Проницаемость (гет)

Ветер на этой планете дул постоянно — не сильно, не холодно, но неотступно, как мысль, которую невозможно додумать до конца. Ветер шел с равнины, огибал дом, трогал стены, шептал, шуршал, уходил дальше. Отчасти это было даже уютно. Энжи привыкла к ветру за первую же неделю. К остальному привыкнуть оказалось сложнее.

Дом построили местные — когда-то давно, когда тут еще жили местные. К моменту их прибытия сюда осталась только мелкая живность, насекомые и ветер. Дом был маленьким, грубо сколоченным, с низким потолком и окнами, которые пропускали свет, но почти не пропускали звуки снаружи. Зато почему-то изнутри — вполне. Ночью ветер подхватывал и нес через равнину крики, стоны и стылый, пронзительный вой, и кто угодно (найдись тут этот кто угодно) принял бы их за голос какого-нибудь местного зверя, если бы не слова. Звери не кричат словами. Звери не зовут по имени женщину, умершую больше двадцати лет назад.

Энжи не спала. Она лежала с открытыми глазами, слушала, как нарастает — привычно, почти по расписанию — дыхание за стеной. Сначала оно становилось чаще. Потом обрывалось. Потом наступала пауза, и она была хуже всего, потому что могла закончиться чем угодно — приступом боли, судорогами, удушьем, а однажды — грохотом, когда он, еще не проснувшись до конца, рванулся с кровати и ударился о стену со всей силы: он не увидел стены.

У каждого сна была своя интонация, Энжи научилась распознавать их все. Она забыла, когда в последний раз ей самой удавалось выспаться.

Сегодня была Падме.

Падме он звал по имени. Тихо, потом громче, потом срывался на хрип. Иногда как заведенный твердил по кругу: «Прости, прости, прости меня, Падме, прости меня». Иногда — «Не уходи. Только не уходи. Я же тебя вернул? Вернул?» Энжи не знала, какие из этих слов были хуже.

Она встала, накинула что-то, вошла к нему. Он сидел на кровати — не лежал уже, значит, проснулся сам. Лампа не горела. Но здешние ночи были короткими и прозрачными, два спутника давали достаточно света, чтобы разглядеть лицо. Лицо было горячим и мокрым, в испарине. Руки — те руки, которые она узнала бы с закрытыми глазами, по пальцам, фалангам, сухожилиям, с самого первого этапа, когда они только начинали формироваться в камере, — сжимали край одеяла так, что побелели костяшки.

— Энжи, — сказал он. Не позвал — просто произнес, как будто проверял, что она настоящая. Что комната настоящая. Что стены существуют, что есть пол и потолок и что за потолком нет раскаленного оранжевого неба, но есть другое, тихое и прохладное.

— Я здесь, — сказала она. — Я здесь. Дыши.

Она села рядом. Не прикасаясь — пока что не прикасаясь. К прикосновению нужно было пробиться, найти дорогу, дождаться, когда он сам хотя бы немного вернется и будет в состоянии отличить ее руку от своего кошмара. Один раз она дотронулась слишком рано — и его рефлексы, вколоченные десятилетиями сражений, отшвырнули ее через всю комнату. Он потом двое суток не выходил из своей каморки. Не от стыда — от ужаса. На третьи сутки она шумно выдохнула на пороге, вошла с кружкой воды и сказала: «Ничего не сломано, милорд, у меня неплохой скелет, спасибо семейной генетике». Он поднял на нее взгляд, и в этом взгляде была такая тяжелая, полубезумная благодарность, что она подумала: да, я понимаю, почему я здесь. Почему бросила все, схватила ребенка и рухнула в эту странную, не имеющую никаких опор жизнь. Не только потому, что там — в Новой Республике — было нечего терять.

Сейчас он дышал — рвано, быстро, сипло, как будто легкие снова забыли, что они живые и целые и не нуждаются в аппаратуре. Энжи стала дышать тоже. Медленно, ровно, в том ритме и темпе, который подхватываешь непроизвольно. Это не было какой-то медицинской практикой — просто она делала так с братом, еще в детстве, когда тот проваливался в панические приступы. Она знала, что это работает. Через минуту его дыхание начало подстраиваться. Через две — он разжал пальцы на одеяле. Через три — его плечи опустились.

— Я убил ее, — сказал он.

Голос звучал ровно, слишком ровно. Так говорят, когда все внутри, что могло дрогнуть, уже сломалось.

— Нет, — сказала Энжи. — Она умерла позже.

— Я убил ее. Просто не сразу. Не Силой, не оружием. Собой. Ты знаешь, что это так.

— Да. Я знаю, что это так.

— Как я мог это все... Как я мог…

Это не было вопросом. Ей хотелось бы, чтобы это было вопросом: на вопрос можно ответить. Это было… кинжалом, повернутым острием внутрь. Не «как это возможно», а «как я мог». Я, вот этими руками. Вот этим телом.

Только тело было другим. Руки были другими. Человек, сидевший рядом с ней на скрипучей кровати посреди крошечной заброшенной планеты на задворках галактики, — был другим. Камера и среда сделали свое дело, но не так, как она ожидала, и не так, как планировал Лайам, и, видимо, не так, как рассчитывал суд. Камера вернула ему тело. А тело вернуло ему — его самого. И теперь этот «он сам», Энакин Скайуокер, каким он должен был стать, если бы не позволил себя сломать, обмануть, заточить в двадцатилетний кошмар из боли, ярости, металла и чужой воли, — этот человек просыпался ночами и не понимал, как он мог сделать то, что сделал.

Камера могла бы стереть это. Среда начала стирать — и он сопротивлялся, и Энжи знала, что правильно сопротивлялся, хотя ей было невыносимо смотреть, как он держится за своих мертвецов, как зажимает память в горсти, словно осколки стекла.

Без камеры и среды память возвращалась. Та, первая. Правдивая.

Энжи всегда знала правду. Не потому что была лучше, умнее или сильнее, просто так сложилось. Она собрала камеру по чертежам Лайама, синтезировала среду, она знала каждый нюанс того, что эта среда делает с мозгом, с телом, с Силой. Она сама была форсъюзером — того странного, бесполезного, ни к чему не пригодного типа, который не подчиняется и не подчиняет. Может быть, поэтому его поле не действовало на нее. А может быть, потому что у нее не было воспоминаний о Вейдере, которые можно было бы переписать, — она никогда не видела его в скафандре, никогда не слышала его страшного дыхания, никогда не смотрела в пустые глаза черной маски. У нее были только расчеты, графики, формулы — и горячечный шепот Лайама после возвращения с Брентаала-IV: «Больно, больно, больно… Я не могу, не могу, нельзя вынести, нельзя столько боли…»

Теперь у нее было другое.

Теперь она знала, как пахнет его кожа, когда он выходит на ветер после кошмара — стоит на пороге, держится за дверной косяк и дышит, дышит, дышит, заполняя легкие шершавым от подхваченного песка ветром, как будто каждый раз учится этому заново. Она знала, как он хмурится, когда чинит генератор, — с такой напряженной сосредоточенностью, будто от этого генератора зависит судьба галактики, а не лампочка под потолком или горячая вода в душе. Она знала, как он смотрит на Кая — осторожно, издалека, как на что-то невозможно хрупкое, к чему он не имеет права прикасаться. Она знала, как его рука — правая, первая — ложится ей на плечо, когда он подходит и не знает, что сказать, и молчит, и рука говорит за него.

Она любила его. Это случилось не сразу, и она поняла не сразу. Сначала ее захватили проект, задача, обещание, данное мертвому брату. Потом — пациент, система, которая восстанавливается, тело, которое подчиняется среде. Потом — голос, глаза, руки, способ двигаться и способ молчать. Потом — отчаянное желание не допустить, чтобы это раздавили в угоду чьим-то грязным политическим интригам и жажде мести. Она не заметила, когда одно перешло в другое, был ли конкретный момент или не было момента. Была ли это Сила — или просто усталость, близость, теплый бок рядом посреди короткой и зыбкой ночи, на планете, где кроме них, Кая, ветра и двух лун не было ничего.

Это не имело значения. Она давно перестала разграничивать причины.

Сейчас она прикоснулась к его щеке — он был готов, она чувствовала, — и он не дернулся, а, наоборот, подался к ней, и она обняла его, обхватила, чувствуя, как бьется сердце под тонкой тканью, чувствуя кости, мышцы, тепло, все то, что она вырастила, собрала, выходила. Человек.

— Послушай меня, — сказала она. Он слушал, она это знала, хотя он не шевельнулся и не ответил. — Ты не понимаешь, как ты мог. Но именно это и есть главное доказательство.

Он молчал и слушал: все, что он раз за разом говорил сам себе, не имело шанса стать ответом, Энжи это понимала.

— Вейдер не задавался вопросами. Вейдер знал, почему он делает то, что делает. Вейдер не просыпался ночами от кошмаров. Он был орудием. Ты гораздо больше Вейдера.

— Вейдер искал способ… вернуть ее. Там, на Темной стороне. — Он покачал головой. — Но и там не нашлось такого способа… Вейдер хотел отменить смерть. Почти как камера твоего брата.

— Это не одно и то же. Ты знаешь, что это так.

— Знаю. Да. Я знаю.

Она чувствовала, как его дыхание замедляется. Как мышцы — по одной, медленно, с сопротивлением — расслабляются. Его тело верило ей раньше, чем разум. Тело всегда верило раньше — оно помнило среду, помнило камеру, помнило ее руки, вводившие препараты. Тело знало: когда Энжи рядом, жизнь выглядит возможной.

— Ты помнишь, как был им, — сказала она тихо, ему в плечо. — Ты помнишь его приказы и его битвы. Ты несешь это. Но ты — не он. Ты — тот, кому от этого больно. По кому он ударил сильнее всего.

Он молчал. Потом его рука — левая, которой он до сих пор управлял не слишком уверенно, — нашла ладонь Энжи и сжала.

Они сидели так, пока его дыхание не стало ровным по-настоящему. Пока спина и руки не расслабились окончательно. Пока его голова не легла ей на плечо — сначала неуверенно, потом — сдавшись. Она осторожно, очень осторожно потянула его вниз, на подушку. Он позволил. Он был уже почти не здесь — уплывал, проваливался в то единственное место, куда не доставали ни память, ни Сила, ни вина, если удавалось обойтись без кошмаров, не впустить их туда.

Она на мгновение отпустила его ладонь. Потом подумала — и сжала снова. Она осталась и смотрела на него до утра. Заснуть все равно не получилось бы.

Свет двух спутников двигался по комнате медленно, выхватывая из темноты отдельные фрагменты: линию скулы, светлые волосы на подушке, ключицу, запястье. Он выглядел во сне еще моложе — она думала об этом каждый раз, хотя каждый раз это казалось ей неуместным. Моложе, чем наяву. Моложе, чем имел право выглядеть. Как будто сон снимал с него еще один слой — не скафандр, не маску, не шрамы, а что-то другое, невидимое, но немыслимо тяжелое. То, что Лайам когда-то почувствовал — издалека, однажды, на мгновение — и что сломало его навсегда.

Она думала о пути. О том отрезке, который уже пройден, — от бакты до порога этого дома, от обрубка без сознания до человека, который чинит генератор, и учится есть нормальную еду, и тренируется с мечом на рассвете, и смотрит на закат с крыльца, и молчит так, что молчание выглядит разговором.

Но путь впереди был длиннее.

Она знала — и старалась не думать об этом слишком часто, — что кошмары не прекратятся. Не совсем. Не до конца. Что память — та, настоящая, изначальная — не уйдет, потому что он не даст ей уйти, и Энжи не станет его отговаривать. Что будут дни, когда он не выйдет из комнаты, и дни, когда он будет стоять на равнине часами, лицом к ветру, неподвижный, как камень, — и она научится различать, когда это медитация, а когда просто невозможность двигаться.

Но будут и другие дни. Уже были. Когда он учил Кая запускать маленького самодельного дроида. Когда починил крышу после шторма — молча, методично, с той инженерной яростью, которая, видимо, была в нем всегда: и до, и во время, и после. Когда она проснулась от взгляда: он стоял в дверях ее комнаты и молча смотрел, и выражение его лица было таким, для которого у нее не нашлось бы термина, — не благодарность, не привязанность, не желание, а что-то сложное и запутанное, где все это было лишь отдельными слоями.

Она не знала, сколько это займет. Месяцы? Годы? Может быть — всю оставшуюся жизнь. «Возвращайся, когда победишь», — сказала Лея и не уточнила сроков. Бывает война, что не имеет даты завершения. Она просто в какой-то момент перестает быть войной и становится… чем? Жизнью. Повседневностью. Привычкой просыпаться, дышать, варить еду, чинить крышу, смотреть на закат. Привычкой быть живым — не вопреки чему-то, а просто так.

Свет за окном начал меняться — не резко, а как меняется все на этой планете: постепенно, исподволь, без отчетливой границы между «до» и «после». Луны бледнели. Небо из черного делалось темно-синим, потом серым, потом — на самом краю, у линии горизонта — розоватым.

Тогда Энжи услышала шаги в коридоре — маленькие, босые, шлепающие по каменному полу.

— Мама?

Кай стоял в дверях. Пятилетний, лохматый, в сползающей пижаме, с выражением лица, которое она хорошо знала, — серьезным, взрослым, слишком взрослым для этих щек и этих глаз.

— Мама, Эни опять кричал во сне?

Она осторожно — очень осторожно — высвободила руку. Он не проснулся. Дыхание осталось ровным. Она встала, подошла к сыну, присела, погладила по голове.

— Не бойся, малыш. Это ветер. Просто ветер. Это пройдет.

Кай посмотрел на нее. Потом — мимо нее, на спящего человека. Потом снова на нее.

— Не отпускай его руку, мам. Ему очень трудно. Я же вижу.

— Ты видишь?

— Ну да… Я всегда вижу, когда кому-то плохо, или радостно, или камешек в ботинке, или не хочется уезжать, или скучно, или…

Что-то произошло с воздухом. Или с ней. Что-то сместилось — и осталось так.

Она смотрела на сына. На его слишком внимательные глаза. Он видел. Он чувствовал.

«Лайам, — подумала она. И тут же: — О нет. Нет, нет, нет».

Она знала, что это значит. Знала лучше кого бы то ни было — на примере собственного брата, собственной жизни, всего того пути, который привел ее сюда. Эмпат. Такой же, как Лайам. Невозможный, ненужный, обреченный дар — чувствовать чужую боль как свою, нести то, что не просил нести, разрушаться от того, чего другие даже не замечают.

— Мам? — Кай нахмурился. — Ты чего?

Она медленно выдохнула.

— Ничего. Иди ко мне.

Она подняла сына на руки. Тот обхватил ее, уткнулся лицом в шею. Теплый, тяжеленький, настоящий. Пахнущий сном и пылью этой планеты.

— Я не отпущу, — сказала она. — Обещаю.

Ветер за окном не прекращался, скоро должно было стать совсем светло.