Начать сначала (гет)

Май 2005 года

Виски кончился, а вместе с ним кончилась и способность чувствовать вкус.

Джордж смотрел на пустую бутылку, стоящую на столе, и не мог вспомнить, когда он успел её открыть. Вечер распадался на обрывки: вот он стоит в магазине, смотрит на полку, из-за которой они с Фредом когда-то спорили до хрипоты; вот он аппарирует домой, хотя ноги не слушаются; вот Анджелина смотрит на его руки, сложившие салфетку треугольником — так, как это делал брат. А дальше была темнота, в которую он проваливался, стоило только закрыть глаза. Он и не закрывал — боялся, что не сможет открыть снова.

Руки всё ещё дрожали, когда он поставил стакан на стол. Остатки огневиски пролились на рубашку, пропитали ткань, и теперь от него пахло так, будто он купался в этом дерьме. Анджелина, наверное, учует... Или не учует — ей всё равно, ей всегда было всё равно, он знал об этом. Ей было важно только одно: чтобы он вовремя приходил домой, вовремя ужинал, вовремя улыбался на семейных обедах. Чтобы всё выглядело так, как надо.

Джордж пьяно усмехнулся, и усмешка вышла кривой, незнакомой.

«Как надо». Для кого? Для матери, которая так и не пережила смерть одного сына и теперь цепляется за второго, как за соломинку? Для Анджелины, которая вышла за него, потому что не смогла выйти за Фреда, и ненавидела его, не скрывая? Для всех этих людей, которые смотрели на него и видели того, кто остался в Большом зале с улыбкой на лице?

Он нашарил в ящике стола вторую бутылку — ту, которую зачем-то прятал, надеясь обойтись одной — и откупорил её, даже не глядя.

---

Сегодня он снова задержался в магазине допоздна.

Он всегда задерживался, потому что магазин был единственным местом, где он ещё чувствовал себя... Нет, не живым, но хотя бы «своим». Когда-то здесь было тесно от покупателей, звенел смех, Фред что-то кричал из подсобки, и воздух дрожал от смеха и шуток. Здесь Фред всё ещё был рядом — в пыли, которую Джордж перестал вытирать, в скрипе половиц, в тишине, которая раньше звенела от их голосов.

Он провёл пальцами по полке у выхода, и пыль осталась на подушечках. Раньше он бы не позволил ей осесть на этом месте. Раньше он вообще много чего не позволял — а теперь магазин, некогда полный смеха, был просто пыльным хранилищем былой славы, хоть и продолжал работать вопреки всему.

Джордж закрыл магазин, когда на Лондон опустились сумерки. Он делал это каждый вечер уже пять лет: проверял замки, гасил свет, окидывал взглядом витрину и каждый раз надеялся, что завтра будет легче — но легче не становилось, никогда не становилось. Он поправил вывеску, которая когда-то была его гордостью, а теперь вызывала только щемящее чувство тоски — и стоял так, не в силах аппарировать, потому что знал: дома его ждёт тишина. Такая острая, щемящая тишина, которая бывает только там, где двое людей живут под одной крышей и не слышат, не любят, не хотят друг друга. Уличные часы отсчитывали минуты так безучастно, что это казалось Джорджу почти издевательством: время шло, а он всё так же стоял рядом с магазином и не знал, зачем ему это время нужно.

Он заставил себя аппарировать только с третьей попытки.

---

В прихожей было темно. Он не стал зажигать свет, потому что знал этот дом наизусть: все углы, все скрипучие половицы, тени, которые отбрасывали шторы на рассвете. В гостиной на каминной полке стояла колдография с их свадьбы, где они с Анджелиной стояли рядом, не касаясь друг друга и не улыбаясь. А в спальне у Анджелины висел портрет Фреда — неживой, заказанный у лучшего художника, очень реалистичный — как напоминание о том, что она никогда, ни на минуту не переставала его любить.

Анджелина сидела за столом, скрестив руки на груди и глядя в стену, и свет торшера выхватывал из темноты её профиль — напряжённый, застывший, бесконечно чужой. Джордж сел напротив, чувствуя её глухое раздражение и обиду, и на секунду прикрыл глаза.

— Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал виновато. — Прости. Дела.

Она дёрнула плечом, не отвечая, и взмахом руку подвинула к нему тарелку.

Они ужинали молча. Джордж жевал остывшее мясо и не чувствовал вкуса — хотя оно наверняка было вкусным, потому что готовила Анджедина потрясающе, но сейчас не вызывало в нём ничего, кроме желания поскорее доесть и уйти наверх. Анджелина ковыряла вилкой салат, глядя в окно, за которым уже была ночь, и этот ужин наверняка прошёл бы также, как все остальные.

А потом Джордж, не глядя, поправил салфетку.

Он не знал, зачем это сделал. Пальцы сами сложили ткань треугольником, ровно посередине — так, как это всегда делал Фред. Джордж понял, что сделал, только когда заметил, как Анджелина смотрит на его руки — так, словно увидела в этом простом жесте что-то очень шокирующее.

Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать — он видел это по тому, как напряглись её плечи, как она сжала пальцы в кулак, как блеснули слёзы на глазах. Но она промолчала, только выдохнула, закрыв глаза, отодвинула тарелку и вышла, хлопнув дверью.

Джордж остался сидеть. Он смотрел на салфетку и думал о том, что в мае Анджелина всегда становится ранимой. В мае они оба становятся ранимыми. Потому что май напоминает о том, что было — и о том, чего больше не будет.

Он поднялся в кабинет, налил виски и сел в кресло.

---

Вторая бутылка тоже подходила к концу.

Джордж смотрел на свои руки, на обручальное кольцо, которое ненавидел, но не снимал, и думал о завтрашнем дне. Суббота. Традиционный ужин в «Норе». Мать будет смотреть на него с надеждой, а отец — с тревогой. Анджелина будет обнимать его за шею и рассказывать о квиддиче, показывая всем, что они счастливы. Он будет улыбаться, шутить, делать вид, что всё в порядке.

Это была маска, и он носил её так долго, что уже забыл, какое у него лицо под ней.

Джордж налил снова, проливая напиток мимо стакана. Огневиски обжигал горло, но не приносил облегчения, только делал боль тупой, позволял на время забыться, не думать о своей жизни, такой никчёмной, такой ненужной, такой пустой. Он допил и отставил стакан в сторону, зная, что завтра ему снова будет плохо, откинулся в кресле и закрыл глаза.

И моментально провалился в сон, так и не допив вторую бутылку.

* * *

«Нора» встретила его привычным гулом.

Джордж переступил порог, и звуки навалились сразу: детский визг, звон посуды, мамин голос, перекрывающий всё остальное. Каждый звук отдавался пульсацией в висках, и он на секунду зажмурился, делая вид, что поправляет воротник.

— Джордж! — мать шла к нему, сияющая, с распростёртыми объятиями. В её волосах уже появилась седина, морщины собрались в уголках глаз, но держалась она бодро — так, как умеют держатся женщины, пережившие войну и похоронившие детей. — А мы вас уже заждались!

Она обняла его, и он почувствовал запах её духов, которыми она пользовалась всю жизнь, и это было почти невыносимо. Потому что они напоминали о детстве, о Фреде, о той жизни, которой больше никогда не будет.

— Ты бледный, — сказала Молли, отстраняясь и вглядываясь в его лицо с тревогой. — Не высыпаешься?

— Всё в порядке, мам, — улыбнулся он, стараясь, чтобы его голос звучал бодро. — Просто очень много работы.

Она кивнула, но задержала взгляд на его лице чуть дольше, чем нужно. Потом Молли увидела Анджелину, которая вошла следом, и её лицо просветлело — та была её любимой невесткой, единственной, кого Молли приняла сразу и безоговорочно.

— Анджелина, милая! — Они обменялись поцелуями, и Джордж отошёл к окну, пока мать уводила его жену на кухню. Гул в голове усилился. Он забыл выпить зелье от похмелья, но теперь уже ничего не поделаешь — не просить же его у матери?.. Хотя, пожалуй, это и к лучшему: пусть боль в висках напоминает, что он ещё зачем-то жив.

Он стоял у окна, сжимая в руке стакан с тыквенным соком, и смотрел на сад, на Перси, который возился с дочками, на Гарри, который подкидывал Джеймса, на Гермиону и Джинни — беременных, одинаково держащих руки на животах — и думал о том, что все они живут, радуются, заводят детей, а он просто здесь присутствует, как старая декорация, не вписывающаяся в их новый, светлый, жизнерадостный мир.

* * *

— И мы имеем неплохие шансы в этом сезоне взять кубок!

Анджелина обнимала его за шею, рассказывая о квиддиче, а Джордж машинально держал её за талию, чувствуя, как немеют пальцы, и кивал в такт её словам, не слыша ни одного — они давно сливались в один фоновый шум, на который перестаёшь обращать внимание, потому что иначе сойдёшь с ума.

Мать подошла, когда Анджелина отошла к Гермионе, а Джордж снова засмотрелся на бегающих по поляне племянников.

— Жду не дождусь момента, когда здесь будут играть и ваши дети, — мягко сказала Молли, глядя на него с нежностью. — Анджелина будет прекрасной матерью.

— Может быть, однажды мы решимся, — чуть кривовато улыбнулся Джордж, но его руки непроизвольно сжались в кулаки, так сильно, что ногти впились в ладони.

Больше всего на свете он боялся беременности Анджелины. Боялся так, что при одной мысли об этом сердце пропускало удар. К счастью, она сама сказала после свадьбы, что не хочет детей ещё лет десять — и Джордж научился не думать об этом. Не сейчас. Может быть, она никогда не захочет, и однажды эта тема сама собой сойдёт на нет — в конце концов, Чарли тоже не торопится становиться отцом, чем он хуже?..

Мать горько улыбнулась, погладила его по плечу и ушла накрывать на стол, а Джордж остался стоять, чувствуя, как боль в ладонях понемногу отпускает, и на смену ей приходит привычная, тупая пустота.

* * *

После ужина, когда гости начали расходиться, его перехватил Гарри.

— Джордж, мы можем поговорить минутку? — спросил он, извиняюще улыбаясь Анджелине. Та отмахнулась и пошла в гостиную — говорите, мол, что мне ваши секреты...

Они с Гарри вышли на улицу, к калитке. Вечерняя прохлада ударила в лицо, и Джордж на секунду прикрыл глаза, наслаждаясь тем, что голова перестала раскалываться. Из «Норы» доносились приглушённые голоса, звон посуды, смех, а в воздухе уже отчётливо пахло приближающимся летом.

— Ты как? — осторожно спросил Гарри, поправляя очки — знакомый жест, выдающий его волнение.

— Нормально, — ответил Джордж, не глядя на него. — Чего хотел?

Гарри помолчал секунду, словно решая, с чего начать, а потом заговорил — быстро, как будто боялся, что Джордж передумает слушать:

— Мы расследуем дело о контрабанде магических артефактов, серьёзное, с жертвами. И ты очень нужен нам в качестве эксперта по поставкам, в том числе, международным... И неофициальным.

Джордж замер, удивлённо распахнув глаза.

— Мы не возим контрабанду, Гарри, — рассмеялся он — Джордж не был святым человеком, но уж в чём-чём, а в этом он точно не был замешан.

Поттер нетерпеливо тряхнул головой:

— Да нет же, я не об этом! Но ты знаешь столько каналов поставки, сколько не знаем мы — и ты мог бы быть нам очень полезен. Я говорил с Роном, но...

Джордж покачал головой:

— Я не аврор, Гарри. От меня вряд ли будет толк в твоём деле.

— Я знаю, — упрямо ответил Поттер. — Мне и не нужен аврор. Мне нужен человек, который знает все лазейки, все серые схемы. Я же помню, как вы начинали, и знаю, что ты знаком... Со многими. Я не прошу тебя расследовать это дело — достаточно просто поделиться опытом, посмотреть документы... Ты нужен мне, — он многозначительно выделил голосом это «нужен».

Джордж отвернулся и посмотрел на огни в окнах «Норы». За одним из них мать мыла посуду, за другим Анджелина разговаривала с Джинни. Они жили своей жизнью, и ему уже давно не было в ней места. Может, хоть это дело даст ему повод чувствовать себя живым?

— Ладно, — сказал он, выдохнув. — Что надо делать?

— В понедельник в десять утра совещание в Министерстве, и я буду рад, если ты придёшь, — мягко улыбнулся Гарри. — Там я расскажу подробности. Будут все, кто задействован в деле, и ты как раз сможешь рассказать о том, что знаешь.

Джордж кивнул и уже хотел попрощаться, но тут Поттер вдруг положил руку ему на плечо.

— Подожди. Я должен тебя предупредить. — виновато сказал он и сделал паузу, словно собираясь с духом. Джордж замер, чувствуя, что Гарри неспроста замешкался. — Главный приглашённый эксперт по делу — Грейс Уэйн. Она вчера приехала из Европы...

Джордж почувствовал, что его мир рушится — земля под ногами качнулась, звуки вдруг стали глухими, будто его накрыло толщей воды. Гарри говорил что-то ещё — про её специальность, про европейский опыт, который был им так важен, — но слова теряли смысл, не долетая до сознания. Джордж слышал только шум крови в ушах и своё дыхание, которое вдруг, кажется, стало слишком громким, слишком частым и сбитым. Похмелье, мучающее его с утра, только усугубляло ситуацию, не давая собраться с мыслями и взять себя в руки.

Он ничего не слышал о Грейс пять лет. Он заставил себя не думать, не вспоминать, не чувствовать, но вот она появилась снова, и весь его мир, выстроенный с таким трудом, рассыпался, как карточный домик. Он чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, что-то сжалось, и на секунду ему показалось, что он сейчас задохнётся — не от горя, нет — от того, что её имя всё ещё имело над ним такую власть.

— Джордж? — голос Гарри доносился будто издалека, сквозь вату. — Ты в порядке?

Он почувствовал, как Поттер взял его под локоть, и это немного его встряхнуло. Джордж выдохнул, чувствуя, как дрожат его руки, и усилием воли заставил себя посмотреть на Гарри.

— Всё в порядке, — ответил он. — Спасибо, что предупредил. Я... — он сбился, но тут же тряхнул головой, не желая показывать эмоции: — Мне пора.

И, не прощаясь, развернулся к дому — но стоило ему сделать шаг, как ноги подкосились, как будто кто-то сделал ему подсечку. Гарри снова подхватил его, и на секунду Джордж позволил себе опереться на его плечо — всего на секунду, но этого было достаточно.

— Ты точно в порядке? — обеспокоенно спросил Поттер, оглядываясь в сторону «Норы».

— Да. — Джордж высвободил руку, злясь на себя за эту слабость. — Правда, всё хорошо, просто устал. Неделя выдалась сложная.

Гарри покачал головой, но ничего не ответил.

* * *

Дома Джордж сразу поднялся в кабинет.

Анджелина что-то спросила у него про разговор с Гарри — он не расслышал вопроса, да и, говоря откровенно, не очень и хотел в него вникать — просто ответил что-то невнятное про работу и, торопясь, закрыл за собой дверь. И только тогда позволил себе выдохнуть — но легче не стало, потому что новость навалилась на него, оглушая и выбивая почву из-под ног.

Он добрался до стола, упал в кресло и потянулся к стоящей на столе бутылке. Напиток привычно обжёг горло, но паника не отступала — она только разрасталась, сжимая лёгкие, лишая воздуха, заставляя прикладывать усилия к тому, чтобы сделать вздох. Он пил, не чувствуя вкуса, не чувствуя ничего, кроме этого липкого, всепоглощающего ужаса. Джордж знал, что ему ничего не поможет, и закусил губу, пытаясь сдержать слёзы. Мерлин, ну почему сейчас?..

Он не помнил, сколько выпил. Помнил только, что в какой-то момент виски кончился, а он всё сидел, сжимая в пальцах пустой стакан, и смотрел в стену.

В носу вдруг вспыхнул запах лотоса — её запах, тот самый, который он вдыхал сотни раз. Джордж с силой прижал ладонь к лицу, пытаясь прийти в себя, и помотал головой. Что это было — наваждение? Или память была сильнее его воли?..

Джордж закрыл глаза, и темнота накрыла его с головой.

Последнее, что прорезалось сквозь неё, была мысль, острая, как лезвие: понедельник. Послезавтра понедельник.

Послезавтра он снова увидит её.

Она улыбалась ему знакомой, немного лукавой улыбкой — глаза сияли, на правой щеке появилась ямочка, прядка, выбившаяся из причёски, упала на лоб, и Грейс лёгким движением откинула её назад. Джордж сделал шаг ей навстречу, протянул руку, и вдруг мир вокруг потемнел. На мантии Грейс появилось кровавое пятно, она беспомощно закричала, прижала руку к животу и медленно осела на пол, а из её глаз, только недавно смеющихся, теперь лились слёзы. Джордж бросился к ней...

И проснулся от собственного крика.

Сердце бешено стучало в груди, и, чтобы унять этот стук, Джордж сел на кровати, несколько раз с силой провёл по лицу ладонями, вдохнул и выдохнул воздух. Потом, успокоившись, посмотрел на часы: не было ещё и семи утра, но спать уже совершенно не хотелось. Он посидел так ещё несколько минут, а потом встал и медленно пошёл в ванную — приводить себя в порядок перед походом в Министерство... И встречей со своим самым страшным кошмаром.

Воскресенье прошло в компании виски и мрачных мыслей — Джордж в очередной раз порадовался тому, что у них с Анджелиной разные спальни, иначе им обоим пришлось бы несладко. Он пытался не думать о том, что его ждёт, но не мог — и чем больше думал, тем сильнее ему хотелось запереться дома и никуда не ходить. Потому что пойти — значит, снова столкнуться с тем, что он похоронил пять лет назад, с этими мыслями, этими воспоминаниями, этим ощущением беспомощности, которое и так было его постоянным спутником после смерти Фреда... Но не пойти он не мог.

Он долго, больше часа стоял под душем, пытаясь смыть с себя липкий кошмар прошедшей ночи, потом тщательно побрился, поправил волосы перед зеркалом и всмотрелся в своё отражение: как будто чужой человек стоял напротив него, а он, Джордж, был лишь неудачным, искаженным отражением. Он следил за собой ровно настолько, чтобы его внешний вид не вызывал беспокойства у окружающих, но сейчас, глядя на себя в зеркало, Джордж видел и круги под глазами, и скулы, которые, кажется, стали острее за последний год, и усталость, которую не замаскировать ничем.

Выбор мантии поставил его в тупик: надеть повседневную или нарядную? Синюю или тёмно-зелёную? Может быть, бордовую? Раньше он просто брал ту, что висела первой — какая разница, что надевать, если внутри всё равно была пустота? Но сегодня он перебирал их снова и снова, придирчиво рассматривая, качая головой, возвращая на место и снова вытягивая из шкафа. Наконец, его взгляд выцепил из кучи мантий одну — строгую, коричневую, с еле заметными вертикальными чёрными полосками, и он остановился на ней. Галстук к этой мантии он подбирал ещё пятнадцать минут, так же долго перебирая варианты — и не находя приемлемого.

К завтраку он спустился почти успокоившимся: наверное, именно так чувствует себя узник, приговорённый к смертной казни. Две чашки кофе и тост помогли ему проснуться, и тут спустилась Анджелина. Она редко завтракала перед тренировкой, поэтому Джордж удивился, когда она попросила его сварить кофе — и он сделал не только кофе, ещё добавил к нему тост с джемом и круассан — механически, думая о своём. Некоторое время они молча завтракали, а потом Анджелина, чуть улыбнувшись, спросила:

— Ты надел парадную мантию?

Джордж оторвал взгляд от окна, в которое он смотрел, и кивнул, думая только о том, что ждёт его через час.

— В Министерстве теперь такой дресс-код или у тебя там свидание? — иронично продолжила она, отправляя в рот кусочек круассана и внимательно — даже слишком внимательно — глядя на него.

— Свидание, да, — ответил Джордж, снова отворачиваясь к окну, — с аврорами и, может быть, даже с Министром... И мне уже пора.

Он поднялся, поправил галстук и придирчиво оглядел себя в небольшое зеркало, висевшее тут же, над столом. Анджелина подняла голову, и их взгляды встретились.

— Я буду поздно сегодня, — сказала она после короткой паузы. — Ночная тренировка.

— Конечно, не торопись, — Джордж знал, что у её команды нет ночных тренировок. И никогда не было.

Когда Джордж ушёл, Анджелина долго-долго смотрела на закрывшуюся дверь, а потом опустила голову на руки и, не в силах больше сдерживаться, заплакала.

Она знала, что он никогда не будет по-настоящему её любить.

* * *

В Министерстве было людно, шумно, суетливо — обычный утренний хаос, в который Джордж погрузился с головой, радуясь тому, что не нужно ни о чём думать. Проверка палочки, давка у лифта, бесконечные коридоры — и вот он в Аврорате, где его встречает вежливый стажёр и провожает в приёмную.

— Подождите немного, мистер Уизли, — сказал стажёр. — Аврор Поттер и Главный Аврор Робардс скоро будут.

Джордж кивнул, сел в кресло — жёсткое, с длинной спинкой, типичное для учреждений, посетителям которых не важен был комфорт, и уставился в одну точку на стене.

Вокруг сновали люди, летали бумажные самолётики, кто-то смеялся, кто-то спорил, но все эти звуки доносились до него будто сквозь толщу воды — глухие, искажённые, не имеющие значения. Потому что всё, что имело значение, было там, в одной из переговорных.

«Здравствуйте, мисс Уэйн» — репетировал он в своей голове. А что, если она уже не «мисс», а «миссис»? Мысль о том, что Грейс может быть замужем, отдалась у Джорджа внутри глухой болью — он ничего, совсем ничего о ней не знал сейчас. «Нет, «мисс Уэйн» слишком официально... Просто Грейс? Слишком лично. Может, просто сказать: «Доброе утро»? Без имени, без всего... Да. Идеально».

Эти мысли прервались другими: вот она сидит перед ним, её рука — на его виске, и она повторяет тихо, как мантру: “Дыши. Ты здесь. Со мной. Вдох-выдох”.

Вдох-выдох.

Вдох-выдох.

Он был совершенно неподвижен внешне, и его волнение выдавали только крепко сжатые кулаки.

* * *

Гарри подошёл к нему один. Протянул руку, и Джордж пожал её, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия.

— Она уже здесь, — тихо сказал он. И больше ничего не добавил — не нужно было.

Поттер вёл его в переговорную, и каждый шаг отдавался в голове Джорджа эхом. «Это просто работа, — твердил он сам себе, — просто работа». Но, когда Гарри подвёл его к переговорной, Джордж непроизвольно сжал руки, пытаясь скрыть волнение. Поттер ободряюще ему кивнул, открывая дверь, и Джордж сразу увидел её.

Грейс.

Она почти не изменилась внешне: те же русые волосы, теперь собранные в аккуратный пучок, та же привычка чуть прикусывать нижнюю губу... Тот же силуэт, который он столько раз видел во сне.

Она услышала шум их шагов, оторвалась от документов, лежащих перед ней на столе, и подняла голову.

Джорджу показалось, что воздух стал густым, как сироп. Она смотрела на него выжидающе, и в этом взгляде не было ни тепла, ни вражды — только профессиональное спокойствие, которое было хуже любой ненависти. Он почувствовал, что у него начинает шуметь в ушах, и сделал шаг навстречу, но Грейс поднялась первая.

— Джордж, — её голос был чуть ниже, чем он помнил. — Ты, как всегда, пунктуален.

Джордж еле заметно выдохнул и пожал протянутую ею руку:

— Грейс. Рад, что ты... Что ты присоединилась к расследованию.

Она чуть кивнула ему, и они сели — друг напротив друга, как в шахматной партии. Через мгновение вошли ещё несколько человек, и совещание началось.

В самом начале все — даже Гарри — подписали магические контракты о неразглашении обстоятельств дела и полном запрете на обсуждение со всеми, кроме команды, расследующей дело. А дальше было совещание... Кто-то говорил о контрабанде, кто-то раскладывал бумаги, Гарри задавал вопросы, на которые Джордж отвечал механически, потому что всё его внимание было приковано к ней.

Он смотрел, как Грейс перебирает документы — пальцы у неё были те же, тонкие, с аккуратным маникюром, без кольца. Он заметил это сразу, и его сердце пропустило удар, а потом снова забилось, но быстрее, сбивчивее.

Она говорила о тёмных артефактах, о классификации этих артефактов, о том, что видела в Европе, и её голос, такой знакомый, такой забытый, звучал ровно, профессионально, без тех мягких интонаций, которые он помнил. Она действительно была лучшим экспертом в Европе — сам Салазар Слизерин гордился бы такой выпускницей своего факультета. Но когда Грейс на секунду замолчала, прикусив губу, Джордж чуть улыбнулся от того, сколько воспоминаний подарил ему этот её жест.

Она поймала его взгляд, посмотрела прямо и строго — но Джордж вдруг заметил, что пальцы, которыми она держала перо, слегка дрожали. Совсем чуть-чуть — но этого было достаточно.

Значит, ей тоже не всё равно.

Она отвернулась, отвечая на вопрос, заданный ей Робардсом, и снова стала сосредоточенной и серьезной. Джордж тоже попытался уловить нить разговора, потому что это было совсем уже невежливо — присутствовать здесь и не запомнить совсем ничего, а ведь ему предстояло работать с этими людьми, пусть и недолго.

Когда совещание закончилось, все встали, но долго не могли разойтись — авроры обсуждали последний случай с артефактом, который чуть не убил целую семью в Хогсмиде, а Главный Аврор Робардс о чём-то вполголоса переговаривался с худощавой блондинкой, представленной всем как специалист Отдела Тайн. Гарри сказал Джорджу о том, что будет ещё несколько встреч, на которых ему будет полезно присутствовать, а Грейс в этот момент собирала документы в свой портфель — и, кажется, делала это медленнее, чем следовало бы.

* * *

Джордж вышел в коридор и долго шёл, сам не зная куда, стараясь не думать, пока не оказался перед дверью туалета. Он заперся в кабинке, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Он дышал так, как тогда, в темноте: глубоко, с усилием, пытаясь унять дрожь своих рук и успокоиться. Это всё было так невозможно и так правильно одновременно — Грейс тут, она жива, она не сломалась — и при этом она, кажется, не забыла, ничего не забыла. Спустя долгих десять минут Джордж, взяв себя в руки, подошёл к раковине, плеснул в лицо ледяную воду, надеясь, что она приведёт его в чувство, поднял голову... И вспомнил.

---

Май 1998 года.

Джордж сидел в пустом, разгромленном после битвы классе и выл, как раненый зверь. Перед его глазами было тело Фреда, его предсмертная улыбка, бледные, безжизненные руки. Джордж задыхался, всё вокруг темнело, и ему больше не хотелось жить — хотелось лишь умереть прямо сейчас, здесь, вместе с ним.

Грейс нашла его, заплаканная, такая же потерянная, как он, — Джордж чувствовал, что это она, по запаху её духов — сладких, не похожих ни на что. Она села перед ним на колени, вытерла слёзы и взяла его лицо в свои руки.

— Слушай мой голос, Джордж, — сказала она, заставляя его смотреть на себя, — только его. Дыши. Вдох. Выдох. Давай вместе. Ты не один, слышишь? Я рядом. Мы будем дышать вместе, хорошо? Обещай. Обещай мне, что будешь дышать. Вдох. Выдох…

Она прижала его голову к себе, и они просто дышали вместе в темноте, синхронно.

Он держался за её дыхание, как за спасательный круг.

---

Джордж вышел из туалета через полчаса — бледный, но решительный. Проходя обратно к лифтам, он увидел Грейс — она стояла со стаканчиком кофе и смотрела в зачарованное окно, задумчивая, сосредоточенная и бесконечно далёкая. Он медленно подошёл и некоторое время стоял рядом, молча, тихо наслаждаясь тем, что она рядом. От неё пахло горьким кофе и какими-то другими духами — резкими, свежими, совсем непохожими на те, что она носила раньше.

— Ты выглядишь уставшим, — вдруг заметила Грейс, и в её голосе уже не было того холода, который был на совещании.

Она повернула голову, поймав его взгляд, и несколько секунд они смотрели друг на друга, как будто не решаясь сказать то, что так давно накипело. А потом Джордж ответил:

— Я устал за это время... Но я дышу. Всё ещё дышу. Как ты и просила.

Грейс замерла, и на долю секунды на её лице появилось странное выражение — боль? Ужас? Тревога? Непонимание? Она сделала глубокий вздох и сказала, отвернувшись:

— Это было давно, Джордж... Ты уже должен был научиться дышать сам для себя.

А потом она ушла, оставив его в смятении.