ещё сильнее хочется поскорее закончить работу над «Экстравиллем», потому что у него появился шанс — шанс быть полезным, шанс сделать то, что не под силу другим... И шанс на то, чтобы однажды доказать Грейс: Джордж Уизли — больше не тот сломанный человек, от которого она ушла пять лет назад.

* * *

— Он возвращается к жизни, — тихо сказал Гарри, задумчиво крутя в руках чашку с крепким чаем. — Хотя ещё и очень далёк от того Джорджа, которым был до войны.

Они с Грейс сидели в кабинете Поттера и неспешно пили чай. Было почти десять часов вечера, в Аврорате оставались только дежурные, да и Гарри уже собирался уходить — но тут к нему заглянула Грейс с отчётом о своей работе, и, обсудив с ней проверенные ею артефакты, он неожиданно для самого себя рассказал ей о сегодняшнем визите Джорджа.

— Я рада, — ответила девушка. — Он заслуживает покоя.

Гарри посмотрел не неё тем проницательным взглядом, который он обычно использовал для допросов — и Грейс, не выдержав, опустила глаза.

— Я не буду лезть в ваши отношения, — примирительно сказал Поттер, снова наливая себе чай, — но...

— Да нет никаких отношений, Гарри, — устало выдохнула Грейс, крепче сжимая в руках свою чашку. — Он женат, помнишь? А если бы и не был — то как мне его простить за то, что он сказал мне тогда, когда я уезжала? И за то, что было до этого?

— Он раскаялся, — покачал головой Гарри. — И в том, что женился, и в том, как вёл себя тогда.

Они замолчали, погружённые в свои мысли. Гарри пил чай, иногда искоса поглядывая на девушку, но ничего больше не говорил, давая ей время самой рассказать то, что её мучило — о, он был прекрасным следователем и умел найти подход к любому.

— Мне всё ещё больно, — помолчав, вдруг призналась Грейс, и Гарри увидел, что по её щеке пробежала слеза. — Я же... Я так и не смогла его забыть.

— Я понимаю, — Поттер сочувственно протянул руку к Грейс и положил её на плечо девушки. — Он был сам не свой все эти годы. Только сейчас, когда ты вернулась, он снова стал походить сам на себя — и я уверен, что он вернул бы всё назад, если бы только смог.

— Только вот он не может, да и я не хочу... Не сейчас, по крайней мере. — грустно улыбнулась Грейс, вставая и вытирая глаза. — Он должен захотеть жить ради себя, а не ради меня — и я буду рада, если он сможет быть счастлив. А я всё-таки уеду, когда закончу всё тут. Лондон для меня навсегда будет ассоциироваться с тем, что я пережила тогда.

Гарри проводил её к выходу, ничего больше не говоря — да и что он мог сказать? Что он бесконечно сочувствует всем троим — и Грейс, и Джорджу, и Анджелине? Что устал смотреть на то, как медленно умирает Джордж, и поэтому позвал Грейс в Британию сразу же, как представилась возможность, надеясь, что им станет легче — а в итоге, кажется, вскрыл рану, которая только-только начала затягиваться?..

— Прости, — сказал он в пустоту, глядя на закрывшуюся дверь. — Я всё равно буду вмешиваться. Потому что вы оба мне не чужие.

Он сел обратно в кресло и уставился в отчёт, не видя ни строчки. Где-то в коридоре затихали шаги, а в груди разрасталось знакомое чувство печали, которое говорило ему, что всё идёт не так, как надо, но он ничего не может с этим поделать.

...Вернувшись домой, Грейс поужинала — в тишине, как привыкла, ни на что не отвлекаясь, а потом пошла наверх, на чердак.

Там она долго перебирала коробки, прежде чем нашла то, что искала — старый, уже потёртый альбом с их колдографиями, который её мама зачем-то сохранила, хотя сама Грейс хотела его выбросить. С ним она спустилась вниз, в гостиную, и, налив себе вина, медленно провела пальцами по корешку альбома. Она столько лет не открывала его — боялась воспоминаний и боли, которую они принесут. Но нельзя же вечно прятаться, верно?..

Она открыла альбом и начала медленно перебирать колдоснимки. Вот они с Джорджем в её квартире — война уже в самом разгаре, но они ещё счастливые и почти беззаботные, сидят в обнимку на диване и улыбаются, а где-то за кадром их снимает Фред...

Вот они втроём на берегу озера — это апрель 1998 года, до битвы ещё почти месяц, но они пока об этом не знают и выбрались на пикник...

А вот она сидит на подоконнике в их квартире, расслабленная, прислонившаяся головой к раме, и, увидев этот снимок, Грейс замерла — потому что очень хорошо помнила, когда было сделано это фото. Джордж тогда только-только начал отходить от горя, и она начала надеяться, что со временем сможет вернуть его к жизни...

--

Февраль 1999 года

Вода давно остыла — Грейс чувствовала это по тому, как мелко дрожали кончики пальцев, лежащие на краю ванны, и по мурашкам, которые побежали по плечам — она лежала в ванной уже почти час, глядя на потолок, и не могла заставить себя пошевелиться.

Она смотрела на белую кафельную плитку, на тусклый свет лампы, который отражался в воде и дрожал, дрожал, как будто тоже замерзал, и думала о том, что Джордж сейчас в спальне — наверное, лежит на кровати, уставившись в потолок, или сидит на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, или, что ещё хуже, стоит у бара и наливает себе очередную порцию огневиски, хотя она просила его не пить, умоляла, даже плакала один раз, но он смотрел на неё пустыми глазами и молчал.

Девять месяцев.

Девять месяцев прошло с того дня, как Фред погиб, и она ещё верила, что сможет его вытащить, что любовь — это лекарство, что если быть рядом, если держать за руку, если любить его, то тьма отступит, и он снова станет тем Джорджем, которого она полюбила когда-то — смешным, живым, бесконечно изобретательным и счастливым.

Но тьма не отступала.

Она жила в его глазах — пустых, остекленевших, в его теле — исхудавшем, почти прозрачном, с выпирающими ключицами и впалыми щеками, которые она гладила по ночам, когда он наконец засыпал — тяжёлым, беспокойным сном, полным кошмаров, от которых он просыпался с криком, и она прижимала его к себе, и шептала что-то бессвязное, утешающее, пока его дыхание не выравнивалось, а потом он снова проваливался в темноту, оставляя её одну — с мыслями, со страхами, с паникой, которая росла в груди с каждым днём.

В последний месяц стало чуть легче. Он начал вставать с кровати сам, без её уговоров, начал есть — немного, крошечными порциями, но это было уже хорошо. Он перестал пить по утрам — только по вечерам, и она делала вид, что не замечает бутылки, которые он прятал в ящик стола, потому что, если бы она начала устраивать ему скандалы из-за этого, он бы просто сломался окончательно. А она не могла позволить ему сломаться, не сейчас, когда только начало намечаться что-то, похожее на улучшение.

Но внутри у неё, где-то глубоко росло холодное, липкое отчаяние. Грейс чувствовала его каждое утро, когда открывала глаза и первым делом поворачивала голову к его подушке, на которой он лежал неподвижно, как мертвец, и смотрел в потолок. Она чувствовала его каждый вечер, когда сидела на кухне одна, потому что он отказался выходить к ужину. Она чувствовала его каждую ночь, когда лежала рядом с ним в темноте, слышала его неровное дыхание и думала: а что, если он никогда не вернётся? Что, если тот Джордж, которого я любила, умер вместе с Фредом, и здесь, в этой постели, рядом с ней, лежит только его тело — пустое, опустошённое, и никакая любовь, никакая забота, никакие просьбы не смогут его оживить?

Грейс не знала ответа — но она знала, что не сдастся. Она будет рядом.

Она вылезла из ванны — вода стекла с тела холодными, неприятными струйками, и Грейс на секунду замерла, дрожа, обхватив себя руками за плечи и глядя на своё отражение в запотевшем зеркале — она выглядела почти так же плохо, как он, и это было страшно, потому что она не имела права выглядеть плохо, она должна была быть сильной, должна была держаться, должна была тащить его на себе, даже если сил у неё больше не было.

Она наспех вытерлась, набросила халат на голое тело, даже не завязав пояс как следует, и вышла в коридор. Пол под ногами был холодным, и она шлёпала босиком, оставляя мокрые следы на тёмном дереве, и думала о том, что надо будет завтра купить ковёр, потому что зимой здесь всегда ледяной пол, а Джордж ходит без тапок, и это не полезно, он и так постоянно кашляет...

Она остановилась в дверях спальни, стараясь не издавать громких звуков.

Джордж полулежал на кровати, откинувшись на подушки, и смотрел в потолок — пустым, отсутствующим взглядом, который она привыкла видеть каждый раз, когда заходила в эту комнату. Он был бледным, с густой щетиной, потому что не брился уже пару недель, а футболка, в которой он спал, висела на нём мешком. Грейс видела, как выпирают ключицы, как обозначились рёбра под тонкой тканью, и у неё сжалось горло. Но тут он заметил её — и повернул голову.

Она не сразу поняла, что произошло — просто заметила, что его взгляд перестал быть остекленевшим, сфокусировался на чём-то, и когда она проследила за этим движением, то поняла: он смотрит на неё. Не сквозь неё — на неё, и в его глазах, в этих глазах, которые она привыкла видеть пустыми, промелькнуло что-то, чего она не видела девять месяцев.

Интерес.

Живой, человеческий интерес, который словно говорил: «Я вижу тебя. Ты здесь. Ты реальна». И это было так неожиданно, что у Грейс перехватило дыхание, и она замерла на пороге, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это маленькое, почти незаметное чудо, которое только что случилось у неё на глазах.

Она медленно подошла к кровати, опустилась на край, и её рука сама потянулась к его волосам — спутанным, длинным, но всё ещё мягким. Она провела пальцами по его затылку, по вискам, по щеке, и Джордж закрыл глаза на секунду, а когда открыл, поймал её руку.

Он не сжал её — просто взял, положил на свою ладонь, как будто взвешивал, и Грейс почувствовала, как её пальцы дрожат — мелко, предательски, не от холода, а от того, что этот жест, такой простой, такой естественный для любого другого человека, для него был шагом через пропасть, и она видела, как тяжело ему даётся этот шаг.

А потом он поднёс её руку к губам и начал целовать её пальцы — медленно, по одному, начиная с мизинца и заканчивая большим, как будто пробовал её на вкус, как будто пытался вспомнить, каково это — чувствовать.

— Джордж, — выдохнула Грейс беззвучно, потому что она не верила, не могла поверить, что впервые за девять месяцев он делает что-то, что напоминает проявление чувств — не жалость к себе, не отчаяние, не тупую, беспросветную боль, а что-то, направленное на неё, на Грейс, на женщину, которая была рядом с ним всё это время, даже когда он её не замечал.

Джордж ничего не ответил — вместо этого он медленно, с трудом, как будто пальцы не слушались, потянул за пояс её халата, и ткань скользнула вниз, обнажая плечо, потом ключицы, потом грудь. Он смотрел на неё, на её обнажённое тело — бледное, дрожащее, с сосками, торчащими от холода и возбуждения, которое она не могла контролировать, — и в его глазах, наконец, появилось что-то ещё, кроме пустоты — что-то горячее, давно забытое, отчего у неё пересохло во рту.

— Я хочу тебя, — прошептал он хрипло, и это прозвучало так, будто он признавался в чём-то запретном, постыдном, но необходимом, как воздух.

Грейс не ответила — просто наклонилась и поцеловала его, и когда её губы коснулись его губ — сухих, потрескавшихся, с привкусом огневиски, — она почувствовала, как по спине побежали мурашки, как её захлёстывает возбуждение, которое она старательно душила все эти месяцы, потому что не имела права хотеть его, когда он страдал, когда он был едва жив, когда каждый его вздох был борьбой.

Руки Джорджа скользнули по её плечам, прошлись по спине, и он притянул Грейс к себе, перевернул на спину, откинул в сторону её халат и начал её целовать — медленно, осторожно, почти невесомо: сначала шею, потом грудь, потом живот, и Грейс выгибалась от этих поцелуев, чувствуя, что у неё начинает кружиться голова — и тогда Джордж резким движением стянул с себя футболку. Грейс увидела его грудь — впалую, с выступающими рёбрами, увидела шрам на месте уха, который она целовала сотни раз, и это зрелище почему-то только разожгло её желание, потому что это был он — её Джордж. Даже такой — разбитый, потерянный, исхудавший до прозрачности — он оставался тем, кого она хотела, кого любила и кого не могла потерять.

Сначала они двигались медленно — Джордж как будто забыл, что делать, будто учился заново — его движения были неуверенными, прерывистыми, он тяжело дышал, сжимая её бёдра, иногда прерываясь на секунду, и Грейс боялась, что сейчас он остановится, отстранится совсем, и тьма снова накроет его.

Но он не остановился — наоборот, в какой-то момент его движения стали резкими, почти грубыми, как будто он прорывался сквозь что-то, что держало его все эти месяцы, и Грейс вцепилась в его плечи, в его волосы, притягивая ближе, отвечая на его поцелуи, и шептала что-то бессвязное, ласковое, нежное, и отдавалась этим ощущениям полностью, пока всё не закончилось.

Потом они лежали вместе — он на ней, придавливая всем весом, а она гладила его по голове, перебирала спутанные волосы, и чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как сердце перестаёт биться с бешеной скоростью, как пальцы, сжимающие её талию, расслабляются. Джордж перевернулся на спину, увлекая её за собой, и она оказалась у него на груди, слушая, как бьётся его сердце, и закрыла глаза.

— Спасибо, — сказал он вдруг, поворачиваясь к ней. — За то, что не оставила. За то, что... За всё.

Он замолчал, и Грейс почувствовала, что ему тяжело говорить, что каждое слово давалось ему с трудом, и что сейчас, в эту минуту, он делает для неё больше, чем за все последние месяцы.

Она подняла голову и посмотрела на него — на его бледное, осунувшееся лицо, на щетину, на тени под глазами, на его взгляд — уже не пустой, а живой, тёплый, благодарный, и улыбнулась.

— Я здесь, — прошептала она. — Я никуда не уйду.

Он притянул её к себе и поцеловал — долго, нежно, как в тот раз, когда они стояли под снегом в маггловском парке, и мир казался им таким простым, таким понятным, таким спокойным. Они ещё долго лежали так, прижавшись друг к другу — и Грейс верила, что однажды всё будет хорошо. А потом Джордж закрыл глаза и заснул, и впервые за всё это время Грейс не проснулась ночью от его криков.

Утром они завтракали вместе, и Грейс думала над тем, что, конечно, до выздоровления ещё было далеко — наверное, должны были пройти месяцы, а может быть, и годы, — но Джордж начал возвращаться. Он здесь. Он с ней. И, наверное, этого было достаточно для того, чтобы продолжать бороться.

Неделя напряжённой работы Джорджа вылилась в три датчика, замаскированных под обычные складские метки — потрёпанные кожаные бирки с номерами партий, которые мог бы оставить любой грузчик, — и усовершенствованный приёмник, на который Джордж потратил больше всего времени, долго добиваясь стабильного сигнала.

В специально оборудованной комнате в недрах Аврората они с Гарри проводили финальные испытания. Поттер стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за тем, как Джордж методично устанавливал датчики, настраивал приёмник, тщательно укрывал артефакты разными видами маскировочных чар — одни он накладывал сам, другие просил наложить Гарри, чтобы протестировать все возможные варианты.

Наконец Джордж выпрямился, вытер вспотевший лоб и сказал, повернувшись к Гарри:

— Я готов.

Поттер хрустнул пальцами и ещё раз осмотрел комнату, как будто оценивая её, а потом снова посмотрел на Джорджа.

— У нас будут наблюдатели, — он взмахнул палочкой, отправляя за ними серебристого Патронуса, и добавил: — Для чистоты эксперимента.

Ждать пришлось недолго. Минут десять спустя дверь распахнулась, и в комнату вошли Кингсли и Грейс — Министр был, как всегда, невозмутим и любезен, и только лёгкое любопытство в глазах выдавало его интерес. Грейс держала в руках папку и перо, и Джордж почувствовал, как при виде неё у него что-то привычно сжалось в груди. Он постарался улыбнуться как можно дружелюбнее, чтобы ничем не выдать своего волнения, но она едва скользнула по нему взглядом — холодным, отстранённым, слегка кивнула в знак приветствия и сразу же перевела глаза на стол с приборами.

Кингсли первым подошёл к столу и слегка кивнул Грейс и Гарри, приглашая их сесть. Они сели по одну сторону большого деревянного стола, пошептались о чём-то, и Грейс положила перед собой свою папку.

— Гарри сказал, что сегодня будут финальные испытания нового прибора, — начала она, беря в руки перо и не глядя на Джорджа. — Как специалист по артефактам, я хотела бы убедиться, что устройство действительно может улавливать сигналы даже через самые сильные маскировочные чары.

— Мы как раз готовы начать, — сказал Гарри, и Джордж молча кивнул, чувствуя, что в комнате снова начинает расти напряжение.

— Так давайте начнём, — мягко сказал Кингсли, ободряюще улыбнувшись ему.

Последующие полчаса превратились для Джорджа в череду напряжённых мгновений. Испытания начали с простых маскировочных чар — «Экстравилл» определял их безошибочно, каждый раз моментально передавая сигнал на приёмник. Джордж переводил дыхание только после того, как убеждался, что всё работает, и украдкой бросал взгляды на Грейс — но она сидела с непроницаемым лицом, делала пометки в пергаменте и никак не реагировала на успехи прибора.

Потом перешли к артефактам посерьёзнее — старинным предметам, фигурировавшим в уголовных делах, в том числе и в том, которое они расследовали. Каждый раз, когда датчик срабатывал, Джордж чувствовал, что сердце словно пропускает удар — настолько сильно он хотел, чтобы всё получилось.

Когда приёмник сработал в очередной раз, Грейс подняла голову, посмотрела на прибор, на приёмник, снова на прибор — и что-то непривычное мелькнуло в её глазах. Одобрение? Удивление? Смятение?.. Джордж не успел понять — она снова опустила взгляд в свои бумаги и начала что-то быстро писать.

Кингсли тем временем наколдовал несколько толстых свинцовых ящиков — и даже сквозь них прибор показал отличный результат. Для чистоты эксперимента ящики накрыли щитами — и снова датчики не подвели. Гарри улыбнулся, а Джордж наконец-то перевёл дух и поймал на себе короткий, оценивающий взгляд Министра.

— Нужно проверить на ложные срабатывания от легальных магических товаров, — сказала Грейс, делая пометки в своём пергаменте. — Ведь артефакты и контрабанду перевозят вместе с обычным грузом.

Предложение было рациональным. Ещё несколько испытаний — ящики наполнили пергаментами, перьями, книгами, безобидными амулетами, и «Экстравилл» молчал, а Джордж чувствовал, как напряжение постепенно его отпускает. Кажется, он справился. У него получилось.

— Всё работает стабильно, — наконец заключил Кингсли, одобрительно рассматривая «Экстравилл». — Принцип передачи сигнала — Протеевы чары?

— Не совсем, — покачал головой Джордж, — скорее их адаптация на основе волн магического радио. Долго объяснять, но, если нужно...

Кингсли махнул рукой:

— Нет, мне достаточно того, что это работает. В перспективе ведь можно использовать такой проявитель не только в этом деле, но и для других целей... Ты же можешь придать датчику любую форму, верно? — обратился он к Джорджу, который всё ещё стоял почти навытяжку рядом со столом.

— Практически любую, — поправил его тот. — Опыты показали, что, чем больше устройство, тем хуже оно работает. Но датчики размером с мужской кулак засекают чары отлично. Я попробую что-то решить с размерами...

— Я думаю, нынешняя форма нам вполне подходит, — вмешался Гарри. — То, что этот прибор можно адаптировать под разные объекты — большая находка для нас.

Джордж благодарно наклонил голову. Грейс протянула руку, взяла «Экстравилл» в руку и пару минут придирчиво его рассматривала, крутила, изучала со всех сторон. Джордж затаил дыхание.

— Как вам, Грейс? — любезно спросил у неё Кингсли. Она аккуратно положила прибор на стол — Джорджу показалось, что девушка сделала это медленнее, чем требовалось — и сказала:

— Мне кажется, он показал стабильную работу и вполне может быть использован в полевых условиях. Поздравляю вас, мистер Уизли.

Снова этот формальный тон, снова это «Мистер Уизли»... Джордж поджал губы, но всё же ответил лёгким кивком, чувствуя, как внутри начинает закипать злость.

— Теперь переходим к следующему вопросу, — Гарри поправил очки и посмотрел на собравшихся. — Нам необходимо как-то незаметно пронести датчики на склад, но от плана с проверкой придётся отказаться.

— Почему? — обеспокоенно спросила Грейс, глядя то на него, то на Кингсли.

— Авроры, которые ведут наблюдение за складом, докладывают, что сотрудники в последнее время ведут себя гораздо более нервно, чем обычно, — объяснил Поттер, устало потирая переносицу.

— Они не могли заметить слежку? — спросил Кингсли, хмурясь.

— Слежку — вряд ли, у меня там только проверенные, опытные авроры, — покачал головой Гарри. — Но кто-то со склада точно в курсе того, что идёт расследование — не забываем, что у них может быть информатор в Министерстве. Поэтому мне кажется, что «внезапная» проверка, даже под самым благовидным предлогом, может сделать хуже. Мы и так пока просто наблюдаем, чтобы не спугнуть...

— У меня есть идея, — перебила его Грейс, и все посмотрели на неё — но только Джордж заметил, как напряжённо она сжала своё перо. — Нам не нужно приходить, как проверяющим — мы можем прийти, как клиенты.

— Клиенты?.. — переспросил Гарри. Грейс кивнула:

— У меня есть несколько не опасных, но редких артефактов, которые были куплены в Европе. Если я правильно помню из рассказа мистера Уизли, — Джордж еле заметно поморщился при этих её словах, — и наших обсуждений здесь, «Грейхаунд» принимает к международной транспортировке не только крупные грузы, но и мелкие. Я могу оформить их как частную партию для отправки на континент — например, для своих родителей, которые заберут груз там. Как владелец груза, я имею право присутствовать при его приёмке на складе и упаковке, особенно, если речь идёт о таких хрупких вещах, как мои артефакты. Это стандартная практика.

— Это слишком рискованно, — Джордж не сдержался и тут же мысленно отругал себя за это, но продолжил: — И тебя могут узнать.

— Я не знаменитость, как некоторые, — парировала она с лёгкой издевкой в голосе. — Меня не узнают. Но мой груз будет идеальным прикрытием для того, чтобы осмотреть склад и оставить там наши датчики.

Гарри и Кингсли переглянулись. Предложение Грейс было очень заманчивым... И столь же рискованным.

— Преступники могут знать о том, что ты участвуешь в расследовании, — заметил Гарри.

— И пускай, — Грейс пожала плечами. — Значит, они знают о том, что я артефактолог, и моё желание отправить груз не вызовет у них вопросов. Для чистоты легенды я могу сначала обратиться и в другие компании тоже.

Кингсли внимательно посмотрел на Грейс, оценивая её предложение. Повисла пауза — такая долгая, что Джордж услышал, как тикают часы у него на запястье.

— Вы уверены, мисс Уэйн? — наконец, спросил Министр, а Гарри добавил:

— Один неверный шаг или неосторожное действие...

— Я эксперт по тёмным артефактам, Гарри, — парировала Грейс, — и, смею надеяться, не самая слабая волшебница... Со специфическим опытом. Я знаю людей, для которых контрабанда — давно привычное дело, я знаю, как они думают. Они будут ждать подвоха от авроров, от проверяющих, но не от собственного клиента. У всех моих артефактов — безупречные документы, не вызывающие сомнений в их подлинности и легальности. Им не к чему будет придраться.

В комнате повисло молчание. Джордж понимал, что план Грейс выглядит идеально — и именно это его бесило: там, на складе, она будет одна, а значит — в опасности, и он никак не сможет её уберечь.

— Я могу пойти с Грейс, — сказал он, облокачиваясь на стол. — В качестве помощника. Или под оборотным зельем.

— Нет, — отрезала Грейс. Она даже не взглянула на него — смотрела прямо перед собой, на Гарри, на Кингсли, куда угодно, только не на Джорджа. — Если мы пойдём вдвоём, это будет выглядеть подозрительно. Я справлюсь одна.

— Грейс... — начал он, оглядываясь на Гарри в поисках поддержки — но Поттер только озабоченно покачал головой.

— Это не обсуждается, мистер Уизли! — Грейс повернулась к Джорджу, и в её взгляде было что-то такое, от чего он замолчал на полуслове. Кингсли предостерегающе вскинул руки вверх:

— Я думаю, что мисс Уэйн права, — примирительно сказал он, — чем больше людей пойдут на склад, тем больше шансов, что что-то может пойти не по плану.

Грейс сжала руки в замок и посмотрела на Гарри, ожидая его решения. Поттер пару минут задумчиво тарабанил пальцами по столу, переводя взгляд то на Джорджа, то на Грейс, взвешивая риски и размышляя о последствиях. Наконец, он тяжело вздохнул и сказал:

— Хорошо. — Джордж вскинулся на этих его словах, но Гарри смотрел сейчас только на Грейс. — Но у меня есть несколько условий. Прежде всего, нам нужно будет сначала проверить все документы на артефакты, чтобы убедиться, что всё чисто и они на складе не смогут ни к чему придраться, — Грейс кивнула, соглашаясь. — И ты пойдёшь с порталом, который активируешь в том случае, если что-то пойдёт не так, без раздумий. Последствия для расследования будем обсуждать потом, главное — вытащить тебя, если план сорвётся или они что-то заподозрят.

— Принято, — ответила девушка.

— Джордж, — повернулся к нему Гарри, — твоя задача — обеспечить операцию технически. Проверь ещё раз все датчики, настрой приёмник и будь здесь, в Министерстве, когда всё начнётся.

Джордж тоже кивнул и раздражённо сжал кулаки. Он снова будет бесполезен, снова будет просто ждать, снова ничего не сможет сделать, пока Грейс будет рисковать собой.

— А когда мы начнём? — спросила Грейс.

Гарри задумался.

— Сегодня пятница... По выходным осуществляются только экстренные отправки, а это — не наш вариант. Я предлагаю начать с понедельника — ты принесёшь свои артефакты в Министерство, мы их проверим, и может быть, ты ещё успеешь обратиться в пару компаний, чтобы «узнать», — он изобразил кавычки пальцами, — условия передачи грузов для отвода глаз.

— Кроме того, нам надо подготовить для вас экстренный портал, мисс Уэйн, — вступил Кингсли, неотрывно глядя на девушку. — Так что отправиться в «Грейхаунд» можно будет не раньше вторника — это в лучшем случае.

— Хорошо, — сказала Грейс, вставая и собирая свои бумаги — портфель застегнулся не с первого раза, и она раздражённо дёрнула застёжку, прежде чем его закрыть. — Я подготовлю всё к понедельнику.

— Подай сегодня транспортникам запрос на создание портала вне очереди, — сказал Кингли Поттеру, поднимаясь вслед за Грейс и галантно пропуская её вперёд. Проходя мимо Джорджа, она на долю секунды бросила на него взгляд и поджала губы, как будто он чем-то её обидел. Джордж хотел её остановить, что-то сказать, убедить не идти на склад в одиночку — но не успел. Дверь захлопнулась, и они с Гарри остались одни.

Джордж опустился на стул и провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат его пальцы.

— Чёрт возьми, Гарри!.. — возмущённо сказал он.

— Она лучшая в своём деле, — спокойно сказал Поттер. — И она права. Это самый эффективный план, лучше, чем идея с проверкой. Наша работа — твоя и моя — сделать так, чтобы её риск был оправдан. Чтобы всё сработало так, как нужно.

Джордж понимал, что Гарри прав, но от этого знания ему было только хуже. Он смотрел на закрывшуюся дверь и думал о том, что снова, как и пять лет назад, может только смотреть ей вслед, пока она уходит — только тогда он был слишком сломлен для того, чтобы бежать за ней, а сейчас ему даже не дали выбора. У него не было права как-то влиять на решение Грейс, и осознание этого одновременно и злило, и беспокоило, и бесило его.

Он покинул Министерство с единственной мыслью: он не подведёт Грейс. Только не в этот раз.

* * *

Джорджу было мало тех испытаний «Экстравилля», которые они проводили в Министерстве, и он раз за разом проверял его — дома, в магазине, накладывая новые маскирующие чары и придирчиво рассматривая прибор. Ему нужно было быть абсолютно уверенным, что он сработает, что не подведёт, что Грейс будет в безопасности.

Но и датчики, и приёмник работали исправно. То, что когда-то было задумано как простейший прибор для определения несложных чар, превратилось в целую систему сверхточных датчиков, которые определяли даже самые хитрые и малоизвестные чары — и не только определяли, но и моментально передавали эти данные. Гарри не зря возлагал на «Экстравилл» надежды: если на складе всё пройдёт успешно, прибор станет настоящим прорывом для Аврората.

Джордж наряду с беспокойством за Грейс чувствовал и гордость изобретателя, о которой, кажется, давно забыл — его изобретение, может, и не перевернёт магический мир (особенно если его захотят использовать авроры), но поможет бороться с преступлениями. Это было гораздо круче всех тех забавных штук, которые они с Фредом придумывали в школе. Это давало ему возможность снова почувствовать себя полезным.

Он сел в кресло и размял затёкшую шею. Лихорадочное возбуждение, которое сопровождало его последние недели, постепенно уступало место усталости — но это была хорошая, «правильная» усталость. Он годами жил в ощущении глухой безнадёжности и тоски, и наконец-то начал снова ощущать желание что-то делать — и снова благодаря Грейс...

--

Август 1999 года

Летняя ночь уже вступила в свои права, мягко заполняя комнату, которую освещал только свет небольшого ночника. Джорджу и Грейс не спалось. Они полулежали на кровати, обнявшись и рассматривая пустой, изящный флакон, который девушка держала в руках. Джордж случайно увидел его на маггловской барахолке — перепутал дороги, забрёл не туда, и вдруг понял, что не может пройти мимо. Флакон был сделан из полупрозрачного зелёного стекла, украшен витиеватыми узорами, напоминающими побеги какого-то растения, и казался обманчиво хрупким.

— Почему именно духи? — спросила Грейс, поворачивая голову к Джорджу. Он пожал плечами и уткнулся ей в плечо, перебирая волосы девушки:

— Мне просто захотелось сделать что-то для тебя... Но не для розыгрыша, а что-то, что будет тебе полезно. Поэтому решил делать духи. А потом я подумал, что, если у меня получится, то можно будет сделать и другие ароматы, чтобы их продавать. — он помедлил. — Но тот, над которым я работаю сейчас, будет только твоим.

— И чем я буду пахнуть? — она улыбнулась и устроилась поудобнее рядом с ним. Джордж задумался, а потом начал медленно перечислять, прикрыв глаза:

— Лотосом. И яблоками. И, может быть, корицей...

— Слишком сладко, — Грейс шутливо поморщилась. — Ты ничего не смыслишь в парфюмерии!

— Зато я всё смыслю в тебе, — парировал он и притянул девушку к себе, покрывая её лицо медленными поцелуями...

--

Это воспоминание отозвалось у Джорджа лёгкой, светлой грустью. Он так и не закончил те духи — не успел, а потом было уже не до них. Флакон пропал, затерялся в ворохе старых вещей, и Джордж не видел его уже много лет. Надо найти, наверное — пусть он будет напоминанием о том, какими хрупкими могут быть человеческие мечты.

Джордж подошёл к шкафу и начал методично выдвигать ящики. Здесь лежали образцы старых «Вредилок», какие-то бумаги, инструменты, забытые чертежи проектов... Джордж перебирал их, вспоминал, усмехался — и вдруг понял, что делает это с интересом, а не с привычной тоской. Но флакон как будто провалился сквозь землю. Может, он вообще разбился?

...В одном из ящиков Джордж нашёл старую папку, в которую он когда-то убирал эскизы их с Фредом изделий. Он раскрыл её и начал просматривать листы, которые были сложены там аккуратной стопкой. Столько идей они так в итоге и не реализовали... Может, сейчас получится вернуться к ним? Закончить то, что не успели?

Но додумать эту мысль он так и не успел — рисунок, который он увидел следующим, заставил его покачнуться и выронить папку.

Набросок детской кроватки, сделанный одним из зимних вечеров. Схематичный, небольшой, но отчётливо узнаваемый.

Боль, которую Джордж так тщательно прятал где-то внутри, прорвалась наружу и накрыла его с головой, напоминая о тех мгновениях, которые он никогда бы не хотел проживать снова. Это было горе, которое он так и не смог пережить — именно тогда, в те дни в его душе поселилось то острое чувство безысходности, которое осталось с ним и по сей день, и уничтожило его окончательно.

Джордж сел на пол кабинета, прижимая к себе рисунок — эту последнюю надежду на то, что всё наладится, которой так и не суждено было сбыться...

Февраль 2000 года

Этот тихий зимний вечер ничем не отличался от других таких же — разве что темнело уже чуть позже, и сейчас квартиру окутывали мягкие сумерки. Джордж сидел за кухонным столом, пытаясь починить сломанный магический радиоприёмник, и тихо бормотал себе под нос заклинания. Он чуть хмурился, сосредоточенно разбирая причину поломки, и не сразу заметил подошедшую к нему Грейс.

Она замерла на мгновение, стоя рядом с ним, а потом, словно решившись на что-то, села за стол и взяла его за руки, отвлекая от ремонта.

— Нам нужно поговорить, — неожиданно мягко сказала Грейс, дождавшись, пока Джордж поднимет на неё взгляд.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил он, сжимая её пальцы в своих руках и внутренне замирая — он слишком часто получал плохие новости, и никак не мог перестать бояться. Но глаза Грейс горели каким-то лихорадочным возбуждением, и это было так непривычно и странно... Она прерывисто вздохнула, а потом достала из кармана халата сложенный вдвое лист бумаги и молча протянула ему.

Джордж развернул бумагу со знакомым ему гербом госпиталя Святого Мунго, прочитал его и замер. Его мозг, привыкший к сложным схемам, казалось, никак не мог осознать значение написанных на пергаменте слов.

— Что это значит? — спросил он, глядя то на бумагу, то на девушку — и не веря в реальность происходящего.

Грейс улыбнулась — только уголками губ — и ответила слегка дрожащим голосом:

— Это значит, что твои причудливые гены, видимо, оказались сильнее моего слизеринского благоразумия...

Джордж продолжал сидеть, зажав лист в руке так, что он слегка помялся. Он снова опустил взгляд на пергамент, пытаясь понять, реально ли всё происходящее, и вдруг его стало накрывать волной осознания. Впервые за почти два года он почувствовал не ужас или боль, а чистый, дикий, первобытный восторг, захлестнувший его с головой. И надежду — но не абстрактные мысли о том, что «когда-то станет лучше», а вполне реальную, вызывающую в голове конкретные образы.

Детская кроватка у окна. Игрушки, разбросанные по дому.

Сказки, которые кто-то будет слушать, широко раскрыв глаза.

Его черты. Её глаза.

Эта мысль выглядела такой прекрасной, что казалась невыносимой.

— Ты уверена? — хрипло спросил он, поднимая взгляд на неё.

Грейс встала, подошла к нему и положила руки на его плечи — а потом сжала их, словно стараясь убедить не только его, но и себя.

— Я проверила дважды — даже маггловским способом. — сказала она. — И в Мунго подтвердили...

Джордж почувствовал, что у него перехватило дыхание, потому что к надежде вдруг добавилось чувство пронзительного страха за их будущее.

— А как... Как же мы? — его голос сорвался. — У нас нет средств на нормальную жизнь. Я же не могу пока даже магазин нормально вести... Я… — он не договорил фразу «я тебя не сберегу», но она прочитала это по его лицу и покачала головой, прижимая его к себе.

Джордж обнял её за талию — бережно, боясь навредить, и некоторое время сидел так, уткнувшись лицом в её пока ещё плоский живот. Он не мог говорить — его переполняла смесь надежды, любви, страха и желания защитить их от всего мира.

— Я всё испорчу, — тихо наконец сказал он, втайне желая, чтобы эти его слова никогда не сбылись. — Я так боюсь всё испортить...

Грейс провела рукой по его волосам и мягко сказала:

— Ничего. Значит, будем портить всё вместе, а потом чинить — как этот твой дурацкий радиоприёмник. — Она наклонилась к нему и прошептала: — Я не прошу тебя стать идеальным прямо сейчас — я прошу тебя просто быть рядом. У меня есть сбережения, наши родители наверняка нам помогут, мы можем найти квартиру побольше. И это всё... Это будет только наше. Наше с тобой.

— А когда?.. — спросил Джордж, не отпуская её из своих объятий. Грейс пожала плечами:

— Где-то летом, в августе... И нам надо будет подумать над именем. — она лукаво улыбнулась, — но это позже...

В этот момент, глядя в её сияющие, счастливые глаза, Джордж верил в то, что они всё смогут. Что это ребёнок — не груз, а спасательный круг, который сама Судьба бросила им, и их единственная задача — сделать так, чтобы этот круг не превратился в соломинку...

Джордж думал, что впереди ещё целая вечность.

Он не знал, как крупно ошибается.

-

Джордж сидел на полу кабинета, сжимая в руках рисунок, и смотрел в стену. Вокруг валялись старые чертежи, инструменты, обрывки пергамента — весь тот хлам, который он годами не разбирал, потому что не видел в этом смысла.

Он смотрел на линии, которые сам выводил когда-то зимним вечером, и пытался вспомнить: он правда верил тогда, что всё получится? Или просто очень хотел поверить?

Прошло пять лет. Пергамент пожелтел. Джордж всё ещё не знал ответа.

Он медленно встал, аккуратно собрал все листы обратно в папку, положил туда же набросок, завязал тесёмки и провёл по ним рукой, прежде чем убрать папку в самый дальний ящик стола. А потом достал бутылку.

Джордж сидел на полу, в темноте, держа её в руках, и смотрел на ящик, где лежала папка. Смотрел долго, а потом медленно, очень медленно, откупорил крышку и поднёс бутылку ко рту. Огневиски обжёг горло — и внутри что-то привычно заныло.

Он пил так, как не пил даже в самые плохие дни. Потому что тогда он ещё не знал, что самое худшее — это не когда теряешь что-то дорогое, а когда понимаешь, что у тебя никогда не было шанса его удержать.

Джордж пил и смотрел на ящик, в котором лежала папка — и знал, что завтра снова откроет её.

* * *

Утро вторника выдалось серым и промозглым. Джордж стоял у зачарованного окна в кабинете Гарри и смотрел, как серые тучи сгущаются над Лондоном. Он испытывал целый спектр эмоций: от тревоги и страха до безнадёжного отчаяния, перемешанного с тоской, и старался унять неуместную сейчас дрожь от похмелья и волнения.

За его спиной Гарри в сотый, наверное, раз осматривал портал — маленький, отполированный до блеска сикль, который лежал у него на столе. Кингли, сидящий рядом с ним, был задумчив и тих.

— Он исправен, — наконец сказал Министр Поттеру. — Сработает безукоризненно, сразу же, если мисс Уэйн его сожмёт.

— Она не должна активировать его, — глухо отозвался Джордж, до этого момента хранивший молчание.

— Будем надеяться, что ей и не придётся, — спокойно отозвался Кингсли.

Дверь распахнулась, заставив Джорджа оглянуться на источник звука. В кабинет зашла невысокая женщина лет пятидесяти — аккуратно одетая, с зачёсанными в гладкий пучок волосами и неприметным лицом, она была совершенно незнакомой для Джорджа. Но тут он встретился с ней глазами — такими знакомыми, со слегка насмешливым и одновременно строгим выражением — и мгновенно узнал её. Грейс.

— Мы немного доработали план, — извиняющимся тоном сказал Гарри. — Решили, что Грейс всё-таки ни к чему светить свою настоящую личность. Слишком большие риски.

— Поэтому теперь она — Кэтрин Девиш, — включился в разговор Кингсли. — Старший специалист отдела международных перевозок компании Теренса Смита. Они часто отправляют свои товары по всему миру — и несколько раз обращались к компании, владеющей складом «Грейхаунд». И это документы на их поставку навели тогда вас на след контрабандистов.

— Оборотное зелье? — спросил Джордж. Кингсли кивнул:

— Да, и запас с собой на случай задержки. Но хочется надеяться, что задержек не будет.

— Не должно быть, — сказала Грейс, — я приняла зелье пять минут назад, и думаю, что должна успеть.

— Авроры докладывают, что сегодня на складе оживлённо, — обеспокоенно сказал Гарри. — Готовятся к приёму поставки из Америки.

— Нам это на руку — чем оживлённее там будет, тем больше они будут торопиться, и тем меньше шансы на то, что они начнут к чему-то придираться, — Грейс передала Кингсли тонкую папку, которую всё это время держала в руках. — Грейнджер проверила документы на артефакты — всё чисто.

Кингсли бегло просмотрел документы и вернул папку владелице.

— А сами артефакты? — спросил он.

— Тут, — Грейс достала из широкой сумки два небольших бархатных кейса. — Зеркало и очки, оба — XIX века, приобретены в Париже два года назад. Безобидные, в общем-то, вещи, но ценные для коллекционеров. А ещё — хрупкие, так что нуждаются в особо бережном обращении... Клиент, который переживает о сохранности таких вещей и желает лично присутствовать при отправке, чтобы убедиться, что всё будет упаковано аккуратно — это нормально. А вот клиент, беспокоящийся о пачке пергамента — это уже подозрительно.

Она говорила спокойно, уверенно, и Джордж вдруг понял, что она не боится. Сосредоточена, собрана — но и только. Кажется, эти пять лет действительно выковали в ней стальной характер, да и вообще изменили её почти до неузнаваемости.

Гарри повернулся к Джорджу, прервав его размышления:

— Датчики готовы?

Джордж молча положил на стол три кожаные бирки, потёртые, слегка выцветшие, с выбитыми на них номерами «G-8554», «G-7349», «G-5439». Это были идеально имитированные учётные метки для грузов со склада.

— Настроены на приёмник, — сказал Джордж отстранённо-ровно. — Если датчики засекут чары, приёмник нам об этом сообщит.

Он протянул Грейс бирки, и она аккуратно, даже не задев его пальцы, взяла их и убрала в карман мантии.

— Портал, — напомнил ей Гарри, протягивая сикль. Женщина взяла монетку и спрятала в другой карман.

— Время? — уточнила она. Гарри взглянул на часы:

— Ты должна быть на складе через три минуты. У тебя останется пятьдесят минут — помни об этом.

— Будь осторожна, — вдруг вырвалось у Джорджа.

Грейс на секунду замерла, глядя прямо на него, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость и печаль — или, может быть, на сожаление.

— Я всегда осторожна, — ответила она и обвела взглядом Джорджа, Гарри и Кингсли. — Это вы, гриффиндорцы, обычно лезете на рожон.

И вышла, не оборачиваясь.

* * *

Склад «Грейхаунд» днём выглядел совсем иначе, чем ночью. Высокое серое здание, скрытое магглооталкивающими чарами, выглядело обветшалым и унылым, но сейчас там было очень шумно. Туда-сюда сновали грузчики, приёмщики, охрана, ещё какие-то люди, роль которых осталась для Грейс загадкой. Видимо, приём грузов был в самом разгаре, и она направилась к посту охраны.

Молодой, сонный охранник на входе читал «Ежедневный пророк» и нехотя отвлёкся, когда Грейс подошла к нему. Мельком взглянув на женщину, стоящую перед ним, он спросил цель её визита и процедил, даже не посмотрев на протянутые ею документы:

— Приём грузов к перевозке — вторая дверь слева.

Грейс пошла в указанном направлении, осматриваясь по сторонам. Склад был условно разделён на две зоны: в первой был пост охраны и зона для оформления грузов, а во второй, большой зоне, грузы принимали и отправляли. Под ногами хрустел гравий, тут и там валялись пергаменты, щепки, старые ящики — Грейс удовлетворённо отметила, что в общей куче хлама их бирки не будут привлекать внимания.

В комнате для приёмки её встретил невысокий мужчина лет сорока, с залысинами и отчётливым запахом дешёвого табака.

— Себастиан Вейл, — буркнул он, глядя на невысокую, невзрачную женщину, которую сейчас изображала из себя Грейс.

Это было неожиданно — тот, кто, возможно, был причастен к перевозке контрабанды, стоял прямо перед ней и даже не подозревал об истинной цели её визита.

— Кэтрин Девиш, — представилась Грейс, поправляя на плече свою сумку. — компания «Смит и сыновья». Мы раньше обращались к вам...

— Помню, — грубо оборвал её Вейл. — Что у вас?

Грейс чуть приподняла брови — она не терпела к себе подобного отношения, но пререкаться с Вейлом сейчас — значит, поставить на кон всю операцию, а этого она допустить не могла.

— В этот раз я с личным грузом, — она достала из сумки два футляра и выложила их на стол. — Небольшие семейные артефакты. Нужно отправить их в Испанию, желательно прямо сейчас — я готова заплатить за ускоренную отправку.

— Давайте документы, — Вейл протянул руку, забрал оба футляра и, открыв их, внимательно осмотрел. — Хрупкие?

— Да, — Грейс протянула ему бумаги, — поэтому я хотела бы присутствовать при их упаковке и отправке.

— Это не обязательно, — Вейл отложил футляры в сторону и начал заполнять большой бланк, параллельно просматривая документы, полученные от Грейс.

— Я всё же настаиваю, — мягко, но упрямо сказала женщина. Вейл пожал плечами:

— Ваше право.

За последующие несколько минут он не сказал ни слова, занятый заполнением документов. Грейс в этот момент снова осматривалась — но комната, в которой они находились, была относительно чистой, и оставленная там бирка могла бы привлечь внимание. Наконец, Вейл закончил заполнять бумаги, поднялся и махнул рукой, приглашая женщину следовать за ним.

Она шла за ним сквозь целый лабиринт стеллажей, которые были заставлены коробками — тут, судя по всему, были и грузы, готовящиеся к отправке, и уже прибывшие товары. Здесь-то, среди стеллажей, Грейс и оставила первую бирку-датчик.

Они подошли к зоне упаковки — большому столу, заставленному разобранными коробками и грудой пергаментов. Вейл поставил на стол артефакты Грейс и начал быстро, профессионально упаковывать её груз, не отвлекаясь и не обращая внимания ни на что вокруг. Видно, что он занимался этим не первый год — по крайней мере, упаковал он всё тщательно и спокойно, несмотря на пристально следящую за ним женщину, которая, пока он отворачивался за бланком, незаметно оставила под столом ещё одну бирку.

— Давно здесь работаете? — спросила она как будто бы между делом.

— Достаточно, — буркнул мужчина, перевязывая коробку джутовой верёвкой. — А что?

Грейс пожала плечами:

— Просто интересно.

Вейл, закончив упаковывать груз, протянул ей заполненный бланк:

— Проверьте, всё ли верно.

Грейс скользнула взглядом по сточкам — дата, описание груза, склад отправки, склад, на который прибудет груз... Всё было идеально. Она расписалась на бланке и вернула его Вейлу вместе с пятью галлеонами — платой за отправку.

Затем они вышли в зону приёмки и отправки грузов. Там было шумно и многолюдно — кто-то громко переговаривался, грузчики таскали ящики, а кое-где пробегали крысы. Вейл передал её груз помятому мужчине с каким-то глуповатым лицом, предупредил, что груз должен быть отправлен сейчас, и скрылся за стеллажами, не попрощавшись. Мужчина молча провёл Грейс к погрузочной платформе и начал готовить её коробку к отправке — занятый своим делом, он не заметил, как под платформу мягко опустилась выцветшая бирка.

Спустя пару минут груз исчез, и Грейс, поблагодарив отправщика, направилась к выходу. У неё оставалось всего семь минут до окончания действия оборотного зелья, поэтому ей нужно было как можно скорее оказаться за воротами склада и при этом не привлечь к себе внимания — но сотрудники склада, казалось, вообще на неё не смотрели, что было её только на руку. Она уже почти подошла к воротам, когда её вдруг окликнул грубый мужской голос:

— Эй, женщина!

Грейс замерла, чувствуя, как руки начинают предательски дрожать. Оборотное зелье вот-вот закончит действовать, у неё остаётся буквально три минуты, и если она не успеет покинуть склад, их план провалится... Она медленно повернулась к окликнувшему её мужчине, надеясь, что он обращается всё-таки не к ней — но других женщин рядом не было.

— Вы обронили, — буркнул мужчина, протягивая ей что-то в руке. Грейс посмотрела вниз и выдохнула, опознав свой носовой платок — видимо, действительно выронила, пока шла к выходу.

— Спасибо, — ответила она, забирая платок и сжимая его в руке. Мужчина развернулся и пошёл в сторону склада — а Грейс, быстро выйдя за ворота, сразу же сжала в кармане сикль — и портал сработал.

* * *

Она оказалась прямо в кабинете Гарри — и все трое мужчин, проведшие последний час в напряжённом ожидании, моментально бросились к ней.

— Всё прошло успешно, — сказала Грейс, уже вернувшаяся к своему привычному облику. — Датчики оставлены в неприметных местах, Вейл ничего не заподозрил.

— Твой груз принимал Вейл? — уточнил Гарри, переглядываясь с Кингсли и выдыхая — кажется, он только сейчас понял, что почти не дышал весь этот час.

— Да, — Грейс села в кресло и потянулась, разминая руки. — Но он ничего не заподозрил, — повторила она.

Кингсли одобрительно кивнул:

— Я рад, что всё прошло успешно. Надеюсь, что наш план принесёт плоды. Было бы интересно узнать подробности, мисс Уэйн...

Пока Грейс рассказывала, Джордж сидел в другом кресле, вцепившись руками в подлокотники, смотрел на неё — целую и невредимую — и не мог произнести ни слова. Девушка перехватила его взгляд, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то тёплое — а потом она опустила глаза и спросила:

— Приёмник показывает сигнал?

Все находящиеся в кабинете посмотрели на приёмник: на нём зелёным светом горели три маленьких лампочки, показывающие, что всё работает успешно.

— Он издаст сигнал, если поймает след маскирующих чар, — сказал Джордж, и Грейс кивнула. Кингсли спросил, обращаясь к Гарри:

— Он будет у тебя в кабинете?

— Нет, в одной их допросных — мы закроем к ней доступ для всех, кроме трёх опытных и проверенных авроров, которые будут круглосуточно там дежурить и сообщат мне сразу, как только приёмник покажет что-то, чего мы ждём.

— Хорошо, — сказал Кингсли, надевая свою мантию и направляясь к двери. — Я буду ждать отчёт от вас троих.

Гарри встал вместе с ним и аккуратно взял приёмник.

— Я отнесу его в допросную и поставлю охрану, — предупредил он, выходя, — подождите меня тут.

Грейс и Джордж остались одни, и тишина, повисшая в кабинете, вдруг стала какой-то другой: не напряжённой, а зыбкой и осторожной, словно они оба боялись неосторожным словом или движением разбить что-то очень хрупкое, что вдруг начало выстраиваться между ними.

Джордж первым нарушил молчание:

— Ты хочешь чаю? — спросил он, и Грейс кивнула — неожиданно даже для себя самой. Джордж отошёл к столику в углу, где у Гарри всегда стояли чайник, сахарница и неизменная миска с печеньем, и принялся машинально колдовать над посудой, спиной чувствуя её взгляд — не тяжёлый, а изучающий и даже требовательный.

Он вернулся с подносом, на котором стояли две чашки чая, и одну из них взял себе. Грейс взяла другую, ту, стояла ближе к ней, и некоторое время просто смотрела на неё, не зная, что сказать.

— Чёрный, с лимоном, — заметила она наконец, и её голос, обычно ровный, словно дал трещину. Она сделала глоток: — Сладкий, как я люблю. Ты помнишь?

Грейс сказала это вслух скорее для себя, чем для него, — как будто она держала в руках не чашку чая, а неожиданное, почти невероятное доказательство того, что память всё-таки способна сохранять что-то, кроме боли.

— Я много чего помню, — ответил Джордж спокойно — без жалоб, без упрёка, и от этого у Грейс почему-то сжалось горло.

Она сделала глоток, потом ещё один, и они сидели в тишине, которая постепенно теряла свою зыбкость и становилась почти привычной, почти уютной, — и оба знали, что скоро это закончится. Что сейчас вернётся Гарри, а потом Грейс встанет и уйдёт писать свой отчёт, и между ними снова будут пять лет, и кольцо на пальце Джорджа (о, как больно ей было каждый раз видеть этот тонкий серебряный ободок!), и все те слова, что так и остались невысказанными. Но сейчас, в этот короткий промежуток между операцией и отчётом, между прошлым и будущим, им было достаточно просто сидеть рядом, пить чай и ни о чём не говорить.

Гарри вернулся через полчаса и, бросив быстрый взгляд на них обоих, ничего не сказал — только кивнул в ответ на слова Грейс о том, что ей пора, и проводил её с обычной своей любезностью.

Джордж смотрел, как она собирает свои вещи, как застёгивает портфель, как поправляет мантию — делает все эти маленькие, будничные движения, которые когда-то были частью его жизни, а потом исчезли, оставив после себя только смутное ощущение потери, — и когда дверь за ней закрылась, он вдруг с острой, почти физической ясностью понял, что она ушла не так, как уходила в прошлый раз.

Она не убегала. Она просто уходила — потому что здесь её больше ничего не держало.

— Она вернулась, — тихо сказал Гарри, заметивший его взгляд. — Всё получилось, Джордж. Твои датчики работают, Грейс цела, Вейл ничего не заподозрил. Это победа.

— Да, — ответил Джордж, всё ещё глядя на дверь, за которой уже никого не было. — Победа.

Он не сказал вслух то, что думал на самом деле: что Грейс возвращалась с задания, но не возвращалась к нему, что она снова ушла, унося с собой воспоминание о чае, который он заварил ровно так, как она любила пять лет назад, — и что этого воспоминания, скорее всего, снова окажется недостаточно, чтобы построить мост через пропасть, которую они сами же и вырыли между собой.

Но он молчал, потому что некоторые вещи невозможно исправить словами, потому что ими можно сделать только хуже, и за последние пять лет Джордж научился молчать так хорошо, что иногда ему казалось, будто он разучился говорить по-настоящему.

Он просто сидел в кресле, сжимая в пальцах остывшую чашку, и смотрел на дверь.

Гарри заглянул в кабинет Министра уже ближе к вечеру — чтобы отчитаться о том, что датчики пока ничего не зафиксировали, и немного выдохнуть после этого сложного дня. Отрапортовав, он принял приглашение Кингсли выпить с ним чай — хотя, если честно, этот напиток уже не лез ему в горло.

— Ты ведь заметил, — утвердительно сказал Кингсли, разливая по чашкам крепкий, почти густой чай. Гарри не нужно было уточнять, о чём именно идёт речь, потому что он знал Шеклбота уже не первый год. Кингсли был человеком, который слишком долго проработал с другими людьми, и он научился читать между строк даже там, где строк, казалось бы, вовсе не было.

— Трудно не заметить, — ответил Гарри, вытягиваясь в кресле и наконец расслабляясь — настолько, насколько человек в его должности вообще мог позволить себе расслабиться: то есть почти никак, конечно, но он хотя бы перестал держать спину неестественно прямой и дал глазам на несколько секунд закрыться. — Они оба думают, что никто ничего не видит, или что видят, но не понимают, или что понимают, но это не их дело. И, честно говоря, я предпочёл бы, чтобы они продолжали так думать.

— Им обоим больно, — сказал Кингсли, и Гарри кивнул, потому что отрицать очевидное было бессмысленно, тем более, учитывая, что Кингсли знал Джорджа ещё со времён войны. Знал, каким он был тогда и каким стал после, и, кажется, догадывался даже о том, о чём Гарри предпочёл бы не говорить вслух из верности чужой тайне, которую и тайной-то можно было назвать с большой натяжкой.

— Она уехала пять лет назад, — сказал Поттер, открывая глаза и глядя в потолок, — и я тогда подумал, что это, наверное, правильно, потому что он тянул её на дно, а она заслуживала большего, чем быть жилеткой для чужого горя. А теперь я смотрю на них и не знаю, что правильно, а что нет, потому что он без неё тоже не живёт, а просто существует, и, кажется, только сейчас, когда она вернулась, начал понемногу оттаивать.

— Ты позвал её сюда не только ради расследования, — заметил Кингсли утвердительно.

— Нет, — ответил Гарри просто, потому что врать министру он не хотел. Да Кингсли и без того всё понимал, и, кажется, даже не осуждал, просто констатировал факт. — Я думал, что, если они увидят друг друга, если у них будет повод работать вместе, может быть, что-то сдвинется с мёртвой точки. Я не ожидал, что станет настолько хуже.

— Ты не можешь вылечить их за них, — сказал Кингсли без упрёка — мудрость позволяла ему оставаться министром в самые трудные годы, но сейчас она звучала, как приговор. — Ты можешь дать им возможность встретиться, можешь создать условия, можешь подтолкнуть, но в какой-то момент тебе придётся отойти в сторону и позволить им либо найти друг друга, либо окончательно разойтись. И то, и другое будет их выбором, а не твоим.

Гарри не ответил. Он знал, что слова Кингсли резонны, и от этого знания ему было только хуже. Потому что смотреть на то, как два человека, которые могли бы быть счастливы вместе, уничтожают себя поодиночке, было выше его сил.

— Они уже ввязались вдвоём в авантюру, — наконец, сказал Поттер, поворачивая голову к Кингсли. Шеклбот приподнял брови:

— Что за авантюра?

— Сразу же после того, как они нашли ту зацепку про склад, они вместе попытались за ним проследить, — медленно сказал Гарри, перебирая пальцами. — Я догадывался, что что-то подобное может случиться, и попросил Робардса за ними присмотреть. Ничего непоправимого не произошло, то есть... — он осёкся, но Кингсли ничего не сказал, жестом давая знак продолжить. — Они уже собирались уходить, когда решили проверить какую-то тропинку, а Робардс в мантии-невидимке пошёл за ними, хрустнул веткой... И они провалились в туннель под землёй.

— Но не пострадали? — спросил Министр, отпивая чай. Гарри покачал головой:

— Нет, выбрались. Робардс понял, что это за туннель, и аппарировал туда, огрел охранников «Конфундусом»... В общем, всё закончилось хорошо. Робардс шёл за ними до самого выхода из туннеля.

— Он рисковал, — неодобрительно покачал головой Кингсли. — И ты тоже.

— Я не мог подвергать их опасности и оставлять одних, — упрямо сказал Поттер. — Я думал, что после этого они наконец-то поговорят, но стало только хуже.

— Они справятся, — сказал Кингсли после долгих раздумий, поднимаясь и поправляя мантию. В его голосе проступило что-то человеческое, почти тёплое, то, что он редко позволял себе на публике и ещё реже — в разговорах с подчинёнными. — Или не справятся. Но это будет уже не твоя война, Гарри. Ты свою выиграл. Дай им шанс выиграть свою.

Они вышли вместе, и всю дорогу до лифтов Гарри думал о том, что Кингсли, наверное, прав — как всегда, впрочем, — но позволить себе отойти в сторону и просто наблюдать было, пожалуй, самым трудным из всего, что ему приходилось делать за последние годы.

* * *

Грейс вернулась в пустой родительский дом, и её встретила тишина — та, что сопровождала девушку все эти годы. Эта тишина была везде, она, кажется, въелась в стены так же, как въедается в них плесень. На столе в гостиной так и лежал тот альбом с колдографиями, который она почему-то всё никак не могла убрать, хотя много раз говорила себе, что пора, что это бессмысленно, что прошлое не вернуть и не переписать, сколько ни смотри на тех людей со снимков.

Она сняла мантию, повесила её в шкаф, аккуратно расправив складки, — привычка, выработанная годами жизни в гостиницах и съёмных квартирах, где порядок был единственной вещью, которую она могла контролировать. Затем прошла на кухню, съела, не разогревая, вчерашний ужин и перешла в гостиную, где её ждала стопка чистого пергамента и перо, застывшее в ожидании первого слова.

Отчёт не писался.

Она сидела за столом, глядя на белый лист, и видела вместо него совсем другое: три кожаные бирки, аккуратно разложенные на складе; серо-зелёные глаза Вейла, скользнувшие по её лицу и не задержавшиеся, потому что она была для него всего лишь очередной клиенткой, очередной невзрачной женщиной с очередным грузом, который нужно принять, упаковать, отправить и забыть. И настойчиво, неотвязно, вопреки всем попыткам сосредоточиться на деле она вспоминала руки Джорджа, протягивающие ей чашку с чаем, её пальцы, сжимающие фарфор, его голос, когда он говорил: «Я многое помню».

Она помнила, как он заваривал чай в их старой квартире, той, которую они снимали в маггловском Лондоне и из которой она ушла навсегда летом двухтысячного, унося в чемодане не только вещи, но и все те надежды, которые так и не успели стать чем-то большим. Он всегда клал три ей ложки сахара, и она говорила, что это слишком сладко, а он улыбался в ответ и отвечал, что она просто ещё не привыкла к хорошему. А потом добавлял лимон, потому что знал, что без лимона она чай не пьёт вообще, и протягивал ей чашку, и это всегда был самый вкусный чай в мире.

Она не плакала тогда, уезжая. Не плакала на вокзале, покупая билет на первый попавшийся маггловский поезд. Она не плакала в первую ночь в Париже, в крошечной гостиничной комнате, где пахло чужими духами и где не было ни его вещей, разбросанных по стульям, ни его дыхания во сне, ни его руки, лежащей на её талии. Она вообще почти разучилась плакать за эти пять лет — и сейчас, в доме, где не было никого, кроме неё и памяти, которая никак не хотела отпускать, она вдруг подумала, что это, наверное, и есть самое страшное — не то, что она не может его забыть, а то, что она больше не может оплакать ту любовь, которую потеряла.

Перо лежало нетронутым. Пергамент оставался белым.

Грейс закрыла глаза и позволила себе одну минуту слабости. Завтра ей нужно будет снова быть собранной, холодной, профессиональной женщиной, которая не ошибается, не колеблется, не позволяет себе вспоминать, как пахнут волосы человека, которого она любила пять лет назад и от которого так и не смогла перестать ждать вестей.

Минута прошла.

Она открыла глаза, взяла перо и начала писать отчёт — сухо, без единой эмоции, без намёка на то, что всего несколько часов назад её сердце колотилось где-то у горла, когда она переступала порог склада, и что оно же пропустило удар, когда Джордж поставил перед ней чашку с чёрным чаем и тремя ложками сахара.

Она написала: «Объект: склад «Грейхаунд»... Время... Датчики размещены в трёх контрольных точках... Сотрудник Вейл С. подозрений не высказал... груз отправлен в соответствии с легендой...».

Она не написала: «Я помню, как ты заваривал чай».

Она не написала: «Я всё ещё люблю тебя, и это не проходит, сколько бы миль я ни проехала».

Она не написала ничего из того, что действительно имело для неё значение.

Грейс дописала отчёт, отложила перо и долго сидела в тишине, разминая затёкшие пальцы глядя на колдографию из альбома, на которой они с Джорджем и Фредом смеялись, обнявшись, в тот последний мирный апрель, когда никто из них ещё не знал, что время, о котором они мечтали, так никогда и не наступит.

* * *

Джордж не знал, зачем он снова достал тот чертёж.

Прошло уже несколько дней с того момента, как датчики оказались на складе, но Гарри молчал — а значит, они пока ничего не зафиксировали. Джордж работал в магазине, как проклятый, все эти дни, чтобы отвлечься, и даже Рон не рисковал его трогать. Но сейчас была ночь, и он сидел в своём кабинете, сжимая в руке пожелтевший пергамент.

Время вдруг качнулось, потекло вспять, разматываясь, как старая киноплёнка, — и он снова был там, в их маленькой квартире, где пахло её духами и пирогом с яблоками, где за окном моросил лондонский дождь, а время казалось застывшим.

--

Апрель 2000 года

Они сидели рядом, на диване, и рука Джорджа лежала на животе Грейс — уже чуть округлившемся, но всё ещё незаметным под её широким платьем. Они никому не говорили об этой беременности, боясь сглазить — и не в силах поверить, что всё это происходит в реальности, с ними, что после всего пережитого у них ещё есть право на что-то хорошее.

— Ты не боишься? — вдруг спросил Джордж, медленно проводя рукой по её животу. Грейс задумалась на несколько мгновений, прежде чем ответить.

— Боюсь, — просто сказала она. — Но не того, что может что-то случиться, а того, что ещё мы не готовы к его появлению на свет...

— Я готов, — совершенно серьёзно сказал Джордж и обнял её. — Я присматриваю дом в пригороде Лондона — не хочу, чтобы мы все жили в этой квартире. Я нашёл помощницу в магазин, и, похоже, Рон передумал быть аврором, и если так, то я передам магазин ему… Хотя бы на время, до следующего года. А ещё...

Он достал из-за спины лист пергамента, сложенный в несколько раз, и торжественно водрузил его поверх её живота.

— Вот. Первый шаг к нашему светлому будущему.

Грейс развернула пергамент и несколько секунд молча разглядывала чертёж, испещрённый пометками, цифрами и стрелками. Потом перевела взгляд на Джорджа, и её брови медленно поползли вверх.

— Ты нарисовал кроватку? — недоверчиво спросила она.

— Я нарисовал идеальную кроватку, — поправил Джордж и, взяв чертёж, начал вдохновенно рассказывать: — С закруглёнными углами, чтобы ребёнок не ударился, с регулируемым дном, чтобы опускать его, когда малыш научится сидеть, и с ящиками для белья в основании. Там ещё есть место для балдахина, если ты захочешь, но я подумал, что балдахин — это какой-то пережиток прошлого...

Он говорил быстро, увлечённо, и остановиться уже не мог, потому что внезапно — впервые за все эти месяцы — он позволил себе поверить в реальность того, что с ними происходит. Не в абстрактную идею «у нас будет ребёнок», а в конкретного, живого малыша, который скоро появится в их жизни и перевернёт её с ног на голову, и это будет самое прекрасное, самое долгожданное потрясение в его жизни.

— У нас всё получится, — наконец закончил Джордж, твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Обязательно получится.

— Я знаю, — Грейс прижалась к его плечу, прикрыла глаза и несколько минут молчала, прежде чем сказать: — Джордж... Если это будет мальчик, то мы назовём его Фредом.

Джордж замер.

— Ты уверена? — спросил он тихо, и его голос вдруг сел, потому что это имя он боялся даже произносить вслух последние два года, а теперь она предлагала дать его их сыну, и это было так правильно и так невыносимо одновременно, что у него защипало в носу.

— Уверена, — ответила она просто. — Я хочу, чтобы он знал: у него был дядя, который умер, смеясь. Который до самого конца не переставал шутить. Который любил жизнь так сильно, что даже смерть не смогла стереть улыбку с его лица. И его имя будет напоминать нам: счастье — это не то, что приходит само. Это то, за что нужно бороться.

Джордж сглотнул ком в горле и кивнул, боясь, что если откроет рот, то разревётся, как ребёнок.

— А если девочка? — спросил он, когда голос немного вернулся к нему.

Грейс задумалась, глядя в окно, за которым уже виднелись сумерки.

— Эстер, — наконец сказала она. — Не спрашивай, почему — я не знаю. Просто оно мне однажды приснилось, и всё.

— Эстер, — Джордж, в отличии от Грейс, сразу понял, почему именно это имя так ей понравилось. Он всегда понимал её без слов, и в этом, наверное, и заключалась та странная, необъяснимая магия, которая соединила их — гриффиндорца и слизеринку, шута и отличницу, человека, который смеялся над смертью, и человека, который умел смотреть ей в глаза без страха. — Я знаю это имя. Оно означает «Звезда», и эта звезда будет освещать нашу жизнь.

Это было так романтично и так забавно, что Грейс не выдержала и улыбнулась.

— Ты неисправимый романтик, — мягко сказала она, поудобнее устраиваясь рядом с ним.

Они замолчали, и Джордж думал о том, что сделает всё возможное и невозможное, чтобы этот ребёнок никогда не знал ни войны, ни страха, ни той чёрной, высасывающей пустоты, которая поселилась в его душе после смерти брата и которую только сейчас, кажется, начало понемногу заполнять что-то другое.

— Я люблю тебя, — сказал он шёпотом, обращаясь не только к Грейс, но и к тому крошечному человечку, который ещё не родился и не знал, как сильно его ждут. — И я никогда, никогда не дам вас в обиду. Обещаю.

Грейс ничего не ответила, но он знал, что она верит. Они сидели в наступающих сумерках, и мир за окном постепенно затихал, готовясь к ночи, и всё было хорошо, и всё должно было быть хорошо, потому что иначе просто не имело смысла.

--

Джордж закрыл глаза, пытаясь сохранить в своей памяти это воспоминание, как сохранился шрам на месте его левого уха — от заклинания, которое должно было его убить, но почему-то пощадило, оставив жить, чтобы он мог сидеть здесь, в темноте, с чертежом неначатой кроватки в руках и скорбеть о том, что никогда не вернётся.

Где-то далеко, за окнами магазина, начинался рассвет.

Он аккуратно сложил пергамент, убрал его в папку, папку — в ящик, и медленно, очень медленно закрыл его, стараясь не думать о том, как скоро откроет снова.

Анджелина сидела на кухне, не зажигая свет и не глядя на часы. Она вернулась с тренировки пару часов назад и сразу, не снимая мантии, прошла сюда, надеясь, что муж сегодня всё-таки почтит её своим присутствием — но её ждала только пустая столешница, чистая раковина, остывший чайник и ни одной грязной чашки — Джордж, видимо, снова не приходил. Или, что ещё вероятнее, забежал на несколько минут переодеться и исчез до следующего утра, оставив после себя только сбитое полотенце в ванной и лёгкий запах парфюма, который уже почти выветрился, растворился в холодном воздухе, как и всё, что он когда-либо приносил в этот дом.

Она не стала разогревать ужин. Есть не хотелось.

Анджелина обвела взглядом кухню, которую выбирала сама, обставляла сама, гордилась ею, потому что это была её территория, её победа над тем хаосом, в который превратилась её жизнь после войны, когда она осталась одна, ничья, никем не выбранная, просто «девушка Фреда Уизли», которую все жалели.

Она добилась того, чего хотела. Брак сохранён. Джордж не ушёл. Никаких сплетен, никаких перешёптываний за спиной, никаких сочувственно-насмешливых взглядов, которые она ненавидела больше всего на свете.

Она победила. Но почему-то сейчас, сидя в идеально чистой кухне, где всё стояло на своих местах и ни одна вещь не нарушала заведённого порядка, Анджелина чувствовала только глухое, вязкое отчаяние, которое не давало вздохнуть полной грудью.

Анджелина думала о Джордже — но не о том, каким он был в последние годы: молчаливым, отсутствующим, механически выполняющим роль мужа, который вовремя приходит к ужину и вовремя ложится в свою отдельную спальню, а о том, каким он стал в последние недели, когда в его жизни снова появилась Грейс.

Она случайно увидела его в Министерстве три дня назад, когда заходила забрать документы для команды. Он стоял у фонтана в Атриуме, сжимая в руках какой-то прибор, разговаривал с Гарри Поттером и совершенно точно не заметил её. На его лице — она готова была поклясться — было выражение живого, острого интереса к жизни, которое она тщетно пыталась разглядеть в нём все четыре года их брака.

Он улыбался — не обычной своей вымученной, вежливой улыбкой, которую он дарил ей на семейных ужинах, а настоящей, от которой в уголках его глаз собирались лёгкие морщинки и которая делала его — о, какая горькая ирония — ещё больше похожим на Фреда.

Анджелина сжала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

Она не ревновала. Она вообще не имела права ревновать, потому что никогда не любила Джорджа той любовью, которую можно было бы осквернить изменой.

Она закрыла глаза, вспоминая, с чего начались их странные, неправильные, невозможные отношения...

...Она тогда пришла к Молли — Молли всегда была к ней добра, как к родной дочери, — и плакала у неё на руках, говорила, что не может больше быть одна, что устала от одиночества и безысходности. Молли плакала вместе с ней и отвечала, что и Джордж теперь тоже одинок, и ему тоже нужен кто-то рядом, кто-то, кто поймёт его, кому не надо объяснять, через что он прошёл. И тогда Анджелина попросила — боясь, что Молли откажет, но понимая, что это её единственный шанс: «Поговорите с ним, миссис Уизли. Уговорите его жениться на мне». И Молли согласилась, потому что хотела для своего сына хоть какого-то счастья...

...А потом была свадьба — тихая, невесёлая, совсем непохожая на те праздники, которые когда-то устраивали Уизли. Джордж стоял рядом с ней, сцепив руки в замок, и не смотрел на неё — только постоянно оглядывался, как будто кого-то ждал. Даже когда распорядитель спросил, согласен ли он взять её в жёны, он ответил не сразу — задержался на секунду, глядя куда-то в стену, и выглядел совершенно обречённым, а вечером напился так, что не мог стоять на ногах, и она укладывала его спать, понимая, что он пьёт, потому что пытается всё забыть — и эту свадьбу, и то, что было до неё...

...Первые два года они ещё спали в одной постели — но даже тогда Джордж был далеко: отворачивался, отодвигался, засыпал раньше неё. А когда они изредка занимались сексом — потому что так было надо, потому что так делают муж и жена, — это было быстро, механически, без эмоций. Он даже не смотрел на неё — просто делал то, что должен, и надолго уходил в ванную, а она лежала и смотрела в потолок, понимая, что никогда, ни разу он не был с ней по-настоящему...

...А потом он перестал приходить в её спальню совсем — и она, наконец, выдохнула, потому что так было легче. Легче, чем каждую ночь чувствовать его молчание, его равнодушие, его нелюбовь...

Анджелина прижала руки ко лбу и закусила губу. Она вышла за него замуж, потому что он был единственным человеком, который понимал её боль, потому что с ним не нужно было объяснять, почему она плачет по ночам, и потому что — да, Мерлин, пусть она хотя бы себе признается в этом — потому что быть миссис Уизли, женой одного из братьев-близнецов, героя войны, владельца «Всевозможных волшебных вредилок», было гораздо почётнее, чем просто Анджелиной Джонсон, которая ничего не добилась в жизни.

А он женился на ней, потому что ему было всё равно.

И вот теперь, когда он нашёл в себе силы хотеть чего-то другого, кого-то другого — ту, кого он любил на самом деле, всё это время, все эти годы, — Анджелина вцепилась в него мёртвой хваткой, потому что боялась остаться одна, боялась признать, что её брак был ошибкой, боялась снова стать той самой «брошенной девушкой».

Она поднялась из-за стола и медленно, почти на ощупь, побрела в спальню — в свою, личную, где было то единственное, что могло её утешить — лицо человека, которого она потеряла семь лет назад и чья смерть до сих пор кровоточила в ней свежей, незаживающей раной.

Портрет Фреда висел на стене, напротив кровати, — неживой, нарисованный по колдографии, сделанной за несколько месяцев до Битвы, где он смеялся, запрокинув голову, и махал кому-то невидимому за кадром своей рукой. В этом жесте было столько жизни, столько нерастраченной, бьющей через край энергии, что у Анджелины каждый раз перехватывало горло.

Она села на кровать, поджав под себя ноги, и долго смотрела на его улыбку, на ямочку на его щеке, на рыжие вихры, торчащие в разные стороны, — и думала о том, что Фред, наверное, возненавидел бы её за то, что она сделала.

Не за то, что она вышла замуж за его брата — он точно бы желал им обоим счастья. Он возненавидел бы её за то, что она удерживает Джорджа, когда тот хочет уйти, что она превратила их брак в тюрьму, что она использует память о нём, Фреде, как орудие шантажа, как заложника, которого держат в запертой комнате и показывают только тогда, когда нужно вызвать чувство вины.

— Ты бы сказал мне, что я сошла с ума, — прошептала Анджелина в тишину, глядя в смеющиеся глаза человека, который никогда уже ей не ответит.

Портрет улыбался ей той же беззаботной, беспечной улыбкой, и Анджелина вдруг до боли отчётливо поняла то, что пыталась не замечать все эти годы: Фред умер, и он никогда не вернётся, а Джордж — не его замена, не его тень, не его эхо в пустом доме, а отдельный, живой человек, который заслуживает права на собственную жизнь, даже если эта жизнь будет проходить без неё.

Она закрыла лицо руками и долго сидела так, не двигаясь, в темноте спальни, где пахло пылью, где единственным источником света была улыбка мужчины, унёсшего с собой в могилу и её жизнь тоже.

Анджелина не плакала.

Она просто сидела и смотрела на портрет, и впервые за долгое время не пыталась придумать, как удержать Джорджа рядом с собой.

Она пыталась придумать, как отпустить его, не разбив при этом свою жизнь вдребезги, и ничего, ничего не могла решить.

* * *

Последние дни тянулись медленнее, чем всё, что Джордж помнил за прошедшие пять лет, — медленнее, чем похороны Фреда, чем первое утро без Грейс, чем та бесконечная зима, когда он пил огневиски прямо из горла и пытался убедить себя, что завтра обязательно станет легче, хотя в глубине души уже не верил ни в какое завтра.

Он снова провёл в магазине весь день, перебирая старые накладные, которые никто не требовал, раскладывая инструменты, которые и без того лежали идеально ровно, и отвечая на вопросы Рона односложными «да», «нет» и «отстань», пока брат не оставил его в покое, изредка бросая обеспокоенные взгляды из-за прилавка. Но к вечеру Джордж понял, что больше не выдержит сидеть взаперти.

Он вышел на улицу, когда уже стемнело, и некоторое время просто стоял у входа, вдыхая холодный, сырой воздух, смешанный с запахом мокрых камней, и думал о том, куда ему теперь идти. Домой не хотелось, в Министерстве его никто не ждал, а оставаться в магазине значило снова уткнуться взглядом в потолок и слушать, как часы отсчитывают минуты, которые никто не вернёт и не проживёт заново.

Он сам не заметил, как ноги принесли его к старому пабу на углу Лютного переулка и Диагон-аллеи, названия которого он никогда не запоминал, — заведение было дешёвым, тёмным и абсолютно непрезентабельным, но именно поэтому туда почти никогда не заходили его знакомые.

Джордж взял пиво — не огневиски, который пил уже, как воду, а простое, светлое, холодное пиво. Он сидел за столиком у окна, крутил стакан в руках, наблюдая, как пузырьки поднимаются со дна к поверхности, и думал о том, что это, наверное, и есть выздоровление — не способность радоваться или надеяться, а всего лишь отсутствие непреодолимого желания каждый день напиваться до беспамятства.

Он не знал, сколько просидел так, погружённый в свои мысли, когда дверь паба открылась, впуская с улицы поток холодного воздуха. Джордж повернулся, чтобы посмотреть на вошедшего — и замер, потому что в дверях, стряхивая с мантии капли начинающегося дождя, стояла Грейс.

Она не видела его — он сидел в самом тёмном углу, спиной ко входу. Единственным источником света здесь была тусклая лампа над барной стойкой, которая освещала её лицо сбоку, выхватывая из полумрака острые скулы, тонкие пальцы, расстёгивающие пуговицы мантии, и такой знакомый изгиб губ, который появлялся у неё, когда она была чем-то недовольна, но считала ниже своего достоинства это недовольство демонстрировать. Она подошла к стойке, перебросилась парой фраз с барменом — Джордж не слышал, о чём они говорили, но видел, как бармен кивнул и достал с полки бутылку белого вина, как Грейс взяла наполненный бокал, расплатилась и отошла к столику у противоположной стены.

Он должен был подойти. Он знал, что должен подойти, сказать что-то, спросить, как она здесь оказалась, предложить проводить до дома, сделать хоть что-то, что не оставляло бы его в этом тёмном углу с пивом, которое он так и не выпил. Но Джордж продолжал сидеть, сжимая стакан и смотрел на то, как Грейс пьёт вино маленькими, осторожными глотками, как ставит бокал на стол и проводит пальцем по его краю, очерчивая невидимый круг.

А потом в паб зашли трое.

Они были шумные, пьяные и громко переговаривались, толкая друг друга плечами. Один из них, самый рослый и нетрезвый, с хриплым, прокуренным голосом, сразу же уставился на Грейс так, как смотрят на вещь, которую можно купить, если предложить достаточно высокую цену.

— Красавица, — протянул он, отклеиваясь от компании и делая шаг к её столику, — чего скучаешь одна? Давай составлю компанию, угощу тебя чем-нибудь покрепче этого кисляка...

Он положил руку на спинку её стула, наклоняясь ближе, и Грейс замерла, широко распахнув глаза. Джордж почувствовал, как в нём поднимается звериная ярость, и, даже не задумываясь, вскочил на ноги, за пару секунд оказался рядом со столиком Грейс, оттесняя пьяницу и доставая палочку из кармана.

— Эй, приятель, — нарочито дружелюбно сказал он, чувствуя, как его пальцы сжимаются в кулак. — Кажется, девушка не настроена сегодня общаться. Давай не будем портить вечер...

Тот уставился на него мутными, не сразу фокусирующимися глазами, явно пытаясь сообразить, откуда взялся этот рыжий и почему он вообще лезет не в своё дело.

— Тебя чё, звали? — выдохнул он перегаром. Джордж, кривовато улыбнувшись, наконец дал волю чувствам — пьяница отлетел к противоположной стене, отброшенный заклинанием, и в баре стало тихо.

Никто не бросился выяснять отношения с Джорджем — ни бармен, ни собутыльники того пьяницы, ни другие посетители — хотя Джордж был бы готов драться и дальше, если бы кто-то рискнул, но все молчали и прятали глаза. Потом он повернулся к Грейс, взял её за руку и аккуратно помог подняться — к его удивлению, она не высвободила руку, и он провёл её к выходу, попутно сняв с вешалки их мантии и чувствуя, как её рука дрожит в его руке.

* * *

На улице по-прежнему было сыро и неуютно — ветер гнал по мостовой мелкий, колючий дождь, который сейчас, после всего, что случилось в баре, воспринимался так, как будто сама природа оплакивала то, что происходило между ними.

Джордж, не говоря ни слова, накинул на Грейс её мантию, и она закуталась в неё, как в кокон, машинально застёгивая пуговицы дрожащими пальцами, не глядя на него, потому что боялась, что если взглянет — не сможет сдержать то, что копилось внутри все эти недели.

— Ты не должен был этого делать, — сказала она наконец, — я справилась бы сама.

— Должен, — ответил он просто, поднимая ворот мантии и пряча палочку в карман.

Грейс не ответила — только посмотрела пристально, а потом развернулась и пошла в сторону выхода с Диагон-аллеи, сама не зная куда, просто прочь, подальше от этого бара, от этих пьяных взглядов и всего, что произошло.

Джордж шёл рядом — они уже не держались за руки, но шли так близко, что она слышала его дыхание: прерывистое, неровное, как и её собственное, и чувствовала тепло его тела через холодную ткань мантии, и это было невыносимо — чувствовать что-то, когда хочешь не чувствовать ничего.

На выходе из «Дырявого котла» дождь усилился, и Джордж, быстро оглянувшись, наложил на них водоотталкивающие чары — а потом повернулся к Грейс:

— Зачем ты пошла в тот бар? — спросил он. — Не самое безопасное место в Лондоне...

Грейс пожала плечами, отводя глаза:

— Просто зашла посмотреть и выпить. Сто лет не была в барах — решила вспомнить, как это.

Она врала, и они оба это знали.

Она не хотела говорить ему правду — зачем? Зачем ему знать, что она сходит с ума в тишине родительского дома, бесконечно пересматривая тот альбом? Зачем ему знать, что с их последней встречи она почти не спит, каждый раз возвращаясь в мыслях к той чашке с чаем, которую он поставил перед ней в кабинете Гарри, и его словам «Я многое помню»?

Она прокручивала этот момент снова и снова, и каждый раз чувствовала, как внутри у неё что-то обрывается, и ничего не могла с этим сделать.

Джордж стоял рядом — всё такой же, как пять лет назад, и совсем другой: рыжие волосы растрёпаны, в уголках глаз собрались морщинки, которых раньше не было, губы поджаты, и в его молчаливом, напряжённом лице было столько боли, сколько она не видела даже в самые страшные дни после Битвы.

Он был бесконечно чужим — и одновременно единственным, кто понимал её без слов.

И Грейс вдруг поняла, что не может больше держать в себе то, что мучило её всё это время. Потому что если она не скажет сейчас — под этим холодным дождём, — то, наверное, не скажет никогда.

— Я никак не могла забыть тот вторник в Министерстве, — призналась она, чувствуя, что маска, которую она носила все эти годы, даёт трещину. — Я пыталась работать, писать эти отчёты, но всё, о чём я могла думать — это о том чёртовом чае, который ты поставил передо мной в кабинете Гарри, и о... О твоих руках. Зачем ты сделал это, Джордж? Зачем снова напомнил об этом?

Джордж открыл рот, чтобы ответить, но она предостерегающе подняла руку — жест, который когда-то, в другой жизни, означал «подожди, я не закончила», а теперь означал «не перебивай, или я никогда не решусь договорить».

— Я думала, что научилась ничего не чувствовать к тебе за эти годы, что забыла тебя. Я думала, что ненавижу тебя. Я думала, что смогу научиться жить без тебя. А потом ты сделал этот чай, и я поняла, что всё помню — и всё чувствую, и мне бесконечно, бесконечно больно до сих пор! И, чёрт возьми, я поняла, что скучала!..

Она зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы, а Джордж стоял, оглушённый, раздавленный, не в силах произнести ни слова, потому что всё, что он хотел сказать, казалось таким маленьким, таким ничтожным по сравнению с её словами. Он хотел бы задать ей миллион вопросов — но первым с его губ сорвался самый важный, тот, который мучил его все эти годы:

— Почему ты ушла тогда? — спросил он в отчаянии. Грейс шагнула к нему, одновременно и яростная, и расстроенная, и толкнула его рукой.

— Почему Я ушла? — переспросила она, не замечая, как по её лицу всё-таки бегут слёзы. — А почему ТЫ меня отпустил?! Я два года пыталась нас вытащить, я была рядом, я терпела твои запои и срывы — а потом... Потом случилось то, что сломало и меня, и ты совсем ушёл в своё горе. А мне тоже было больно, Джордж! Мне было очень больно! Ты не стал бороться за нас, и я не могла больше тащить всё за нас двоих! Когда я сказала, что уезжаю, ты просто кивнул, ты даже не попытался меня остановить! И для меня это значило одно — что тебе было всё равно! — Грейс плакала уже почти навзрыд. — Что наша любовь, наша боль, всё, что было между нами, для тебя уже не имело значения!..

Джордж смотрел на неё и чувствовал, как внутри рушатся те стены, которые он строил все эти годы из кирпичиков вины и отчаяния, из бесконечных «я её не достоин» и «ей будет лучше без меня»... Всё это время он считал, что Грейс ушла потому, что разлюбила его, потому, что устала, потому, что он был обузой, которую она наконец сбросила. Он обижался на неё, злился, ненавидел себя и её за то, что она его бросила, — а она ушла потому, что он не попытался её удержать.

— Я не хотел тебя терять, — сказал он так тихо и беспомощно, что у неё сжалось сердце. — Я был сломан, Грейс. Я не мог... Я не знал, как быть сильным. Я не знал, как бороться. Мне казалось, что всё, чего я касаюсь, рушится, я... Я думал, что, если ты останешься, я и тебя уничтожу. Что я тебя недостоин. Что ты заслуживаешь кого-то целого, а не калеку, который не может встать с кровати!

Он перевёл дыхание, и Грейс увидела, как дрожат его губы — впервые за всё время он был на грани того, чтобы разрыдаться, и это зрелище напугало её не на шутку.

— Я не хотел, чтобы ты уходила, — повторил Джордж, закусив губу. — Но я не имел права тебя удерживать. Я думал, что, если я отпущу тебя, если я не буду тебя мучить своим горем, ты сможешь жить. По-настоящему. Я хотел, чтобы ты была счастлива, потому что сам я тебя сделать счастливой уже не мог.

Грейс смотрела на него, и в её глазах, сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь отчаяние, пробивалось что-то, похожее на понимание, которое приходит слишком поздно, когда слова уже не нужны, потому что они ничего не могут исправить.

— Ты идиот, — сказала она с горечью. — Ты никогда не спрашивал меня, чего хочу я. А я хотела только одного — быть с тобой, даже если бы ты на всю жизнь остался таким. Я выбирала тебя, Джордж — все эти годы, каждый день, каждую минуту. А ты... Ты выбрал за меня.

Джордж шагнул к ней и взял её за плечи — осторожно, будто она была хрустальной и могла рассыпаться, — и Грейс не отшатнулась, только смотрела на него снизу вверх, и плакала, уже не пытаясь сдерживаться, — а Джордж не видел сейчас никого, кроме неё.

— Ты права, — тихо сказал он. — Я отпустил тебя — и это была самая большая ошибка в моей жизни. Не брак, не то, что было после... А то, что я тогда не нашёл в себе сил бороться за нас.

Грейс, не ожидавшая такого признания, посмотрела на него с болью, чувствуя, что ещё чуть-чуть — и она упадёт в обморок от всей этой смеси нахлынувших на неё чувств. А Джордж, не спрашивая разрешения, обнял её, прижал к себе так крепко, что Грейс охнула и почувствовала, как бьётся его сердце, как дрожат его руки, лежащие на её спине, как он зарывается лицом в её волосы и вдыхает её запах — жадно, отчаянно, будто боится, что она исчезнет, и он больше никогда её не увидит.

— Я больше не тот человек, который отпускает, — прошептал Джордж, — и я знаю, за что мне следует бороться теперь. Я люблю тебя, Грейс. Я так сильно тебя люблю...

Эти слова вырвались у него помимо воли — он не планировал их, не репетировал, не думал о том, как они будут звучать, — но теперь, когда они прозвучали, он не жалел. Он носил их в себе пять лет, и даже если бы Грейс сейчас развернулась и ушла, даже если бы она сказала, что не верит, даже если бы она ударила его — он бы всё равно их сказал.

Грейс замерла и посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Она хотела сказать, что уже поздно, что нельзя вернуть то, что потеряно, что она не может снова рискнуть, не может снова позволить себе надеяться, даже открыла рот, но вместо слов из него вырвался только беззвучный всхлип — и она снова заплакала, а он обнял её крепче, шепча что-то неразборчивое, но успокаивающее.

Она не отстранилась — не нашла в себе сил, просто стояла, чувствуя, как внутри у неё остаётся только пустота и страх — потому что она поняла, что всё ещё любит его, и знала, что эта любовь её уничтожит. А она не могла снова так рисковать.

...Грейс не знала, сколько они простояли так. Дождь, отведённый магией, шумел вокруг, не касаясь их, и его шум был единственным звуком, который заполнял тишину, потому что ни она, ни он не могли говорить.

Наконец она сделала глубокий, прерывистый вдох и медленно, очень медленно высвободилась из его объятий, отступила на шаг, вытерла слёзы тыльной стороной ладони — и Джордж заметил, как дрожат её пальцы, как она борется с собой, чтобы не разрыдаться снова.

— Уже слишком поздно, Джордж, — сказала она, стараясь не смотреть на него, и эта фраза прозвучала очень двусмысленно. — Нам пора всё это прекратить. Мне пора домой.

Она замолчала, и в её молчании было столько невысказанного, столько того, что она не могла — не решалась — произнести вслух, что Джорджу захотелось схватить её за руку, удержать, не отпускать, сказать, что он всё исправит, что он будет ждать, будет верить... Но он ничего не сказал, потому что понимал: ей нужно время. И он даст ей это время, даже если оно будет стоить ему ещё нескольких лет одиночества.

— Я буду ждать, — сказал он тихо. — Столько, сколько понадобится.

Грейс посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, покачала головой — медленно, устало — и, сделав шаг назад, аппарировала, оставив его стоять под дождём, который больше не сдерживала никакая магия.

* * *

Грейс оказалась в прихожей, даже не поняв, как это произошло, — только что она стояла на улице, смотрела на его лицо, такое отчаянное и надеющееся одновременно, а потом оказалась здесь, в тишине родительского дома, где никто не мог её потревожить.

Ноги не держали. Она сползла по стене, села прямо на пол, прижав колени к груди и обхватив их руками, и уставилась в одну точку, дрожа — но не от холода, а от пустоты, которая заполняла её сейчас, после того, как она сказала «уже слишком поздно». Потому что понимала, что солгала — она не знала, поздно ли что-то менять, не знала ничего — только то, что боится, очень боится снова позволить себе надеяться.

Этот разговор вскрыл огромный, болезненный нарыв — но стало ли им легче? Ей — точно нет, потому что она сегодня разговаривала не с «мистером Уизли». Она разговаривала с Джорджем — настоящим, тем, кто обещал ей бороться, сказал, что любит, и смотрел на неё так, как будто никого, кроме неё, в мире больше не существует. И говорить с этим Джорджем было ещё страшнее, потому что оказалось, что простить его — это хуже, чем ненавидеть. Потому что ненависть — она понятная, она не требует ничего, а прощение... Прощение заставляет ждать, надеяться и верить в то, что когда-то они снова будут вместе.

И она не знала, сможет ли выдержать это снова.

* * *

А Джордж долго-долго стоял один на опустевшей уже улице и всматривался в темноту. Он промок его до нитки — чары перестали работать, вода затекала за воротник, стекала по спине, но он не замечал холода. Он не замечал ничего, кроме того, что внутри, в груди, постепенно разрасталась пустота, которая всегда сопровождала это воспоминание. Оно было самым страшным, самым тяжёлым в его жизни, потому что напоминало о том, каким беспомощным он был тогда — в мае двухтысячного года, и потому что именно тогда всё рухнуло окончательно...

Внимание! Глава содержит упоминание о перинатальной потере. Это важная часть сюжета, но она подаётся бережно и не описывается в деталях. Тем не менее, если вы чувствительны к этой теме — пожалуйста, учитывайте это и читайте с осторожностью.

-

Май 2000 года

Джордж стоял за прилавком «Вредилок» и объяснял новой помощнице, Марион, как правильно сортировать заказы, когда над его головой раздался знакомое, хриплое уханье — и большая серая сова тяжело опустилась на стопку пергаментов, протягивая лапку с привязанным к ней конвертом.

Он машинально протянул к нему руку, развернул письмо прямо там, не отходя от прилавка, удивился, увидев герб госпиталя Святого Мунго, пробежал глазами первые строки — и мир вокруг него вдруг перестал существовать.

— Марион, вы справитесь, — бросил Джордж через плечо, уже хватая с полки дорожную мантию и даже не помня, как оказался у двери. — Закроете магазин, если я не вернусь к вечеру.

...Он не аппарировал так быстро со времён войны.

* * *

Джордж бежал по бесконечным коридорам госпиталя, сверяясь с указателями, чуть не сбил с ног молодую медиковедьму, несущую поднос с пузырьками, и наконец остановился у палаты номер сорок семь.

Выдохнул, чтобы унять колотящееся сердце, сжал руки в кулаки, толкнул дверь и вошёл.

Грейс сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в стену. Её волосы, обычно аккуратно собранные, растрепались, и она даже не пыталась убрать их с лица. На ней была больничная рубашка — тонкая, серая, чужая, — и в этом неестественно белом свете она казалась такой бледной, такой невозможной хрупкой, что у Джорджа оборвалось сердце.

Она повернула голову на звук открывающейся двери, и их взгляды встретились.

В её глазах не было слёз — только глухая безнадёжность, которую Джордж узнал бы где угодно, потому что сам жил в ней последние два года — с той самой минуты, как увидел тело Фреда в Большом зале.

— Грейс, — выдохнул он, делая шаг к ней, потом ещё один, и ещё, не зная, что говорить, что делать, как вообще найти слова в этой белой, стерильной тишине.

Она не ответила — только смотрела на него, и в этом взгляде было столько боли, что у Джорджа подкосились ноги.

Дверь за его спиной открылась, и в палату вошёл пожилой целитель в салатовой мантии, с усталыми глазами и таким выражением лица, которое бывает у людей, вынужденных сообщать плохие новости каждый день.

— Мистер Уизли? — спросил он негромко, и Джордж кивнул, не в силах произнести ни звука.

Целитель помедлил секунду, словно собираясь с духом, и сказал:

— Мне очень жаль.

Больше он ничего не добавил — не нужно было.

Джордж стоял посреди палаты, не в силах принять смысл этих трёх слов.

«Мне очень жаль».

Он знал, что это значит. Он знал это ещё до того, как вошёл, ещё до того, как прочитал письмо, ещё до того, как сова принесла конверт, — он просто не позволял себе этого знания, надеясь, что если не думать, если не произносить вслух, то ничего не случится.

Но это случилось.

— Оставьте нас, — голос Джорджа был чужим, хриплым, незнакомым. — Пожалуйста.

Целитель кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь и бросив напоследок сочувственный взгляд.

Джордж подошёл к кровати, сел на краешек и взял руку Грейс в свои ладони. Её пальцы были ледяными, и он начал растирать их, стараясь передать ей хоть немного своего тепла, словно это могло что-то изменить.

— Я здесь, — сказал он тихо. — Я с тобой.

Грейс молчала.

Она смотрела на их сплетённые пальцы, и по её щеке медленно, одна за другой, побежали слёзы — беззвучные, без единого всхлипа, самые горькие слёзы на свете.

Джордж придвинулся ближе, обнял её, прижал к себе, чувствуя, как дрожат её плечи, как она утыкается лицом в его мантию, как её пальцы впиваются в ткань на его спине.

— Я здесь, — повторял он шёпотом, гладя её по голове, по спутанным волосам, по худой спине, которая ходила ходуном под тонкой больничной тканью. — Я здесь, я не уйду, я с тобой...

Он не знал, сколько они просидели так — может, час, может, два. Может, целую вечность, которая длилась до тех пор, пока Грейс не затихла в его руках, обессиленная, опустошённая, спящая тяжёлым, беспокойным сном, который приходит на смену истерике, когда слёзы заканчиваются, а боль остаётся.

Джордж осторожно опустил её на подушку, укрыл тонким больничным одеялом и долго сидел рядом, глядя на её бледное, осунувшееся лицо, на тени под глазами, на влажные дорожки от слёз, на морщинку у неё на переносице, которую раньше не замечал.

Потом встал и вышел в коридор.

Он не помнил, как оказался в холле. Не помнил, сколько раз сворачивал не туда, сколько дверей открывал и закрывал, прежде чем ноги принесли его к больничному холлу — где совершенно неожиданно сидел Гарри Поттер в ещё непривычной для него форме стажёра-аврора и ждал сокурсника из Аврората, пострадавшего на учениях — но Джордж об этом, конечно, не знал.

Гарри поднял голову на звук шагов, и его лицо, только что задумчивое и усталое, вдруг изменилось, стоило ему увидеть Джорджа.

— Джордж? — Гарри встал, опрокинув стул, и сделал шаг навстречу. — Что случилось? Ты... Ты в порядке?

Джордж смотрел на него и не мог произнести ни слова. Смотрел на этого мальчишку, который выиграл войну в семнадцать лет, который видел смерть ближе, чем кто-либо из них, и который сейчас стоял перед ним, испуганный, растерянный, совершенно не готовый к той новости, которую Джордж принёс на своих плечах из палаты номер сорок семь.

— Грейс, — хрипло выдохнул он. — Она была беременна. Пять месяцев. Мы никому не говорили... мы ждали... мы думали...

Гарри смотрел на него, и в его глазах медленно, но верно проступало понимание — страшное понимание, которое не нужно объяснять словами, потому что оно написано на лице человека, потерявшего всё.

— О, Джордж, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли той официальной сдержанности, которую он учил себя носить в академии. Только боль. Чужая, но от этого не менее настоящая. — О, чёрт...

Он шагнул ближе и положил руку Джорджу на плечо — неловко, по-мальчишески, но в этом жесте было столько искреннего, отчаянного сочувствия, что Джордж вдруг почувствовал, как земля перестаёт уходить у него из-под ног.

— Никто ничего не мог сделать, — простонал он. — Ни целители, ни я, ни она... Это просто случилось. Просто взяло и случилось, и никакой магии, никаких зелий, ничего...

Он замолчал, закрывая лицо руками, и опустился на так кстати стоящую рядом скамью.

Гарри сел рядом, не убирая руки с его плеча, и молчал. Потом сказал, стараясь тщательно подбирать слова:

— Я знаю, это ничего не изменит. Но если тебе... если вам что-то понадобится. В любое время... Только скажи.

Джордж кивнул, не глядя на него. Он смотрел куда-то в стену, на белую кафельную плитку, на тусклый свет ламп, на свои руки и никак не мог поверить, что это происходит с ним.

— Она не заслужила этого, — сказал он тихо, ни к кому не обращаясь. — Мы не заслужили. Мы столько прошли… войну, Фреда, всё это дерьмо... мы думали, что теперь всё будет хорошо. Что мы имеем право на что-то хорошее.

Гарри молчал, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

— Я не знаю, как ей помочь, — прошептал Джордж, уже не сдерживая слёзы. — Я не знаю, как помочь себе. Я не знаю, что делать дальше. Я просто… Я не знаю.

Некоторое время они просто смотрели перед собой, на пустой коридор, на редких прохожих в больничных мантиях, на мир, который продолжал существовать, не спрашивая разрешения у тех, кто только что потерял всё.

— Ты будешь рядом с ней, — сказал Гарри наконец. — Это всё, что ты можешь сделать. Просто быть рядом. И ждать.

— Чего ждать? — горько усмехнулся Джордж.

Гарри повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то старое, тяжёлое, своё.

— Пока боль не станет привычной, — ответил он просто. — Она не пройдёт. Никогда. Но ты привыкнешь нести её. И однажды оглянешься и поймёшь, что уже не замечаешь веса. А теперь иди к ней, — Гарри отвёл взгляд, — она сейчас не должна быть одна.

Джордж кивнул, поднялся и пошёл обратно, в палату, где под тонким больничным одеялом спала женщина, которую он любил больше жизни, и где впервые за два года у него не осталось ни одной надежды, за которую можно было бы зацепиться.

За окном медленно опускались сумерки, и где-то далеко, за стенами больницы, начиналась ночь.

Джордж сидел и держал Грейс за руку, и думал о том, что через четыре месяца должна была родиться Эстер. Или Фред.

Он так и не узнает, кого именно они потеряли сегодня.

И это, наверное, будет преследовать его до конца жизни.

-

Дождь усиливался, холодные струи стекали по лицу, смешиваясь со слезами. Джордж стоял, не чувствуя, как промокшая одежда липнет к телу, не замечая дрожи, которая била его изнутри, — только смотрел в пустоту улицы и думал о том, что пять лет назад, точно в такой же день, Грейс ушла от него.

Тогда он просто сидел на кухне, пока она собирала чемодан в другой комнате — и он не пошёл за ней. Не сказал то, что сказал сегодня — что любит, что всегда любил, что готов бороться, что без неё нет смысла ни в чём.

Он провёл ладонью по лицу, стирая воду, и вдруг, совершенно некстати, вспомнил тот чертёж — пожелтевший, с чёткими линиями, которые он выводил с такой любовью, с такой верой в будущее, которого не случилось. Чертёж так и лежал в ящике стола, рядом с папкой, набитой старыми накладными и счетами, — единственное напоминание о том, что когда-то у них было имя для дочери и имя для сына, и оба эти имени теперь значили только пустоту.

Но сегодня, стоя под ледяным дождём, промокший до костей и продрогший до дрожи в коленях, Джордж вдруг понял, что пустота больше не абсолютна. Что в ней появилось что-то другое — то, что заставило Грейс плакать и кричать, то, что вырвало у неё признание, которое она носила в себе пять лет. Она не забыла. Она не разлюбила. Она просто боялась — так же сильно, как боялся он.

И если страх остался, значит, им ещё было, что терять. А если есть, что терять — значит, есть и то, за что стоит бороться.

* * *

Шесть дней спустя

Джордж разбирал заказы в кабинете, когда дверной колокольчик внизу звякнул, а через минуту на лестнице послышались тяжёлые, уверенные шаги, которые он узнал бы из тысячи, — шаги человека, привыкшего входить без стука.

Гарри появился в дверях, с тёмными кругами под глазами и всё ещё в аврорской мантии, уставший, но улыбающийся.

— Сработало, — сказал он без предисловий, и Джордж, замерший с пачкой пергаментов в руках, почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Сегодня ночью, все три датчика подряд. Вейл принимал крупную партию якобы сырья для зелий, и датчики дали нам сигнал. Дежурная группа аппарировала туда, его задержали, вскрыли ящики — а внутри артефакты.

Гарри перевёл дыхание и продолжил уже чуть спокойнее:

— Взяли с поличным. Он ломался недолго — видимо, понял, что бесполезно. Сдал всех: своих людей на складе, известных ему контрабандистов на той стороне, и главное — покровителей в Министерстве. Мы были правы — он не один это проворачивал. Трое из Отдела магического транспорта, один из Отдела международного магического сотрудничества... Их уже арестовали, и мне кажется, что это не последние наши аресты. Я решил, что ты должен знать, — Гарри улыбнулся и поднёс палец к губам. — Только никому! Сам понимаешь — тайна следствия.

Джордж медленно опустился на стул, всё ещё сжимая в руках никому не нужные пергаменты. Гарри стоял напротив, и в его глазах — этих вечно усталых глазах человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, но всё ещё способного радоваться победам, — светилось что-то тёплое, почти братское.

— Всё закончилось, — сказал Поттер, — у нас была хорошая команда, и это — общая победа.

Джордж согласно кивнул, не в силах произнести ни слова, и Гарри протянул ему руку, чтобы попрощаться. А потом, уже в дверях, вдруг повернулся и сказал:

— Она уезжает через три дня, — Джордж удивлённо поднял на него глаза, как будто не расслышал — но на самом деле пытаясь осознать. — Завершит отчёты, сдаст дела и уедет. Контракт закончен, её никто не держит. Просто подумал, что ты должен об этом знать.

Он не добавил ничего больше — просто поставил перед фактом и замолчал, оставляя пространство для выбора.

Джордж смотрел на него, и в его голове, вопреки ожиданию, не было паники — только понимание того, что тот разговор под дождём, все эти слёзы, признания, объятия — всё это было не зря. Что теперь у него есть три дня, чтобы доказать то, что он сказал той ночью: что он больше не тот человек, который отпускает.

— Спасибо, что сказал, — ответил он наконец. Гарри кивнул, развернулся и вышел, а Джордж подумал о том, что три дня — это и мало, и много одновременно.

Мало для того, чтобы загладить пять лет боли, но много, чтобы хотя бы попытаться это сделать.

И впервые за долгое время Джордж знал, что ему делать дальше.

Грейс выдвинула ящик комода и начала складывать вещи — аккуратно, ровными стопками, как учила мама в детстве. Движения были механическими, отточенными годами переездов, и это было хорошо, потому что думать о том, что она делает, означало бы дать волю чувствам, а сделать это она сейчас не могла — иначе просто не собрала бы чемодан до конца.

За окном снова моросил дождь — бесконечный лондонский дождь, который, казалось, шёл всегда и будет идти вечно. Грейс на секунду замерла, глядя на капли, стекающие по стеклу, и вспомнила, как пять лет назад она также собирала вещи — только на этот раз в их маленькой квартире и с пустотой в груди, которую ничем нельзя было заполнить.

-

Июль 2000 года

Она собирала вещи уже четыре часа, хотя вещей было немного — только самое нужное, только то, что помещалось в один чемодан и одну сумку. Остальное оставалось здесь, в этой квартире: его свитер на спинке стула, его зубная щётка в стакане, его запах, въевшийся в подушки, его молчание, которое заполняло все комнаты.

Она ждала.

Всё это время, раскладывая вещи по стопкам, застёгивая молнии, проверяя раз за разом, всё ли она сложила, Грейс ждала: что дверь спальни откроется, что он войдёт, что скажет хоть что-то — не обязательно то, что всё исправит, просто хоть что-то, что значило бы: я здесь, я вижу, что ты уходишь, мне не всё равно.

Но дверь не открывалась.

Она знала, что он на кухне. Слышала, как скрипнул стул полчаса назад, как звякнула бутылка — значит, он снова пил. Он пил, а она собирала вещи, и между ними было десять шагов по коридору и пропасть, которую нельзя преодолеть, даже если очень захотеть.

Грейс вспомнила, как два месяца назад он сидел рядом с ней в больничной палате, держал за руку и повторял: «Я здесь, я с тобой». Вспомнила, как впервые за долгое время поверила, что они справятся, что эта потеря не сломает их окончательно, что из этой ямы можно выбраться, если держаться друг за друга.

А потом они вернулись домой, и он ушёл в себя — туда, куда она не могла достучаться, сколько ни пыталась.

Он перестал есть, перестал разговаривать, перестал замечать, что она рядом. Он просто сидел на кухне, смотрел в стену и пил, а она носила ему еду, которую он не трогал, и говорила слова, которые он не слышал, и каждую ночь засыпала одна, прижимая руки к пустому животу.

Она продержалась два месяца — и однажды утром поняла, что больше так не может.

Грейс застегнула чемодан и поставила его у двери. Потом прошла на кухню. Джордж сидел за столом, сжимая в руках стакан с чем-то прозрачным, и на её появление даже не отреагировал.

— Я уезжаю, — сказала она.

Тишина.

— Джордж, я уезжаю. Сегодня. Сейчас.

Он медленно, очень медленно поднял на неё глаза. В них не было ни удивления, ни боли, ни злости — только глухая, мёртвая пустота, которую она надеялась больше никогда не увидеть.

— Я слышал, — ответил он.

И всё.

Ни «не уходи». Ни «подожди». Ни «давай поговорим». Ничего.

Она стояла в дверях кухни и ждала. Ждала, что он встанет, подойдёт, обнимет, скажет хоть слово — любое, лишь бы не было этого чудовищного, убийственного равнодушия, которое было хуже любой ссоры.

Он не встал. Он просто сидел, смотрел на неё пустыми глазами и молчал.

И тогда Грейс поняла, что всё кончено.

— Прощай, Джордж, — сказала она тихо.

Он не ответил.

Она взяла сумки, вышла из квартиры, закрыла дверь и долго сидела на лестничной клетке, беззвучно плача. А потом взяла чемодан и пошла вниз, оставляя за спиной три года жизни, которые должны были стать счастьем, а стали самой большой раной в её жизни.

Он не остановил её.

Он даже не выглянул в окно.

-

Грейс моргнула, прогоняя воспоминание, и посмотрела на свои руки. Они сжимали свитер — белый, немного растянутый, тот, в который она куталась холодными вечерами в Париже, когда тоска становилась невыносимой. Свитер был старый, но всё ещё пах домом — тем, которого у неё больше не было.

Чемодан был почти собран. Отчёты и прочие документы лежали на столе, рядом с портключом, который передал ей Гарри. Всё было готово к отъезду, который должен был случиться через три дня, но который она решила ускорить, потому что оставаться здесь, в этом городе, было просто невыносимо после того разговора под дождём.

Грейс не знала, что делать с его словами, с его признанием, с тем, как он смотрел на неё, когда говорил, что любит. Пять лет она ждала этих слов, а теперь, когда услышала, они только сделали больнее, потому что за ними стоял выбор — либо снова рискнуть и, возможно, потерять всё, либо уйти и сохранить то, что осталось.

Она выбрала уйти.

Стук в дверь прозвучал так неожиданно, что Грейс вздрогнула, но тут же постаралась успокоиться. Наверное, это Гарри зашёл за документами — он единственный знал, как попасть в этот дом. Она помедлила мгновение, а потом вышла в прихожую, надевая на себя привычную маску дружелюбия, открыла дверь — и замерла.

На пороге стоял Джордж.

Мокрый, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами и с таким выражением на лице, которого она никогда у него не видела — он выглядел как человек, который наконец понял, чего хочет, и пришёл за этим.

— Можно войти? — спросил он и смущённо добавил: — Гарри рассказал мне, как попасть сюда.

Грейс мгновение смотрела на него, не в силах сказать ни слова, а потом отступила на шаг, впуская его в дом, и дверь за его спиной закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.

* * *

Они стояли друг напротив друга в прихожей, и между ними повисла тишина, потому что они оба понимали, что следующий шаг, следующее слово может изменить всё, и ни один из них не решается этот шаг сделать.

Грейс первой отвела взгляд.

— Проходи, — сказала она, пропуская его в гостиную. — Мантию можешь оставить здесь, — она кивнула на вешалку у двери, но Джордж уже снял её и повесил сам, машинально, не глядя, потому что всё его внимание было приковано к ней — к тому, как она идёт впереди, прямая, напряжённая, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

В гостиной горел камин, который Грейс зажигала даже днём, потому что он был для неё не только источником тепла, но и напоминанием о тех временах, когда всё ещё было хорошо, как в детстве. Она остановилась около него, глядя на огонь, а потом повернулась к Джорджу.

— Будешь что-нибудь? — спросила Грейс, окидывая его взглядом. — Виски, вино?..

— Нет, — ответил Джордж, и в этом коротком «нет» прозвучало что-то такое, от чего Грейс на секунду замерла. — Я не пью. Уже давно почти не пью.

Она ничего не сказала, только кивнула, прошла к бару и налила себе бокал белого вина — медленно, не спеша, словно это помогало ей держать себя в руках. Потом отошла к большому столу и облокотилась на него, выжидающе глядя на Джорджа, который стоял напротив, не делая ни шага.

Пламя танцевало, отбрасывая тени на стены, и тишина тянулась, тянулась, тянулась, пока не стала почти невыносимой.

— Я уезжаю завтра, — сказала Грейс, повернув голову к камину и медленно выдыхая. — Завтра утром.

Джордж почувствовал, как внутри у него всё оборвалось.

— Завтра? — хрипло переспросил он. — Но Гарри сказал, что через три дня...

— Я передумала, — ответила она, стараясь не смотреть на него. — Завтра в восемь утра я снова буду в Европе.

Джордж смотрел на неё, на её профиль, освещённый пламенем, на тонкие пальцы, сжимающие бокал, на прядь волос, упавшую на лицо, — и чувствовал, как внутри него поднимается что-то такое, что должно было подняться пять лет назад, когда она стояла в дверях их кухни с чемоданом в руках, а он молчал, и она ушла, не дождавшись от него ничего.

Но сейчас он не собирался отпускать её так просто.

Грейс видела, как в лице Джорджа что-то меняется — как будто бы слетает маска, которую он держал все эти годы, и она не могла понять, хорошо это или плохо, но понимала, что сейчас что-то произойдёт. Она могла бы отступить на шаг, могла бы сказать «нет», и он, наверное, ушёл бы — но она стояла, смотрела ему в глаза и не делала ни того, ни другого. А Джордж шагнул к ней — и, пока она ещё пыталась осознать, что происходит, притянул её к себе и поцеловал — отчаянно, горячо, жадно, не давая опомниться и отстраниться, словно пытаясь этим поцелуем сказать то, что не решался произнести пять лет. Его руки скользнули по её спине, сжали тонкую ткань платья, притягивая ближе — так близко, что она чувствовала, как бьётся его сердце, часто, испуганно, в такт её собственному.

И Грейс ответила.

Она ответила, потому что все эти годы тоже ждала именно этого момента — и в глубине души надеялась, что он когда-то наступит. Она запустила пальцы в его волосы, притянула ближе, и поцелуй стал ещё глубже, ещё горячее. Бокал, который она держала в руках, упал на пол, раздался звон разбитого стекла — но они этого даже не заметили. Они вообще сейчас ничего не замечали, потому что наконец-то позволили себе то, о чём боялись даже мечтать.

Джордж чувствовал, как кровь стучит у него в висках, как его захлёстывает возбуждение, как сильно, до дрожи ему хочется касаться её губ, её рук, чувствовать её дыхание, сбившееся, прерывистое, такое же отчаянное, как и его собственное. Он оторвался от её губ и перешёл к шее, и Грейс запрокинула голову, отдаваясь этому поцелую, позволяя себе хотя бы сейчас забыть обо всём, что их разделяет.

Его губы скользили по её шее, по ключицам, и она чувствовала, как внутри разгорается давно забытое возбуждение, от которого перехватывает дыхание и подкашиваются колени.

— Я люблю тебя, — прошептал Джордж, снова возвращаясь к её лицу и покрывая его поцелуями, — я больше никуда тебя не отпущу, Грейс, я не отпущу тебя, не отпущу...

Он повторял это снова и снова, целуя её, прижимая к себе, и Грейс чувствовала, как её решение уехать тает, и это было неправильно, потому что она никогда не меняла своих решений — но он был так убедителен, так отчаянно просил её остаться... А ей очень хотелось поверить, что наконец-то они могут попробовать что-то починить.

Она почти готова была сдаться — её рука скользнула по его плечу, по груди — она чувствовала, как бьётся его сердце под тканью рубашки, — нащупала его ладонь и сжала её, переплетая свои пальцы с его...

И в ту же секунду наткнулась на холодный металл обручального кольца.

Грейс отдёрнула руку, как от ожога, и оттолкнула Джорджа — он, задыхаясь, ошарашенно посмотрел на неё, пытаясь осознать, почему она так резко отреагировала, поймал её взгляд, проследил за тем, куда она смотрит — и всё понял. Он попытался неловко снять кольцо, но оно как будто вросло в его левую руку — и Грейс перехватила его пальцы, останавливая.

— Нет, — выдохнула она смущённо и тихо добавила: — Нет, Джордж. Не надо.

Внутри неё всё переворачивалось, потому что этот кусочек металла напомнил ей о том, что у Джорджа есть жена, что он никогда не принадлежал и не будет принадлежать Грейс, и это не изменится, как бы она не хотела обратного. Джордж молчал — стоял в шаге от неё, всё ещё пытаясь снять кольцо, глядя на Грейс так, как будто она ударила его ножом, тяжело дышал и выглядел таким потерянным, что у неё снова сжалось сердце.

Грейс стало тошно — но не от него, а от себя, от того, что она позволила себе забыть, позволила себе надеяться, и она закрыла глаза, пытаясь собраться с силами.

— Я не стану твоей любовницей, — наконец сказала она, зажмуриваясь. — Я ведь ушла тогда от тебя не для того, чтобы через пять лет вернуться и спать с чужим мужем...

Грейс открыла глаза, и Джордж увидел, что они блестят от слёз.

— Ты сказал, что жалеешь о том, что отпустил меня, — продолжила Грейс тише. — Но это не значит, что ты можешь вернуть меня вот так, одним поцелуем. И я не могу... Я не хочу быть той, из-за которой ты разрушишь свой брак, даже если этот брак ты считаешь ошибкой. — Грейс прерывисто выдохнула и подняла глаза к потолку, стараясь сдержать слёзы.

Джордж медленно отошёл, сел на диван и провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь, которая била его изнутри. Она была права. Чёрт возьми, она была права во всём, и от этого было только больнее.

— Прости, — сказал он хрипло. — Я не должен был... Я не имел права...

— Ты имел право хотеть, — перебила она устало и опустилась на диван рядом с ним. — Я тоже этого хотела. Но хотеть и делать — разные вещи. И сейчас делать этого нельзя. Не так.

Они замолчали и долго-долго сидели рядом, глядя на огонь, который всё горел в камине. Каждый из них думал о чём-то своём, не решаясь заговорить, и в воздухе всё ещё висело возбуждение, которое они оба не испытывали давным-давно — но не позволяли себе больше переступать черту.

— Я хотел сказать тебе спасибо, — наконец произнёс Джордж. — За то, что ты вернула меня к жизни. Я не шучу, Грейс, — быстро сказал он, видя, что она хочет возразить. — До того, как ты приехала, я просто существовал. Работал, ел, спал, делал вид, что у меня есть семья, есть дело, есть всё, что нужно нормальному человеку. А внутри была пустота. И только когда я увидел тебя в Министерстве, когда мы начали работать вместе, когда ты... Когда ты снова стала частью моей жизни, я вспомнил, каково это — что-то чувствовать.

Грейс молчала, пытаясь найти слова, которые смогли бы передать всё, что она чувствовала — и не находя таких слов.

— Я желаю тебе счастья, — сказала она после долгой паузы, сжимая руки. — Правда. Ты заслуживаешь быть счастливым. Но я не могу... Не сейчас.

Он резко повернулся к ней, и Грейс поняла, что он сейчас будет её уговаривать, скажет, что он будет ждать вечность, если она даст ему хоть какую-то надежду — но это ожидание означало лишь то, что ничего в его жизни не изменится, что он снова останется на том же месте, что и сейчас.

— А если я изменюсь? — спросил он с мольбой. — Если я разведусь, если докажу тебе, что я уже не тот сломленный человек, который отпустил тебя пять лет назад? Если я...

— Если ты изменишься, — перебила она, поворачиваясь к нему, — то сделай это для себя, Джордж. Не для меня. Может быть, мы ещё встретимся... Когда-нибудь. И тогда, возможно, если мы оба будем готовы... Тогда у нас будет шанс. Но не сейчас.

Джордж замер, раздираемый двумя противоречивыми чувствами: с одной стороны, он хотел схватить её, не отпускать, сказать, что они справятся, что они будут счастливы вместе — а другая его часть понимала: если он сейчас не отступит, если продолжит настаивать и давить на неё, то Грейс сломается и уйдёт окончательно. И тогда всё то, чего он добился за эти недели — их разговор под дождём, этот поцелуй, её признание — всё это превратится в прах. И Джордж кивнул, соглашаясь с ней, потому что неожиданно понял: любовь — это про то, что иногда надо отпустить того, кого любишь, и надеяться, что он вернётся.

Грейс благодарно улыбнулась ему в ответ на этот кивок — а потом вдруг протянула свою руку и осторожно погладила его по плечу. Джордж не ответил, не перехватил её руку, даже не выдохнул — просто сидел, воспринимая это прикосновение, как прощание, и чувствуя, как внутри что-то предательски дрожит.

За окном медленно сгущались сумерки, и совсем скоро единственным источникам света в комнате остался только камин. Они просидели у него ещё долго, почти не разговаривая, просто чувствуя присутствие друг друга в последний раз. Потом Джордж поднялся.

— Мне пора, — медленно сказал он, глядя на неё так, как будто хотел запомнить каждую чёрточку её лица. Грейс кивнула, отвела глаза и встала, чтобы проводить его до двери.

На пороге она остановилась, глядя на него — на человека, которого любила больше всего на свете, с которым потеряла ребёнка, из-за которого потеряла столько лет жизни, потеряла надежду — и обрела её снова только для того, чтобы отпустить.

— Прощай, Джордж, — сказала Грейс тихо.

А потом подняла руку и медленно, очень медленно провела ладонью по его щеке — так, как делала тысячи раз в их прошлой жизни, и в этом жесте было всё: любовь, боль, прощание — и прощение.

Джордж закрыл глаза на секунду, и Грейс увидела, как напряглись его скулы, как он сжал зубы, и поняла, что он держится из последних сил, чтобы не развалиться на части прямо здесь, в её прихожей. Он открыл глаза, перехватил её руку и поднёс к своим губам, целуя сначала её ладонь, а потом каждый палец по отдельности — как тогда, на кухне, когда она впервые подумала, что у них, может быть, не всё потеряно.

Потом он медленно, нехотя выпустил её руку и сказал, подбирая слова так, чтобы она поверила в то, что он искренне хочет исправиться — потому что он правда этого хотел всем своим существом:

— Я стану лучше. Для себя. И для тебя. Обещаю.

Она не ответила, только улыбнулась — так, как он помнил все эти годы, и Джордж понял, что она его уже простила. И отпустила.

Он вышел на крыльцо, слыша, как за ним захлопывается дверь, и вдохнул свежий воздух — а потом прислонился головой к двери и долго стоял так, не зная, что с другой стороны она делает то же самое.

...Утром следующего дня Грейс Уэйн навсегда покинула Лондон.

Сутки назад

Гарри аппарировал на порог дома Грейс, когда первые капли дождя начали барабанить по листьям кустов, растущих вдоль дорожки. В руке он держал небольшой свёрток: портал, который Кингсли выбил для неё вне очереди — маленький гладкий камень, который должен был перенести её туда, где она будет в безопасности.

Грейс открыла дверь почти сразу, будто ждала его, — она была в простой домашней мантии, с распущенными волосами, и выглядела такой уставшей, что у Гарри кольнуло в груди. Он видел её на совещаниях — собранной, остроумной, готовой спорить с любым, кто усомнится в её профессионализме, — но сейчас перед ним стояла просто женщина, которая слишком долго несла в себе то, что не каждый вынесет.

— Заходи, — сказала она и отступила в сторону, пропуская его в прихожую. В доме было тихо — так тихо, что эта тишина казалось какой-то искусственной. Гарри прошёл в гостиную, сел в кресло, на которое она указала, и положил свёрток на журнальный столик между ними.

— Вот, — сказал он, разворачивая его и показывая небольшой, тускло-серый камень. — Активируется завтра в восемь утра, как мы и договаривались.

Грейс кивнула, взяла камень, повертела его в пальцах, но сразу не убрала — просто держала, глядя на него, и Гарри не мог понять, о чём она думает в эту секунду. Благодарна ли? Испугана? Рада ли, что наконец-то уезжает, или всё-таки хочет остаться?

— Ты точно не хочешь задержаться? — спросил он осторожно, хотя уже знал ответ. — Ещё на несколько дней или неделю...

Грейс покачала головой:

— Меня здесь больше ничего не держит, — мягко ответила она. — Я закончила свою часть работы. Отчёты закончены, артефакты изучены. Чем дольше я нахожусь тут, тем хуже мне становится.

Гарри молчал, глядя на неё, и чувствовал жгучее желание вмешаться, сказать что-то, что заставит её передумать, хотя он прекрасно понимал, что никакого права удерживать её у него нет, даже если им движут исключительно благие намерения. Он помедлил секунду, может быть, две, собираясь с духом, а потом сказал, глядя ей прямо в глаза:

— Я сказал Джорджу, что ты уезжаешь. Он не знал, что ты ускорила отъезд, — я не успел его предупредить. Но он знает, что ты уедешь.

Грейс замерла — только на секунду, но Гарри заметил, как её пальцы, сжимающие камень, напряглись, и как она тут же, усилием воли, заставила себя расслабиться.

— Он, наверное, захочет попрощаться, — сказала она спокойно — как будто уже прокрутила в голове этот сценарий и знала, чем он закончится.

— И ты будешь с ним говорить? — спросил Гарри, надеясь, что их разговор действительно состоится, потому что слишком хорошо знал, как важно иногда просто поговорить, даже если слова не могут ничего изменить.

Грейс пожала плечами:

— Я не держу на него зла, — ответила она, отворачиваясь и глядя в окно. — Уже давно не держу. И если он захочет прийти — я его не выгоню.

Гарри откинулся на спинку кресла, и какое-то время они сидели молча, глядя на камин. Он думал о том, как сказать то, что собирался сказать, — и не навредить, не заставить её чувствовать себя виноватой, не разрушить их дружбу, и ничего не смог придумать. Поэтому он решил говорить так, как есть:

— Я не видел Джорджа таким... Вдохновлённым с того самого дня, как Фред... — он запнулся на секунду, но взял себя в руки. — Он пьёт меньше, он работает, он изобрёл этот прибор для расследования, он... Он начал разговаривать с людьми. Спрашивает, как дела, интересуется тем, что происходит в жизни других. И всё это, — Гарри посмотрел на неё с искренней, почти детской благодарностью, — всё это сделала ты. Ты дала ему тот самый толчок, которого ему не хватало. Если бы ты не приехала, он бы продолжал медленно умирать...

Грейс слушала, не перебивая, не отвлекаясь, и выглядела совершенно невозмутимой — только вот её руки, лежащие на коленях, слегка дрожали, и Гарри не мог этого не заметить.

— И возможно, — продолжил он тише, осторожнее, подбирая слова, — если бы ты осталась ещё ненадолго... Если бы вы поговорили, если бы он почувствовал, что у него есть шанс... Он мог бы окончательно вернуться к жизни. И начать жить по-настоящему.

Грейс на секунду закрыла глаза, и Гарри увидел, как она сжала губы, как дрогнули её ресницы, — а когда открыла их снова, то выглядела ещё более уставшей и печальной.

— Вот как раз для того, чтобы Джордж вернулся к жизни, — сказала она медленно, — мне и нужно уехать.

Гарри недоумённо нахмурился, открыл рот, чтобы возразить, но она предостерегающе подняла руку, и он замолчал, потому что понял: она ещё не закончила, она только подбирается к самому важному.

— Ты не видишь этого изнутри, Гарри, — продолжила Грейс с горечью. — Он зациклился на мне. На том, чтобы вернуть меня. На том, чтобы заслужить моё прощение. Он думает, что, если я останусь, если я дам ему второй шанс, всё наладится само собой. Но это не так. И даже если бы я осталась, он продолжал бы искать во мне опору, продолжал бы жить моими глазами, моими мыслями, моими решениями. И это не будет его жизнь — это будет моя жизнь. Снова.

Она выдохнула — долго, прерывисто, и Гарри увидел, как её плечи чуть опустились.

— Он сможет быть счастлив, — продолжила она тише, — только тогда, когда сам захочет выплыть. Не ради меня, не ради того, чтобы я его похвалила или простила. А ради себя. И если я буду рядом, если я буду той целью, которую он должен достичь, он никогда не поймёт этого. Он будет плыть, пока я смотрю, а как только я отвернусь — снова пойдёт ко дну. А я не могу всю жизнь смотреть на него, Гарри. Я не могу быть его якорем, который держит его на плаву. Потому что якорь нужен для того, чтобы не уплыть, а не для того, чтобы выплыть.

Гарри молчал, смотрел на неё, и в голове у него было горькое, страшное осознание: она права. Она была права во всём, и от этого было ещё тяжелее: она любила Джорджа, и именно поэтому уходила — чтобы не сделать хуже.

— Знаешь, — сказал он после долгой паузы, — мне больно на это смотреть. Я вижу, как он мучается без тебя все эти годы, как он не живёт, а просто тянет время, и я думал — если вы встретитесь, если вы поговорите, если вы... — он задумался, подбирая слова, но так и не нашёл нужных и просто продолжил: — А теперь я вижу, что ты тоже мучаешься. И мне больно смотреть на вас обоих, Грейс. Потому что вы важны для меня, но я не могу ничего сделать, не могу помочь, не могу придумать решение, которое сделает так, чтобы вы были счастливы.

Грейс слушала его, сжав губы и тяжело дыша, как будто изо всех боролась со слезами. Она медленно моргнула, сделала глубокий вдох и на несколько секунд опустила голову, прежде чем продолжить:

— Мне тоже очень больно, — сказала она тихо. — Не думай, что мне легко. Я уезжаю не потому, что хочу уехать. Я уезжаю потому, что по-другому нельзя. Если я останусь, мы будем мучить друг друга — он будет цепляться за меня, я буду чувствовать себя виноватой, и ни один из нас не сможет двинуться дальше. А так... — она замолчала на секунду, и Гарри заметил, как она сглотнула, прежде чем продолжить. — А так у него хотя бы будет шанс. Не со мной, а с самим собой.

Она посмотрела на него, и Гарри увидел в её глазах слёзы — и тут же понял, что она принимает правильное, но самое трудное решение в своей жизни, и осознал, как неправ он был, снова поднимая эту тему и бередя её старую рану — но он не мог отпустить её, хотя бы не попробовав уговорить остаться.

— Это нечестно, — сказал он горько. — Всё то, что происходит с вами — это несправедливо, нечестно, неправильно...

— Я знаю, — ответила Грейс. — Но жизнь вообще редко бывает честной, Гарри. Ты сам это знаешь лучше, чем кто-либо.

И он не нашёл, что ответить.

...Они посидели ещё немного, чувствуя, как постепенно уходит напряжение, и Гарри понял, что ей нужно побыть одной — а ещё он очень надеялся, что Джордж всё-таки придёт сюда, и не хотел мешать их разговору — возможно, самому важному в жизни.

Он встал, и Грейс поднялась следом, чтобы проводить его до двери.

— Если что-то понадобится, — сказал Гарри, глядя на неё, — ты знаешь, как меня найти. В любое время. В любом месте.

Грейс кивнула. На пороге она остановилась и вдруг, неожиданно для него, обняла — легко, почти по-родственному, очень тепло, как обнимают младшего брата.

— Спасибо тебе, — сказала она, отпуская его. — За всё. За то, что принёс портал. За то, что позвал меня сюда. За то, что... За то, что ты есть.

Он кивнул и обнял её в ответ — а потом молча вышел, потому что почувствовал, что никакие слова больше не смогут её утешить.

Грейс закрыла дверь и долго стояла в холле, слушая, как дождь снова начинает барабанить по крыше, а потом пошла в спальню и положила портал на стол, понимая, что должна начать собирать вещи, но не находя на это сил. Грейс ещё не знала, что через несколько часов Джордж постучит в её дверь, и она едва не сломается снова. Она не знала, как близка она будет к тому, чтобы остаться. Она просто смотрела на портал и думала о том, что завтра в восемь утра сожмёт его в руке, и он перенесёт её туда, где нет Джорджа, нет Лондона, нет этой боли, которая — она знала — останется с ней навсегда, куда бы она ни уехала.

* * *

...Дождь прекратился так же внезапно, как начался, оставив после себя только мокрые крыши, блестящий асфальт и особенный, свежий запах, которым всегда пахнет Лондон после долгого ливня. Джордж аппарировал в пустынный переулок и некоторое время просто стоял на улице, глядя на небо: летние ночи короткие, и где-то там, за тучами, уже начинался рассвет, робкий, пробивающийся сквозь темноту, как напоминание о том, что даже после самой долгой ночи наступает утро, — хотя город ещё спал, укутанный туманом, и казалось, что этот сон будет длиться вечно.

Он пошёл пешком, сам не зная куда — мимо закрытых магазинов, спящих домов, редких прохожих, которые спешили по своим делам, не замечая человека, только что простившегося с женщиной, которую он любил больше жизни.

Ноги принесли его в парк — тот самый, маггловский, куда они ходили зимой девяносто седьмого, когда война ещё не кончилась, но они уже позволяли себе мечтать о мире, о будущем, о том, что однажды у них будет дом, дети и всё то, что обычно бывает у других людей. Тогда здесь было белым-бело от снега, и Грейс, рассмеявшись, взмахнула палочкой, и снежинки сложились в кораблик, в сердечко, в звезду — и он смотрел на неё и думал, что никакая магия в мире, даже самая сильная, не может сравниться с тем, как она улыбается, когда забывает бояться.

Сейчас снега не было. Была только мокрая трава, деревья и птицы, уже начавшиеся свои первые, робкие трели — они пели, потому что для них ничего не изменилось, потому что война, потеря, пять лет тоски и этот сегодняшний прощальный поцелуй не имели для них никакого значения, и в этом было что-то обидное и одновременно успокаивающее: мир вокруг продолжал существовать, даже когда ты чувствуешь, что у тебя он рухнул.

Джордж сел на лавку у пруда.

Вода была тёмной, неподвижной, в ней отражалось сереющее небо и редкие фонари. Он смотрел на эту воду и видел в ней не своё отражение, а всю свою жизнь — ту, что была до, и ту, что началась после.

Он вспомнил, как стоял здесь тогда, в девяносто седьмом, держа Грейс за руку, и верил, что у них всё будет хорошо. Как рисовал чертёж кроватки и выбирал имена. Как ждал августа, который так и не наступил. Как сидел на кухне в их маленькой квартире с бутылкой и смотрел в стену, пока она собирала чемодан в спальне, и как она стояла потом в дверях, ждала, надеялась, а он не мог выдавить из себя ни слова — не потому, что не хотел, а потому, что не знал, как слова могут что-то изменить, когда внутри у тебя ничего не осталось. Как женился на Анджелине, даже не спрашивая себя, хочет ли он этого на самом деле, пытаясь заткнуть дыру в груди чем угодно, лишь бы не чувствовать эту пустоту. Как год за годом превращался в собственную тень, пока однажды в Министерстве не встретил её снова.

Она вернула его к жизни — это правда, и он не будет этого отрицать, потому что это так же очевидно, как то, что небо над головой постепенно светлеет. Но сейчас, глядя на тёмную воду пруда, в которой медленно, неохотно начинало отражаться утро, Джордж вдруг понял то, что ускользало от него всё это время, пряталось за его попытками заслужить её прощение, измениться ради неё, стать тем, кем она хочет его видеть: она вернула его к жизни, но жить дальше он должен сам. Не потому, что она этого заслуживает, не потому, что он должен ей, а ради себя. Ради того парня, который когда-то стоял на этом же месте, сжимая в ладони её замёрзшие пальцы, и верил, что он может всё — смеяться, творить, любить, бороться, не сдаваться даже тогда, когда весь мир вокруг рушится, потому что именно в этом и был смысл — не в том, чтобы уцелеть, а в том, чтобы не перестать быть собой.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул холодный, влажный воздух, и этот вдох — такой простой, такой обыденный — вдруг показался ему первым настоящим вдохом за последние пять лет.

Впервые за эти годы он не чувствовал ни боли, ни отчаяния, которое было его постоянным спутником, ни пустоты, которая жила в груди. Вместо этого внутри, где-то глубоко, зарождалось что-то другое — надежда на то, что он сам сможет стать тем человеком, которому не стыдно смотреть в глаза своему отражению.

По крайней мере, он попробует впервые за долгое время жить по-настоящему.

Ему нужно было время, чтобы мысли улеглись, чтобы это желание перестало быть просто порывом, вспышкой озарения, которая гаснет так же быстро, как возникает, и стало чем-то прочным, тем, на что можно опереться в те дни, когда будет казаться, что ничего не изменилось. Он знал, что такие дни будут, — не мог не знать, потому что пять лет не проходят бесследно, и привычка к пустоте не исчезает по щелчку пальцев. Но сейчас, в это утро, после ночи, которая изменила всё, он чувствовал, что у него есть хотя бы есть желание меняться — и это уже значило очень многое.

Джордж встал с лавки и медленно пошёл обратно, к выходу из парка. Пруд, лавка, деревья — всё это оставалось там, в прошлом, вместе с этой ночью, когда он простился с Грейс. Впереди было утро — настоящее, серое, лондонское, с низкими тучами и запахом мокрого асфальта, но это было его утро.

И он был готов встретить его.

* * *

Билл открыл дверь спустя минуту после того, как Джордж постучал, — взъерошенный, в старой домашней мантии, с выражением лица человека, которого разбудили ни свет, ни заря, но который слишком хорошо воспитан, чтобы показывать недовольство. Он всего несколько дней назад вернулся из Египта, проведя в командировке почти полгода, и никак не ожидал сейчас увидеть брата, несмотря на то, что за последние годы они стали очень близки, — наверное, потому что Джордж никогда не приходил просто так, и значит, что случилось что-то, с чем он не мог справиться в одиночку.

— Джордж? — Билл моргнул, прогоняя остатки сна, и отступил в сторону, впуская его в прихожую. — Ты чего так рано? Что-то случилось?

— Можно у тебя пожить несколько дней? — спросил Джордж без предисловий, и Билл увидел в его руке небольшую сумку, в которой брат обычно хранил свои вещи в магазине. — Если неудобно, я пойму, но...

— Заходи, — перебил Билл, закрывая дверь, и этот его жест сказал Джорджу больше, чем любые слова. — Флёр с детьми во Франции, места полно. Проходи в гостиную, я пока оденусь...

Через десять минут они сидели в гостиной у камина — Билл, уже в нормальной одежде и с чашкой чая в руках, и Джордж, отказавшийся от чая и просто смотревший на огонь. Где-то вдалеке слышался шум волн — этот звук, казалось, проникал сквозь стены и заполнял собой всё пространство, убаюкивая, усыпляя, обещая, что здесь, в этом доме, можно будет хотя бы на время перестать бороться.

— Рассказывай, — сказал Билл, откидываясь в кресле. — Я так понимаю, это не просто визит вежливости.

Джордж помолчал, собираясь с мыслями, и в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров, он вдруг почувствовал, что, наконец, готов поделиться всем, что держал в себе последние недели. Он начал говорить — сначала осторожно, подбирая слова, боясь, что если скажет что-то не так, то не сможет продолжить, а потом всё быстрее, всё откровеннее, сбиваясь, повторяясь, но не в силах остановиться. О Грейс, о том, как она вернулась, как они работали вместе, о датчиках, о той вылазке на склад, о разговоре под дождём, о вчерашней ночи, о поцелуе, о кольце, о том, как она стояла в дверях и смотрела на него, и он знал, что она уедет сегодня утром. О том, что он решил развестись с Анджелиной — окончательно, бесповоротно, несмотря на мамины слёзы, несмотря на угрозы, несмотря на то, что весь магический мир, наверное, будет считать его дураком. О том, что он хочет начать жить заново — не ради Грейс, не ради того, чтобы она вернулась, а ради себя, потому что он устал быть тенью, устал просыпаться по утрам и не понимать, зачем он проснулся...

Билл слушал молча, не перебивая, только иногда кивал и подливал себе чай, и Джордж не видел в его лице ни капли осуждения, которого так боялся. Билл словно говорил ему: «Я здесь, я слушаю, ты не один», и это придавало ему сил — а когда Джордж замолчал, то почувствовал, что ему стало немного легче.

— А я ведь помню, — вдруг сказал Билл, глядя на огонь и снова отпивая чай, — как ты пришёл ко мне тогда, пять лет назад.

Джордж замер.

Он тоже помнил...

---

Июль 2000 года

Дверь открылась, и Билл увидел на пороге брата, которого даже не сразу узнал, — Джордж стоял, шатаясь, в мятой, мокрой от дождя мантии, с пустой бутылкой в руке и глазами, в которых было не просто горе, а самое сумасшедшее, беспросветное отчаяние.

— Джордж? — Билл шагнул к нему, подхватывая под руку, потому что тот едва держался на ногах, и почувствовал запах перегара. — Что случилось? Ты пьян? Где Грейс?

— Ушла, — выдохнул Джордж хрипло, и это слово вместило в себя всё: и боль, и вину, и то бессилие, которое не покидало его с момента гибели Фреда. — Она ушла. Собрала вещи и ушла, а я даже не остановил её. Я просто сидел и смотрел, как она уходит...

Джордж замолчал, не в силах продолжать, а Билл втащил его в дом, усадил на диван, забрал бутылку, которая выскользнула из ослабевших пальцев. Из спальни донёсся тихий плач Виктуар, и Флёр, появившаяся в дверях в халате, вопросительно посмотрела на мужа. Билл кивнул, показывая, что справится сам, и Флёр скрылась в детской, оставив братьев наедине.

— Рассказывай, — сказал Билл, садясь рядом, и Джордж начал говорить — медленно, заплетающимся языком, сбиваясь — обо всём, что происходило в последние месяцы: о ребёнке, которого они потеряли в мае, о том, как он пил и не мог вылезти из ямы, о том, как она уходила сегодня, а он сидел на кухне и молчал, потому что у него не было сил даже на то, чтобы попросить её остаться, потому что он был уверен — если она останется, он утянет её за собой.

— Ты должен вернуть её, — сказал Билл, когда брат замолчал. Джордж посмотрел на него с отчаянием, но Билл продолжил: — Если любишь — найди её, поговори, не дай ей уйти.

— Не могу, — прошептал Джордж, и по его лицу потекли слёзы — горькие, пьяные, беспомощные, которые он не мог остановить, даже если бы очень захотел. — Я не могу. Я даже себе помочь не могу, как я ей помогу? Я её утоплю, Билл. Если она останется, я её утоплю.

Билл смотрел на него — на этого разбитого, потерянного человека, который был его братом, — и понимал, что он прав. Что сейчас, в этом состоянии, Джордж не был способен ни на что, кроме как тянуть на дно всех, кто окажется рядом, и что Грейс, сильная, умная, любящая, заслуживает того, чтобы не быть спасательным кругом для него. Он не знал, что сказать, поэтому просто сидел рядом, слушал, как брат бормочет что-то несвязное, и ждал, когда слёзы кончатся, а потом очень тихо, очень спокойно сказал:

— Ты справишься. Может, не сразу — но справишься. А она... Если суждено, она вернётся. Или ты её вернёшь, когда снова станешь собой.

Джордж ничего не ответил — просто сидел, уронив голову на руки, и беззвучно плакал, надеясь на то, что весь тот кошмар, в который превратилась его жизнь, когда-нибудь закончится, и на то, что Билл прав, и он сможет снова вернуть Грейс, и у них всё будет хорошо, будут дети, будет всё, что они заслуживают...

---

— Я тоже помню, — тихо сказал Джордж, возвращаясь из этого воспоминания, которое оставило такой глубокий след, что даже сейчас, пять лет спустя, он чувствовал, как что-то сжимается у него в груди, когда он думает о той ночи. — Я тогда был... Я даже человеком не был. Так, пустая оболочка. Фред умер, Грейс ушла, и я просто... Перестал существовать. Не умер, нет — хуже. Я был жив, но внутри не осталось ничего, что можно было бы назвать жизнью.

— А сейчас? — спросил Билл осторожно, как будто он боялся спугнуть то, что только начинало прорастать в брате. Джордж повернулся к нему, и Билл увидел его глаза — живые, тёплые, без той глухой пустоты, которая, казалось, поселилась в них навечно.

— Сейчас я хотя бы знаю, чего хочу, — медленно ответил Джордж. — Не её. Не Грейс. Себя. Я хочу снова стать собой — тем, кем я был до войны, до Фреда, до всего этого дерьма. И если после этого у нас с Грейс появится шанс — я буду счастлив. Но даже если нет... Я хотя бы не буду тем, кем был. Я не буду тем человеком, который ненавидит себя и не хочет жить.

Билл долго смотрел на него — изучающе, внимательно, как смотрят на человека, которого давно не видели и пытаются понять, что в нём изменилось, — а потом улыбнулся, и в этой улыбке была столько тёплой, почти отеческой гордости, что у Джорджа перехватило дыхание.

— Я рад, что ты наконец решился, — сказал Билл. — Не на развод, не на Грейс. На себя. Ты столько лет откладывал это...

Джордж кивнул, закрывая глаза и вытягиваясь в кресле — теперь, после того, как он рассказал Биллу всё, он почувствовал невероятную, сводящую с ума лёгкость, и хотел сохранить её так надолго, насколько сможет.

— Мама будет в бешенстве, — помолчав, сказал он с усмешкой. — Ты же знаешь, как она относится к Анджелине. Для неё она — как дочь, и она мне не простит развода...

— Знаю, — спокойно ответил Билл. — Но это не её жизнь. И ты не обязан жить так, как она хочет. Помнишь, как она не принимала Флёр? Сколько лет прошло, прежде чем она смирилась? Но я всё равно женился — и не жалею. Потому что это была моя жизнь и мой выбор.

Джордж приоткрыл глаза и посмотрел на брата — на его спокойное, умиротворённое лицо, на то, как уверенно он сидит и смотрит на него, и понял, что именно так выглядит человек, выбравший жить так, как он хочет.

— Ты счастлив, — сказал Джордж восхищённо, и это был не вопрос — констатация факта.

— Да, — ответил Билл просто, без пафоса, без длинных объяснений. — И ты будешь. Может, не сразу — но будешь. И я буду на твоей стороне, что бы ни случилось. Даже если мама будет в бешенстве. Я тебя не брошу.

Они замолчали, глядя на огонь, и в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров и далёким шумом волн, было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что даже после самой долгой ночи наступает рассвет. За окном уже совсем рассвело, и первые лучи солнца пробивались сквозь шторы, ложась на пол золотыми полосами.

— Оставайся столько, сколько нужно, — сказал Билл, поднимаясь. — Комната наверху свободна. И если захочешь поговорить — я здесь.

Джордж кивнул и поднялся вслед за ним. Он вышел из гостиной и медленно пошёл наверх, в комнату для гостей, которая пахла чистым бельём и почему-то лавандой — этот запах вдруг напомнил ему о чём-то, что жило в нём глубоко-глубоко, где-то под слоями боли и усталости. Он постоял минуту, оглядываясь и глубоко дыша, а потом лёг на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза.

Спокойствие, которое он чувствовал здесь, у Билла, было настоящим, и, засыпая, Джордж понимал, что впереди у него, конечно, будет трудный разговор с Анджелиной, что мать, скорее всего, не захочет его видеть, что месяцы, а может, и годы восстановления будут такими же тяжёлыми, как всё, что он уже прошёл. Но сейчас, в этой комнате, наполненной солнечным светом и запахом лаванды, он мог просто выдохнуть.

И он выдохнул.

Неделю спустя

Джордж вошёл в дом, когда небо за окнами уже начало светлеть, но солнце ещё не поднялось, и мир застыл в этом неопределённом состоянии — когда кажется, что время остановилось, и можно стоять на пороге вечность, не решаясь сделать шаг. В доме было тихо — всё, что должно было случиться, уже случилось, и осталось только дождаться утра, чтобы подвести черту.

Он не лёг спать — знал, что сон всё равно не придёт, потому что в его голове сейчас было слишком много мыслей, — просто сел на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, прислонился спиной к холодным деревянным перилам и стал ждать.

Джордж не знал, сколько просидел так, глядя в одну точку на противоположной стене, перебирая в голове слова, которые нужно будет сказать, отбрасывая их, начиная придумывать заново, снова отбрасывая, потому что каждое казалось либо слишком жестоким, либо слишком мягким, либо просто не таким, как нужно. Он должен был произнести эти трудные, но необходимые слова ещё четыре года назад, ещё до их свадьбы, но тогда ему не хватило смелости, и он трусливо подумал, что, может быть, со временем всё наладится, что боль притупится, что из привычки вырастет если не любовь, то хотя бы уважение, и они смогут прожить остаток жизни, не ненавидя друг друга. А потом стало поздно, слишком поздно, и они оба увязли в этом болоте по самую шею, не решаясь из него выбраться.

Наверху скрипнула дверь, потом послышались шаги, лёгкие, почти неслышные, и через минуту на лестнице появилась Анджелина. Она замерла на полпути, увидев его, и в её взгляде мелькнула тревога.

— Ты дома? — спросила она удивлённо и прикрыла глаза, как будто пыталась спрятаться от того, что её ждёт, от того, что этот день наконец наступил, и она не знает, готова ли к нему.

— Да, — ответил Джордж, медленно поднимаясь со ступеньки — колени затекли, да и вообще всё его тело было напряжено в ожидании тех слов, которые он собирался произнести. — Нам нужно поговорить.

Она смотрела на него несколько долгих секунд — он видел, как её лицо меняется, как она пытается прочитать по его глазам, хороший это будет разговор или плохой, и не может, и от этого ей становится только страшнее, — а потом молча спустилась вниз и направилась на кухню, не оглядываясь, будто боялась, что если обернётся, то не сможет сделать следующий шаг. Он пошёл за ней, слыша, как скрипят половицы под ногами, и думал о том, что, наверное, это один из самых длинных коридоров в его жизни, хотя на самом деле от лестницы до кухни было не больше нескольких шагов.

На кухне было светло — рассвет уже наступил, и Анджелина, подойдя к окну, остановилась там, глядя на улицу, на пустую дорогу, на редкие маггловские машины, проезжающие мимо.

— Ты хочешь кофе? — спросила она ровным голосом, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Джордж. — Спасибо.

Он замолчал, повисла пауза, и Анджелина мысленно молилась, чтобы Джордж сказал ей, что он вернулся и готов попробовать снова, что он никуда больше не уйдёт, и у них опять всё будет так, как раньше — и пусть они будут жить разными жизнями, но, хотя бы, под одной крышей. Но она знала, что он скажет другое, и всё никак не могла к этому подготовиться, сколько бы не пыталась.

— Я всё решил, Анджелина, — сказал Джордж, и она вздрогнула. — Мы разведёмся, не важно, согласна ты или нет. Я больше не готов жить так. Я подам прошение о разводе завтра.

Она медленно повернулась к нему, и в этом утреннем свете вдруг показалась Джорджу такой же усталой и потерянной, как и он сам все эти годы.

— Ты не можешь, — сказала Анджелина тихо. — Мы договаривались. Ты обещал, что не уйдёшь от меня.

— Я обещал перемирие, — поправил её Джордж. — Я обещал не устраивать скандалов и не выносить наши ссоры на публику. Но я никогда не обещал, что останусь с тобой навсегда. И ты это знаешь.

Анджелина снова отвернулась к окну, и Джордж увидел, как дрогнули её плечи.

— Я не хочу развода, — жалобно сказала она и всхлипнула. — Я не хочу снова быть одна. Я не выдержу опять этих взглядов, этих перешёптываний... Ты понимаешь?

— Понимаю, — ответил Джордж. — Я всё понимаю. Но я не могу больше.

Она резко обернулась, сжала руки и посмотрела на него с гневом и вызовом.

— Не можешь что? — спросила Анджелина, делая шаг вперёд и вскидывая голову. — Жить со мной? Терпеть меня? Играть в семью?

— Не могу делать вид, — сказал Джордж, отодвигая стул и садясь на него — теперь он смотрел на неё снизу вверх, и ей пришлось опустить голову. — Не могу притворяться, что между нами есть что-то, кроме боли и привычки. Мы оба знали, на что шли, когда женились. Мы оба надеялись, что это сработает, но не сработало. И чем дольше мы тянем, тем хуже будет нам обоим.

Анджелина открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыла его, посмотрела на него — потерянная, разбитая, жалкая, — и заплакала, закрыв лицо руками. Джордж сцепил руки в замок и закрыл глаза — он знал, как она отреагирует, но её слёзы вызывали в нём только печаль.

— Это из-за неё? — спросила Анджелина сквозь слёзы. — Из-за Грейс? Ты хочешь жениться на ней?

— Нет, — ответил Джордж, и это была чистая правда. — Из-за себя. Я потерял себя, Анджелина. Давно, ещё тогда, после войны. И все эти годы я даже не пытался себя найти. Я просто плыл по течению, делал то, что от меня ждали, женился, работал, жил... Но внутри меня была пустота. И только сейчас, когда я снова... Когда я вспомнил, каково это — чувствовать, я понял, что больше не могу оставаться в этой пустоте.

Она ничего не ответила — только беззвучно плакала, и в этой тишине было слышно, как где-то за окном запела первая птица.

— Я оставлю тебе дом и половину банковского счёта, — продолжил Джордж мягко. — Всё, что здесь есть, тоже останется тебе. Я не претендую ни на что. Ты можешь говорить всем, что хочешь, — что я ушёл, что я урод, что я тебя бросил. Мне всё равно. Я не буду с тобой воевать. Я просто хочу свободы.

— Свободы, — помедлив, эхом отозвалась Анджелина. — А я? Что останется мне, кроме дома и денег?

— Твоя жизнь, — просто ответил он. — Ты начнёшь её заново. Ты сильная, Анджелина. Ты справишься. И, может быть, однажды ты встретишь человека, который будет любить тебя по-настоящему, а не потому, что вы оба боитесь одиночества.

Анджелина закрыла глаза, обняла себя за плечи, а потом, помедлив, опустилась на соседний стул.

— Ты правда так думаешь? — спросила она тихо. — Что я смогу?

— Я знаю это, — сказал Джордж. — Ты всегда была сильнее, чем думала. Просто ты забыла об этом за эти годы.

Она открыла глаза и посмотрела на него — долго, пристально, так, словно видела впервые. Её кожа в утреннем свете была почти шоколадной, и Джордж вдруг подумал о том, что, наверное, на свете нет человека, более непохожего на Грейс.

— Ты изменился, — наконец сказала Анджелина. — За эти несколько недель. Ты стал другим.

— Я становлюсь другим, — заметил Джордж, улыбаясь — впервые за весь их разговор. — И мне ещё долго становиться тем, кем я хочу. Но я хотя бы начал.

Анджелина кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Хорошо, — сказала она. — Делай, как знаешь. Я не буду мешать.

Он благодарно наклонил голову, и они замолчали. Каждый погрузился в свои мысли — Джордж перебирал в уме список вещей, которые ему нужно было забрать из этого дома в свою старую квартиру над магазином, которая сейчас использовалась, как склад, но вскоре снова должна была стать его пристанищем, а Анджелина сидела неподвижно, сжимая и разжимая свои руки. Потом она сказала — совсем тихо, так, что Джордж даже не сразу её услышал:

— Мы расстались.

— Что? — переспросил Джордж, отвлекаясь от своих мыслей и не понимая, о чём она говорит.

— Мы расстались с Фредом, — повторила Анджелина, в отчаянии кусая губы. — За несколько дней до Битвы он сказал мне, что не видит смысла в наших дальнейших отношениях, что он больше меня не любит, пожелал счастья — вот как ты сейчас, и я уехала — поэтому меня не было в Хогвартсе тогда, а не потому, что я не получила сообщение о готовящейся Битве. Я не сказала тебе и никому из твоей семьи... Если бы вы знали об этом, то...

Анджелина замолчала, и Джордж понял, что она не шутит — он видел это по её лицу, по тому, как она сжалась, будто ожидая удара, по тому, как её пальцы вцепились в край стола — побелевшие, дрожащие... Он смотрел на неё и не мог произнести ни слова. Потому что в голове у него было слишком много мыслей одновременно, которые складывались в одну простую, страшную картину: всё это время, все четыре года, он думал, что их брак — это дань памяти Фреду, что они оба связаны с ним, что их семья имеет какой-то смысл, даже если они оба несчастливы. А оказалось, что и самому Фреду Анджелина была не нужна, что он не хотел быть с ней, что она вышла за него, Джорджа, не потому, что хотела сохранить память о Фреде, а потому, что не смогла выйти за того, кого любила на самом деле, что она была готова врать, притворяться, жить чужой жизнью, лишь бы не оставаться одной.

Внутри него поднималось что-то тяжёлое — гнев, ярость, обида за то, что его использовали, что его жизнь, его боль, его потери были для неё всего лишь инструментом, способом заткнуть дыру в своей собственной жизни. Он хотел сказать ей что-то злое, колкое, то, что она запомнила бы надолго, — но слова не шли, застревали в горле, и Джордж резко встал, отодвинув стул с таким скрежетом, что Анджелина вздрогнула, и, не глядя на неё, вышел из кухни. Он вышел, оставляя её сидеть там, одну, с этим признанием, которое она носила в себе столько лет и которое, наверное, жгло её сильнее, чем любое проклятие.

Джордж поднялся наверх, в свою спальню, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как дерево впивается в лопатки через тонкую ткань пиджака. Сердце колотилось где-то в горле, и он никак не мог перевести дыхание — потому что внутри него, где-то глубоко, рушилось что-то, что он считал незыблемым.

Она лгала ему. Она использовала его. Она столько лет обманывала всю их семью — Джордж вспомнил, как Анджелина рыдала на похоронах Фреда, какую проникновенную речь об их любви она сказала у его гроба, как она постоянно говорила с его матерью о Фреде и об их планах на жизнь, которые оборвала его смерть — и не мог поверить, что эта женщина, которую он знал столько лет, способна на что-то такое.

Он оторвался от стены и начал ходить по комнате, пытаясь справиться с эмоциями, потом подошёл к окну — там уже стали появляться редкие прохожие, которые и представить не могли, какая драма разворачивалась за этими окнами. И вдруг, совершенно неожиданно для себя Джордж почувствовал не злость и обиду, а осознание того, что он виноват в этой ситуации не меньше.

Никто не заставлял его жениться на ней. Никто не держал его в этом браке. Никто не виноват в том, что он согласился стать её мужем, не спросив себя, хочет ли он этого на самом деле. Он просто плыл по течению, слишком уставший, слишком разбитый, чтобы выбирать, и Анджелина оказалась тем самым берегом, к которому его прибило.

Но теперь всё будет по-другому.

Джордж отошёл от окна, чувствуя, как злость сменяется отрешением, подошёл к шкафу и начал собирать вещи. Не спеша, методично, перебирая содержимое полок и ящиков — то, что действительно было нужно, он складывал в старую дорожную сумку, которую достал из дальнего угла, а то, что потеряло смысл, оставлял на месте. Рубашки, свитеры, документы, — он перебирал всё это аккуратно, без суеты, как будто собирался в долгожданное путешествие, которого ждал слишком долго.

Он открыл ящик письменного стола, в котором хранились старые счета, ненужные документы, письма, разобрал их, оставляя то, что могло пригодиться, и уничтожая ненужное коротким взмахом палочки — бумаги вспыхивали и сгорали дотла, превращаясь в пепел, который оседал на пол, и с каждым сгоревшим листом Джордж чувствовал, как ему становится легче, как будто он избавлялся не от бумаг, а от того, что держало его здесь все эти годы.

Закончив, он оглядел комнату — пустые стены, голый письменный стол, кровать, на которой он почти не спал, — и подумал о том, что, наверное, это правильно — уходить вот так, налегке, не забирая с собой в новую жизнь почти ничего из старой.

Джордж вышел в коридор и медленно, почти бесшумно спустился по ступеням, держась рукой за перила, и каждый шаг давался ему всё легче и легче, потому что он наконец-то в полной мере осознал: он свободен, он будет жить так, как захочет, и больше никто не посмеет ему мешать.

Он остановился у двери на кухню, не заходя — просто стоял и слушал, как она рыдает там, и вдруг понял, что не испытывает к ней ни отвращения, ни обиды, ни злости — ничего, кроме жалости.

Она не была злодейкой. Она не была расчётливой манипуляторшей, которая спланировала всё заранее. Она была просто женщиной, которая любила Фреда — по-настоящему, отчаянно, — и когда он ушёл, она не знала, как жить дальше, и решила выйти замуж за Джорджа, чтобы сохранить иллюзию того, что она всё ещё часть этой семьи, этого счастья, в которое Анджелина когда-то верила. Она врала себе каждый день, каждую минуту, убеждая себя, что этот брак имеет смысл, что она не просто использует чужое горе, чтобы заполнить пустоту в своей душе. И в этой лжи, в этой отчаянной, безнадёжной попытке выжить, было даже что-то почти трогательное, вызывающее жалость и грусть.

Джордж постоял ещё секунду, прислушиваясь к её всхлипам, и понял, что не войдёт — потому, что ему нечего было ей сказать. Ничего, что могло бы облегчить её боль. Ничего, что могло бы оправдать его собственное равнодушие. Он просто повернулся и пошёл к выходу, оставляя её там, на кухне, наедине со своими слезами и одиночеством — тем единственным, что ещё у них оставалось общего.

* * *

Утро уже вступило в свои права, и лучи солнца золотили крыши домов, стирая последние тени ночи и обещая новый день — такой пугающий, такой непривычный, такой долгожданный. Джордж стоял на пороге дома, который никогда не был его, который он покидал без сожаления, и вдруг почувствовал, как внутри него, где-то глубоко, рождается новое чувство.

Свобода. Она была страшной и прекрасной одновременно, как первый шаг после долгой болезни, когда не знаешь, решишься ли ты сделать второй — но очень хочешь попробовать. Это ощущение пьянило его похлеще любого алкоголя, и вместе с тем он испытывал грусть — по тем годам, которые он потратил впустую, по тем, кого потерял, по себе прежнему, который так и не стал тем, кем мог бы быть...

В кармане его пиджака лежал тот самый полупрозрачный зелёный флакон, в котором когда-то должны были быть духи для Грейс, и который потом пропал, чтобы найтись случайно, на днях, когда он перебирал вещи в магазине.

Лотос, яблоки, корица. Он так и не сделал те духи. Не закончил, не довёл до ума, забросил, как забрасывал всё, что напоминало о ней, после её ухода. Джордж не знал, что будет дальше — вернётся ли Грейс, сможет ли она его простить, сможет ли он сам простить себя за всё — но точно знал, чем займётся в ближайшее время. Может быть, сейчас, когда он наконец перестал быть тенью, у него получится завершить начатое — потому что теперь у него появилось то, чего не было все эти годы: желание. Желание творить, любить, дышать полной грудью — и жить. Просто жить.

Он перехватил сумку, поправил ремень на плече и пошёл вперёд, не оглядываясь, потому что смотреть больше было не на что. Всё, что было ему дорого, он нёс с собой: память о брате, любовь к женщине, которую так и не смог забыть, и этот маленький зелёный флакон — символ всего, что он не успел сделать когда-то, но обязательно успеет теперь.

Август 2006 года

Портал перенёс Джорджа на окраину маленького городка, и первое, что он почувствовал, был запах моря — свежий, волнующий, обещающий тишину и покой. Было раннее утро, и солнце только начинало прогревать этот тихий греческий берег — нигде не было видно людей, но это было и к лучшему. Джордж закрыл глаза и глубоко вдохнул, позволяя запаху моря заполнить лёгкие, вытеснить из них всё лишнее — всё это было так непохоже на вечную лондонскую сырость, к которой он привык за двадцать восемь лет жизни...

Год.

Целый год прошёл с того утра, когда он стоял на пороге дома, из которого с такой радостью уходил, чувствовал, как внутри рождается что-то новое, хрупкое, пугающее, и начал учиться жить заново — не ради неё, а ради себя. Весь этот год он вспоминал, какого это — работать не потому, что надо, а потому, что хочется; придумывал новые изобретения для Аврората и даже поучаствовал в раскрытии ещё одного дела; пережил развод и ссору с матерью, которая до сих пор его не простила — он не винил её, но и не оправдывался, потому что понял: теперь он будет жить только так, как хочет, даже если весь мир будет против.

Джордж открыл глаза и огляделся. Белые домики, увитые бугенвиллией, выглядели прекрасными и уютными, а узкие улочки, спускающиеся к морю, почему-то заставляли сердце биться чаще — в этом маленьком городке было что-то такое, что вызывало желание остаться навсегда.

Гарри рассказал ему про это место несколько месяцев назад, когда Джордж наконец решился спросить. Не для того, чтобы сразу ехать — просто чтобы знать, что она где-то там, живёт, дышит, работает, и, может быть, думает о нём — так же, как весь этот год он думал о ней. Пергамент с названием города и адресом лежал в ящике стола, рядом с чертежами и старыми накладными, и Джордж доставал его иногда по ночам, когда тоска становилась совсем невыносимой, смотрел на ровные строчки, выведенные рукой Гарри, и думал о том, что однажды...

Однажды наступило сегодня.

Он нашёл её дом без труда — маленький, белый, с коричневыми ставнями, стоящий чуть в стороне от остальных, прямо на берегу. Перед домом цвели какие-то кусты, пахло можжевельником и морем, а на небольшой террасе стоял плетёный стул и столик с чашкой — она, наверное, пила здесь кофе по утрам, смотрела на воду и думала о чём-то своём, или проводила тут вечера, глядя на закат, или работала над очередным проектом — потому что здесь наверняка работалось очень хорошо...

Джордж постоял минуту, собираясь с духом. Сердце колотилось где-то в горле, но уже без паники, как раньше, — это было скорее волнение, смешанное с предвкушением. Джордж не знал, как пройдёт их встреча, удастся ли им вообще поговорить, но знал, что не жалеет о том, что проделал такой путь — даже если в конце концов уедет обратно ни с чем. Он глубоко вздохнул, подошёл к двери и постучал.

Тишина. Он постучал ещё, но никто не откликнулся — конечно, она могла быть не дома, может быть, вообще уехала, и Джордж уже собирался сесть на крыльцо и ждать её прихода... Но тут раздались шаги — лёгкие, быстрые, знакомые до боли.

И дверь открылась.

Грейс стояла на пороге в лёгком белом платье, слегка загоревшая, с распущенными волосами, которые за год отросли почти до пояса и выгорели на солнце до того, что стали почти белыми, и смотрела на него так, будто видела призрака. В одной руке она держала палочку, другой прижимала к груди какую-то книгу — видимо, работала, и он отвлёк её.

Секунда. Две. Три.

Книга выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на каменный пол.

— Джордж? — выдохнула она, расширив глаза, и в голосе, которым она произнесла его имя, было всё: удивление, неверие, надежда — и радость: он мог бы поклясться в том, что она рада его видеть.

Джордж смотрел на неё и понимал, что не может произнести ни слова. Потому что она была прекрасна — он запомнил её строгой, холодной, с вечной болью в глазах, но сейчас Грейс была совсем другой — мягкой, живой, умиротворённой, такой, какой была очень-очень давно, в их юности.

Она изменилась. Расслабилась, отпустила ту вечную напряжённость, которая держала её в узде все эти годы, и он понял, что год здесь пошёл ей на пользу — так же, как ему пошёл на пользу год там, в Лондоне, в работе над собой.

— Привет, — сказал он наконец и улыбнулся.

Грейс молча смотрела на него — изучающе, пристально, не веря своим глазам. Она видела перед собой уже не того сломленного человека, который стоял под дождём год назад и умолял дать ему шанс. Нет, этот человек был другим: спокойным, уверенным, с ясным взглядом и улыбкой, которую она помнила по их лучшим дням.

— Ты... — начала она и осеклась, потому что горло перехватило от волнения.

— Я обещал, что стану лучше, — сказал Джордж. — Для себя. И для тебя.

Он помолчал, а потом достал из кармана маленький зелёный флакон — тот, который он нашёл на барахолке много лет назад, который он взял с собой в тот день, когда прощался со старой жизнью, и который наконец-то перестал быть пустым.

— Я сделал их, — сказал он в ответ на её удивлённый взгляд, протягивая ей флакон. — Лотос, яблоки, корица. И добавил немного свежести — мне показалось, что здесь она будет к месту.

Грейс взяла флакон дрожащими пальцами, откупорила его — не с первого раза, потому что крышка никак не поддавалась, вдохнула запах, постояла несколько секунд, закрыв глаза — и расплакалась.

Не горько или отчаянно, а как-то светло, облегчённо, как плачут люди, когда заканчивается долгая, изнурительная война и можно, наконец, просто стоять и чувствовать, что ты жив.

— Весь этот год, — сказала она сквозь слёзы, глядя на него, — я ждала. Я не знала, придёшь ли ты, но я ждала. Ждала, что ты постучишь в дверь. Надеялась, что станет легче. Каждый вечер загадывала одно и то же желание...

Она шагнула к нему, и он обнял её — так, как мечтал обнимать все эти шесть лет. Крепко, зарываясь лицом в её волосы, вдыхая её запах, который теперь был не только в его памяти, но и в маленьком зелёном флаконе, который она всё ещё сжимала в руке.

— Я здесь, — прошептал он. — Я пришёл.

* * *

Весь день они провели вместе — так, будто не было этих шести лет разлуки, будто они просто уснули вчера, а проснулись сегодня, и всё это время было только страшным сном.

Грейс готовила обед в маленькой кухне с видом на море, а Джордж сидел рядом, резал овощи и рассказывал о годе, который прожил без неё. О том, как впервые за много лет проснулся утром и понял, что ему больше не нужно заставлять себя вставать — просто захотелось начать что-то делать, и это подняло его с постели. О том, как доработал «Экстравилл», и как Гарри потом сказал, что такого точного сканера в Министерстве ещё не было. О том, как начал бегать по утрам — сначала через силу, задыхаясь на втором километре, а потом втянулся, и это стало его личным ритуалом. О том, как однажды вечером открыл бутылку огневиски, поставил её на стол, посмотрел и убрал обратно — и с тех пор не сделал ни глотка алкоголя. И как он работал над духами — долго, почти полгода, потому что они никак не получались ни с первого, ни с десятого раза, а потом неожиданно получились, и это была его самая большая победа.

Грейс слушала и улыбалась, и наконец-то её улыбка была искренней и спокойной. Она тоже рассказывала о своей жизни — о том, как одним днём решилась уехать из Парижа, о работе, которую нашла здесь, об этом доме, который купила почти за бесценок, о прогулках по берегу, о том, как заново училась дышать. А Джордж наблюдал за ней: за тем, как она двигается, как в уголках её глаз собираются морщинки, когда она улыбается, как из волос, собранных сейчас в пучок, снова выбиваются непослушные пряди...

— Сначала было трудно. — сказала Грейс, ставя на стол тарелки с пастой и морепродуктами. — Я всё время оглядывалась, ждала подвоха, переживала, что не смогу начать жить по-другому. А потом поняла: если я буду всё время бояться, что снова будет больно, я никогда не позволю себе быть счастливой.

Она посмотрела на него, и в её глаза больше не было боли — только счастье, такое, что у Джорджа защемило сердце.

— Почему именно Греция? — мягко спросил он. Грейс задумалась, медленно накручивая на вилку пасту, а потом кивнула в сторону окна.

— Посмотри туда, — сказала она, и Джордж повернул голову к окну, — я просыпаюсь каждое утро и вижу это море, этот пляж, этих чаек... И мне так спокойно, и хочется дышать, гулять, просто быть... Тут не нужно торопиться, не нужно никому ничего доказывать, не нужно казаться лучше, чем ты есть. Знаешь, когда я проснулась год назад в Лондоне в день отъезда, там снова было пасмурно, и я подумала о том, что мне очень надоел этот бесконечный дождь... И, вернувшись в Париж, начала думать о местах, в которых нет дождей. Нет, в Греции они тоже есть, конечно, — поправилась она, — но совсем другие — тёплые, не такие сильные... Здесь вообще всё по-другому. Здесь хочется жить.

Джордж протянул к ней руку и сжал её ладонь в своей руке, а потом сказал — тихо и печально:

— Мне так жаль, что тебе пришлось из-за меня всё это пережить...

Грейс улыбнулась ему — мягко, ободряюще, без злобы:

— Я тоже могла бы вести себя по-другому, но не смогла. Так что, наверное, нам обоим нужно было пройти этот путь, чтобы наконец-то прийти друг к другу, — она сделала глоток вина и продолжила: — Я простила тебя, Джордж. И себя простила.

* * *

Джордж поселился в местной гостинице — маленькой, светлой и очень уютной, но почти всё время он проводил с Грейс. Они гуляли, купались, загорали, готовили вместе ужины, ходили на рынок и разговаривали — обо всём, что было за эти годы, и никак не могли наговориться. Джорджу казалось, что перед ним совсем другая Грейс — она больше не боялась улыбаться ему, не отстранялась, когда он был рядом, не пыталась сбежать. Спустя неделю после его приезда он впервые взял её за руку, и она не сопротивлялась — только сжала пальцы крепче, как бы говоря «я тебя не отпущу». А потом Грейс сама начала его касаться: поправляла воротник, клала руку на плечо, проводила пальцами по его руке, когда они сидели на берегу и смотрели на закат — тут, на море, он каждый день был разным, но неизменно красивым и захватывающим дух.

Джордж осознанно не хотел торопить события, несмотря на то, что давно всё для себя решил — ему было важно доказать ей, что он действительно изменился, действительно стал лучше, действительно заслуживает её. Он не говорил громких слов о будущем, не строил планов на следующий год, не клялся в вечной любви при каждом удобном случае. Он просто помогал ей мыть посуду, починил сломанную дверцу шкафа, ходил с ней за продуктами в местную лавку и слушал, слушал, слушал — её рассказы о работе, о соседях, о том, какое море сегодня, — и в этом умении слушать, не перебивая, не пытаясь перевести разговор на себя, было больше доказательств его перемен, чем в любых обещаниях.

А Грейс просто наслаждалась — наконец-то она смогла расслабиться, наконец-то ей не надо было больше ждать, надеяться, бояться и с тревогой смотреть в окно. Она тоже привыкла жить без него, но с ним было лучше — и она с болью ждала того момента, когда его отпуск закончится, и он снова уедет в Лондон, в который она решила не возвращаться. Ей придётся опять оставаться одной в этой стране, которую она полюбила всей душой, но которая была невероятна жестока к одиноким — потому что тут повсюду была любовь, и дети, и счастье — а ей всего этого хотелось только с ним. Но Джордж не торопился уезжать — а значит, пока можно было выдохнуть и не думать о том, как тяжело ей будет снова учиться жить без него.

* * *

С момента приезда Джорджа прошёл уже месяц, и это были волшебные дни — неспешные, спокойные, наполненные морем, солнцем и счастьем. Сегодня он сидел у неё в кабинете и наблюдал, как она работает — как сосредоточенно хмурится, изучая новый артефакт, как закусывает губу, как плавно и неспешно водит палочкой — и вспоминал, как летом прошлого года они работали в архиве над тем делом. Тогда они были обижены на мир и друг на друга, пытались доказать, что могут справиться и по одиночке, чуть не разругались окончательно, но только работая в команде, смогли найти ответ — и себя. А сейчас всё было по-другому: вместо архива был тёплый, залитый солнцем кабинет, и Грейс была совсем другая, да и сам он изменился — а ведь если бы не то расследование год назад, то где бы он был сейчас?..

Да, этот год изменил многое, и изменил к лучшему. И даже мысли о Фреде больше не были горькими и вгоняющими в тоску — он научился жить с этой утратой, вспоминать брата не с печалью, а с любовью, и верить, что где-то там есть какая-то загробная жизнь, в которой Фреду тоже хорошо...

...Вечером они с Грейс вышли на берег. Море было спокойным, тёплым, и волны лениво набегали на песок, оставляя на нём следы пены. Солнце уже почти село, и небо, окрашенное во все оттенки розового и золотого, отражалось в воде так, что казалось, будто они идут по расплавленному золоту.

Они шли босиком по кромке прибоя, держась за руки, и молчали — вечер был настолько прекрасным, что им не хотелось нарушать это спокойствие никакими разговорами. Грейс шла медленно, жмурясь от заходящего солнца, которое делало её волосы совсем золотыми, и улыбалась, глядя на закат.

Джордж вдруг остановился и повернулся к ней — потому что не мог больше ждать.

— Грейс, — сказал он, и его голос дрогнул — впервые за весь вечер. — Я ведь приехал не просто так. Я хочу тебя кое о чём спросить...

Она замерла, глядя на него, и в глазах её мелькнуло странное выражение — то ли догадка, то ли надежда, то ли страх перед тем, что он скажет, и Джордж почувствовал, как она слегка сжала его руку.

Он опустился на одно колено прямо в воду, не замечая, что брюки намокли, и достал из кармана маленькую красную коробочку, которую привёз из Лондона и все эти дни тщательно прятал, пытаясь выбрать лучший момент. Внутри лежало кольцо — золотое, изящное, с розовым камнем и россыпью бриллиантов — он купил его сразу же, как только увидел, потому что оно показалось ему идеально подходящим для Грейс.

— Я знаю, что мы пережили много боли, — сказал Джордж тихо, глядя на неё снизу вверх. — Я знаю, что мы оба совершали ошибки. Но я также знаю, что без тебя я не хочу быть. Не потому, что не могу — могу, я научился. А потому, что выбираю тебя. Каждый день. Каждую минуту.

Он перевёл дыхание — и она сделала то же самое, даже не заметив.

— Грейс, ты выйдешь за меня замуж?

Грейс смотрела на него, делая глубокие вдохи и не говоря ни слова, и Джордж видел, как она изо всех пытается сдержать слёзы.

— Встань, — наконец сказала она дрожащим голосом. — Встань, Джордж.

Он поднялся, всё ещё сжимая в руке коробочку, и она шагнула к нему, обхватила его лицо ладонями и поцеловала — долго, нежно, обещая этим поцелуем всё, что было и всё, что ещё будет.

— Да, — прошептала она, отрываясь от его губ. — Да, я выйду за тебя. Я согласна.

Он медленно надел кольцо на её палец — оно село идеально, будто было сделано специально для неё, — и они стояли на берегу, обнявшись, глядя, как последние лучи солнца уходят за горизонт, унося с собой всю боль прошлых лет и всё плохое, что им пришлось пережить.

* * *

Ночью они были близки — впервые за шесть лет. Может быть, кто-то бы сказал, что не стоит торопиться, что стоит дать друг другу время, но они и так потеряли шесть лет жизни — и не желали больше терять не минуты.

Джордж целовал её так, будто хотел запомнить каждое прикосновение, каждый вздох, и боялся, что если остановится хотя бы на секунду, то всё исчезнет, рассыплется, как утренний сон. Его руки, за эти годы отвыкшие от нежности, дрожали, когда скользили по её плечам, по спине, по волосам, пахнущим морем, и он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз был так счастлив.

Грейс отвечала на его поцелуи — сначала робко, неуверенно, как будто тоже боялась поверить, что это происходит на самом деле, что они снова здесь, вместе, после шести лет одиночества. А потом страх отступил, и осталось только его дыхание, его руки, его губы, которые помнили её тело так же хорошо, как и она помнила его, и в этом было что-то такое правильное и такое долгожданное, что сводило их с ума.

Они двигались медленно, осторожно, словно учились заново — это было очень похоже на их первый раз: так же, как и тогда, он боялся сделать ей больно, боялся навредить, боялся сделать что-то не так — но всё было так, как нужно, и им было просто хорошо — так, как не было ни с кем. Когда всё закончилось, они лежали, обнявшись — как и много лет назад, и Джордж даже не заметил, как Грейс заснула — просто понял, что она стала дышать тише и размереннее. Он обнял её покрепче, прижал к себе и почувствовал, как внутри у него разливается тепло. Она была здесь. Она была рядом. Он знал, что завтра, когда она проснётся, он скажет ей всё, что не успел сказать тогда — в другой жизни, в другой квартире, в другом городе. Но сейчас она спала, и он лежал тихо-тихо, боясь потревожить её сон, боясь, что если он закроет глаза, то откроет их снова в пустой квартире, и поймёт, что ничего не было — ни этого дома у моря, ни её волос, рассыпанных по подушке, ни этого спокойного, ровного дыхания рядом. Поэтому он не спал — он просто смотрел на неё и ждал рассвета.

А когда первые лучи солнца стали пробиваться через шторы, Грейс пошевелилась, потянулась, открыла глаза — и увидела, что он смотрит на неё.

— Ты не спал? — спросила она, протирая глаза и откидываясь на подушку.

— Нет, — ответил Джордж, улыбаясь. - Ни хотел пропустить ни секунды.

Она, кажется, не поняла, что он имел в виду, но всё равно улыбнулась — той же улыбкой, которая когда-то заставила его поверить в то, что жизнь имеет какой-то смысл, и Джордж понял, что всё это было не зря.

Потом они пили кофе на террасе, глядя на море, и Джордж держал её за руку, и кольцо на её пальце блестело в лучах солнца, обещая им новую жизнь. Он смотрел на это кольцо, которое так ей шло, и не верил, что всё это правда, что ещё чуть-чуть — и они станут мужем и женой, и наконец-то весь ужас останется в прошлом, а они будут строить новую жизнь — такую, как захотят.

— Знаешь, — сказала Грейс, перехватывая его взгляд и ставя свою чашку на стол, — а я ведь тоже кое-что сделала за этот год.

Она встала, зашла в дом и минут через пять вернулась с листом пергамента — новым, не потрёпанным, аккуратно сложенным и пахнущим чем-то сладким. Джордж взял пергамент, осторожно развернул его и замер — там было то, что он и сам рисовал когда-то, то, что долгие годы ассоциировалось с болью, а теперь дарило надежду.

Чертёж кроватки.

— Я хочу, чтобы у нас была возможность закончить то, что мы начали, — сказала Грейс тихо, снова садясь рядом с ним. — Когда мы будем готовы.

Джордж смотрел на этот новый чертёж, и в груди у него разливалось тепло. Она помнит. Она хочет того же, что и он — и он точно сделает всё, чтобы она никогда больше не сталкивалась с болью.

Грейс молчала, задумавшись, и Джордж увидел, как её пальцы, лежащие на столе, слегка сжались, как будто она собиралась с силами для чего-то, что никак не решалась выговорить.

— Знаешь, — продолжила она, глядя не на него, а куда-то в сторону, на море, — я каждый день думаю о нём. О том ребёнке. Представляю, каким бы он был. Сколько бы ему сейчас было лет. Как бы он смеялся — как ты. На кого бы он был похож, были бы у него твои веснушки или мои глаза...

Грейс говорила ровно, почти спокойно, но Джордж понял, что она держится из последних сил, и боялся, что, если он сейчас скажет хоть слово, оно сломается.

— Я уже не плачу по ночам, — сказала она, наконец поворачиваясь к нему. — Но я не перестала о нём думать. И, наверное, не перестану никогда.

Джордж молчал. Смотрел на неё — на женщину, которая носила в себе ту же боль, что и он, только молчала о ней шесть лет, потому что он не дал ей права говорить, потому что, когда она попыталась однажды сказать, он был слишком занят своей собственной тьмой, чтобы её услышать. Он протянул руку и накрыл её пальцы своими — просто положил сверху и аккуратно погладил, и этот осторожный жест был для Грейс ценнее любых слов.

— Я тоже о нём думаю, — сказал Джордж тихо. — Каждый день. И, наверное, тоже никогда не перестану.

Он замолчал, а потом притянул её к себе и поцеловал в лоб, и Грейс расслабилась в его руках.

— Мы закончим, — пообещал Джордж, обнимая её. — Всё, что начали. И начнём всё, что захотим.

А потом он приманил к себе свою сумку и достал из неё потрёпанный, старый пергамент — кое-где уже протёртый до дыр, но всё ещё узнаваемый, и протянул его Грейс. Она взяла его осторожно, как редкий, хрупкий артефакт, и какое-то время рассматривала так внимательно, как будто, казалось, хотела запомнить каждый миллиметр. А затем подняла глаза на Джорджа и спросила дрогнувшим голосом:

— Это тот самый?

Джордж кивнул и улыбнулся:

— Тот самый чертёж, который я нарисовал тогда. Я случайно его нашёл в прошлом году и не смог выбросить — думал, что это напоминание о том, кого мы потеряли... А сегодня понял — это будет напоминанием о том, что мы можем обрести снова.

Грейс прижалась к нему и закрыла глаза, думая о прошлом, о настоящем, о будущем — и о том, как причудливо иногда складывается Судьба. Сколько всего им пришлось пережить, чтобы прийти к тому, что есть сейчас — и к тому, что ещё будет. Она подумала, что все эти годы они шли навстречу друг другу, пусть и запутанными тропинками, и в итоге оказались здесь, на этой террасе, в этом вечернем свете, и это само по себе было чудом, которое не нужно было объяснять.

Они сидели на террасе, обнявшись, смотрели на море, и перед ними была целая жизнь — длиной в ту самую вечность, о которой они когда-то мечтали — и в которую наконец-то поверили.

Сентябрь 2016 года

Путешествие порталом заняло всего несколько секунд, и Гарри снова оказался на окраине городка, который за десять лет почти не изменился — те же белые домики, та же бугенвиллия, свисающая с домов и заборов, то же море, пахнущее солью и свободой. Он глубоко вдохнул и улыбнулся своим мыслям: каждый раз, когда он приезжал сюда, его встречал этот запах, и неизменно он думал о том, что Джордж сделал правильный выбор — остаться здесь, в этой тишине, вдали от лондонской суеты и семейных драм, которые когда-то раздирали их всех на части.

Десять лет.

Целая жизнь, если подумать. Или всего лишь миг — смотря, как считать.

Он пошёл по знакомой дороге к дому на берегу — тому самому, где десять лет назад стоял в числе немногочисленных гостей на свадьбе, которая должна была быть ещё до войны, до потерь, до всего, что случилось потом — и которая всё-таки состоялось, когда пришло время и всё сложилось так, как должно было сложиться. Свадьба была камерной, уютной, разительно отличающейся от всех тех свадеб, на которых Гарри был до этого, в том числе, от его собственной. Невеста в длинном белом платье и кружевной фате, прекрасная, как настоящая греческая богиня; жених — тоже во всём светлом, потому что даже в сентябре в Греции всё ещё было слишком жарко для смокинга; и множество цветов, которыми они все вместе украшали дом. На этой свадьбе были только самые близкие: Билл и Флёр с их детьми, Чарли, Перси с Одри, Рон, он сам да родители Грейс — пожилая пара с такими же серо-голубыми глазами, как у дочери.

Остальные не приехали.

Молли тогда не смогла переступить через обиду — она так и не простила Джорджу развода с Анджелиной, не простила того, что он выбрал своё счастье вместо памяти о Фреде. Джордж не злился — он только сказал тогда: «Мама придёт в себя. Ей нужно время». И время, кажется, делало своё дело — в последние годы Молли смягчилась, начала расспрашивать о нём, о Грейс, о детях. И, может быть, в следующем году они наконец встретятся...

Сама Анджелина в конце концов тоже нашла своё счастье — вышла замуж за коллегу по команде и жила теперь далеко, в Австралии. Она написала Джорджу письмо пару лет назад — короткое, но тёплое, без прежней горечи. «Ты был прав, — писала она. — Мы оба заслуживали настоящей любви».

Дом, который когда-то был совсем маленьким, стал больше — добавился ещё один этаж и мансарда, разросся сад, появилась беседка и гамаки — и при этом дом оставался таким же уютным пристанищем для целой семьи. Здесь любили принимать гостей — и Гарри приезжал сюда уже далеко не в первый раз, потому что только тут мог отдохнуть по-настоящему — без суеты, без вечных дел, которые отвлекали его даже в выходные, без спешки и желания вечно куда-то ввязываться. Он остановился у калитки, наслаждаясь этим моментом: морем, солнцем, запахом цветов и детским смехом, доносящимся из сада.

А потом толкнул калитку и вошёл.

* * *

Они сидели на террасе — Джордж в плетёном кресле, с чашкой кофе в руке, и Грейс рядом, на широком садовом диване. Двое детей возились в песке у террасы — девочка с русыми волосами и серьёзным, вдумчивым лицом, и мальчик лет шести, рыжий, как отец, с ямочкой на щеке, доставшейся от матери.

— Дядя Гарри! — закричал мальчик, первым заметивший его, и рванул через сад, разбрасывая песок.

Гарри присел на корточки, поймал его в объятия и закружил, слушая восторженный визг.

— Фред, — сказал он строго, когда мальчик наконец затих, — ты вырос сантиметров на десять с прошлого раза. Это нечестно.

— Я быстро расту, — важно ответил Фред. — Папа говорит, я в него.

— Папа в твоём возрасте был таким же хулиганом? — Гарри поднял бровь, улыбаясь.

— Хуже, — раздался голос с террасы. Джордж подошёл — с улыбкой, которая когда-то была его визитной карточкой и которую Гарри почти забыл за годы после войны. Но теперь она вернулась — настоящая, тёплая, живая. Он словно и не изменился за эти годы — только слегка загорел, да и морщин стало чуть больше — но всё равно выглядел бесконечно счастливым.

Они обнялись, хлопнув друг друга по спине, и Гарри почувствовал, как отступает куда-то в тень вся усталость, с которой он приехал.

— Гарри, — Грейс спустилась с террасы и тоже обняла его — легко, по-родственному. От неё пахло морем и духами, которые Джордж когда-то сделал для неё. Лотос, яблоки, корица — и ещё что-то неуловимое, что было только у неё.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал Гарри, и это была чистая правда. Грейс за десять лет почти не изменилась, разве что стала мягче, спокойнее и счастливее — и Гарри каждый раз думал, что она является живым доказательством того, как сильно человека может изменить любовь.

— Идём, — сказала она, беря его под руку. — Я как раз собиралась готовить ужин. А эти двое, — она кивнула на детей, — будут тебя развлекать.

Эстер подошла степенно, с высоко поднятой головой и достоинством, которое у девятилетних детей выглядело одновременно трогательно и забавно. Она протянула Гарри руку, как взрослая.

— Здравствуйте, дядя Гарри. — Гарри тут же её пожал, не удержавшись от улыбки, но девочка не обиделась. — Папа говорил, что вы приедете. Я нарисовала вам картину.

— Картину? — Гарри сделал серьёзное лицо. — Это самая лучшая новость за весь день.

Девочка довольно улыбнулась и, взяв его за другую руку, повела в дом — так серьёзно, как будто именно она была тут главной, и Гарри подчинился: потому что спорить с Эстер, этой маленькой, но гордой дочерью двух сильных людей, не решился бы никто.

* * *

Ужин растянулся на несколько часов — были и морепродукты, и паста, и овощи, и вино, которое Джордж покупал у местного винодела, и бесконечные разговоры. Гарри рассказывал о Джинни и детях, о том, как Джеймс опять взорвал что-то у себя в комнате, как Альбус пытается решить, на какой факультет в Хогвартсе он пойдёт, как Лили требует щенка, а они с Джинни отбиваются, как могут; как утомительна порой бывает работа Главного Аврора и как ему хочется иногда просто сбежать в какое-то тихое место.

Джордж рассказывал о магазине — о своём маленьком деле здесь, в Греции. Пять лет назад он открыл лавку на набережной, где продавал духи собственного производства — то, что когда-то всё началось, как идея создать аромат для Грейс, разрослось в целую коллекцию, потом — в несколько коллекций, а затем — в магазин. «Grace» — так назывался его бренд, и духи продавались теперь не только в Греции, но и по всей Европе, в том числе, и в маггловском мире — несмотря ни на что, Джордж оставался талантливым бизнесменом. Рон, оставшийся управлять «Вредилками» в Лондоне, каждый год передавал ему процент с прибыли — по собственной инициативе, как создателю оригинального магазина, и Джордж принимал эти деньги с благодарностью, хоть и не нуждался в них.

— У нас всё хорошо, — подытожил Джордж, обводя рукой террасу, дом, море. — Лучше, чем я мог мечтать.

Грейс улыбнулась, положила голову ему на плечо, и Гарри снова порадовался тому, как естественно, как правильно они смотрятся вместе. Будто те годы в Лондоне и шесть лет разлуки были всего лишь дурным сном, а настоящая жизнь у них началась именно здесь, на этом берегу.

* * *

Уже поздно вечером, когда дети наконец угомонились и уснули в своих комнатах, они сидели втроём на террасе, глядя на море, которое в темноте казалось бесконечным чёрным полотном, и тихо переговаривались обо всём, что произошло с момента их последней встречи — и о том, о чём могут говорить старые друзья.

Гарри пил вино и краем глаза наблюдал за Грейс. Она двигалась по террасе с осторожностью, которую он замечал за ней весь вечер, — плавной, почти неуловимой, но для того, кто видел это трижды, совершенно очевидной. Он перевёл взгляд на Джорджа и вдруг понял, почему тот весь вечер смотрит на жену с такой тихой, светлой радостью, будто она носит в себе нечто бесконечно ценное.

Но Гарри ничего не говорил, давая им возможность сказать первыми, и через минуту Грейс, поймав его взгляд, улыбнулась чуть смущённой, но бесконечно счастливой улыбкой.

— Ты заметил, — сказала она тихо, оглядываясь на мужа.

Гарри кивнул и улыбнулся.

— Четыре месяца, — сказал Джордж, и в его голосе прозвучала такая гордость, будто он сообщал о величайшем достижении в своей жизни. — Мы хотели сказать тебе первому.

Гарри молча смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло — потому что это было очередным доказательством того, что всё было не зря. Он вдруг вспомнил тот день в больнице Святого Мунго, шестнадцать лет назад, когда Джордж стоял перед ним, белый как мел, и не мог произнести ни слова, потому что его мир только что рухнул. Вспомнил, как они сидели на больничной скамье, и он, глупый мальчишка в форме стажёра, пытался подобрать слова, которых не существовало. Вспомнил, как Джордж сказал тогда: «Она не заслужила этого. Мы не заслужили».

— Вы заслужили, — сказал Гарри вслух, сам не заметив, что произнёс это. — Всё, что у вас есть.

Грейс благодарно кивнула ему, а Джордж, который когда-то боялся даже думать о детях, который с ужасом ждал беременности Анджелины и не мог представить себя отцом, теперь сидел здесь, с двумя спящими детьми в доме и третьим на подходе, выглядел самым счастливым человеком на земле и улыбался ему в ответ.

— А помнишь, как ты боялся всего этого? — спросил Гарри у Джорджа. Тот усмехнулся, глядя на море:

— Я много чего боялся тогда. А теперь... — он замолчал, подбирая слова, и Грейс закончила за него:

— А теперь он боится только того, что его мастерская подвергается вечным набегам этих сорванцов.

Все засмеялись, и Грейс прижалась к Джорджу, а Гарри смотрел на них и думал о том, что, наверное, именно так выглядит счастье. Не то, которое обещают в сказках, а то, которое выстрадали, выплакали, выносили — и наконец-то дождались.

Где-то в доме тихо посапывали Эстер и Фред, в животе у Грейс рос ещё один маленький Уизли, а над ними сияло греческое небо, усыпанное звёздами.

Гарри поднял бокал:

— За жизнь, — сказал он просто. — За эту. И за ту, которая ещё будет.

* * *

Гарри ещё не знал, что этот отпуск окажется совсем не таким, каким он его задумал. И что следующее дело найдёт его само, там, где он меньше всего ожидал — на этом тихом берегу, в этом маленьком городке, где, казалось, не могло случиться ничего страшного.

Но это будет уже совсем другая история...

———————————————

От автора:

Эта история родилась не на пустом месте. Мне хотелось осмыслить то, о чём не всегда говорят вслух: как живёт человек, который потерял часть себя, можно ли выбраться из тьмы, если кажется, что выхода нет, и что вообще значит фраза «вернуться к жизни». Для меня это был опыт честного разговора о депрессии, о срывах, о боли, которая не уходит по щелчку пальцев, и о медленном, но возможном исцелении.

Джордж и Грейс — не идеальные герои. Они ошибаются, падают, сдаются — и снова встают. Мне было важно показать не просто романтическую историю, а историю духовного роста. И я очень надеюсь, что это удалось.

Спасибо каждому, кто читал эту работу, пока она писалась, — ваши комментарии грели и поддерживали. А тем, кто дочитал до конца, — отдельное спасибо за терпение. Мне будет очень важно узнать, что вы думаете: что отозвалось, что зацепило, может быть, что-то показалось слишком тяжёлым или, наоборот, слишком светлым.

Спасибо, что были рядом.