Проницаемость (гет)

Ветер на этой планете дул постоянно — не сильно, не холодно, но неотступно, как мысль, которую невозможно додумать до конца. Ветер шел с равнины, огибал дом, трогал стены, шептал, шуршал, уходил дальше. Отчасти это было даже уютно. Энжи привыкла к ветру за первую же неделю. К остальному привыкнуть оказалось сложнее.

Дом построили местные — когда-то давно, когда тут еще жили местные. К моменту их прибытия сюда осталась только мелкая живность, насекомые и ветер. Дом был маленьким, грубо сколоченным, с низким потолком и окнами, которые пропускали свет, но почти не пропускали звуки снаружи. Зато почему-то изнутри — вполне. Ночью ветер подхватывал и нес через равнину крики, стоны и стылый, пронзительный вой, и кто угодно (найдись тут этот кто угодно) принял бы их за голос какого-нибудь местного зверя, если бы не слова. Звери не кричат словами. Звери не зовут по имени женщину, умершую больше двадцати лет назад.

Энжи не спала. Она лежала с открытыми глазами, слушала, как нарастает — привычно, почти по расписанию — дыхание за стеной. Сначала оно становилось чаще. Потом обрывалось. Потом наступала пауза, и она была хуже всего, потому что могла закончиться чем угодно — приступом боли, судорогами, удушьем, а однажды — грохотом, когда он, еще не проснувшись до конца, рванулся с кровати и ударился о стену со всей силы: он не увидел стены.

У каждого сна была своя интонация, Энжи научилась распознавать их все. Она забыла, когда в последний раз ей самой удавалось выспаться.

Сегодня была Падме.

Падме он звал по имени. Тихо, потом громче, потом срывался на хрип. Иногда как заведенный твердил по кругу: «Прости, прости, прости меня, Падме, прости меня». Иногда — «Не уходи. Только не уходи. Я же тебя вернул? Вернул?» Энжи не знала, какие из этих слов были хуже.

Она встала, накинула что-то, вошла к нему. Он сидел на кровати — не лежал уже, значит, проснулся сам. Лампа не горела. Но здешние ночи были короткими и прозрачными, два спутника давали достаточно света, чтобы разглядеть лицо. Лицо было горячим и мокрым, в испарине. Руки — те руки, которые она узнала бы с закрытыми глазами, по пальцам, фалангам, сухожилиям, с самого первого этапа, когда они только начинали формироваться в камере, — сжимали край одеяла так, что побелели костяшки.

— Энжи, — сказал он. Не позвал — просто произнес, как будто проверял, что она настоящая. Что комната настоящая. Что стены существуют, что есть пол и потолок и что за потолком нет раскаленного оранжевого неба, но есть другое, тихое и прохладное.

— Я здесь, — сказала она. — Я здесь. Дыши.

Она села рядом. Не прикасаясь — пока что не прикасаясь. К прикосновению нужно было пробиться, найти дорогу, дождаться, когда он сам хотя бы немного вернется и будет в состоянии отличить ее руку от своего кошмара. Один раз она дотронулась слишком рано — и его рефлексы, вколоченные десятилетиями сражений, отшвырнули ее через всю комнату. Он потом двое суток не выходил из своей каморки. Не от стыда — от ужаса. На третьи сутки она шумно выдохнула на пороге, вошла с кружкой воды и сказала: «Ничего не сломано, милорд, у меня неплохой скелет, спасибо семейной генетике». Он поднял на нее взгляд, и в этом взгляде была такая тяжелая, полубезумная благодарность, что она подумала: да, я понимаю, почему я здесь. Почему бросила все, схватила ребенка и рухнула в эту странную, не имеющую никаких опор жизнь. Не только потому, что там — в Новой Республике — было нечего терять.

Сейчас он дышал — рвано, быстро, сипло, как будто легкие снова забыли, что они живые и целые и не нуждаются в аппаратуре. Энжи стала дышать тоже. Медленно, ровно, в том ритме и темпе, который подхватываешь непроизвольно. Это не было какой-то медицинской практикой — просто она делала так с братом, еще в детстве, когда тот проваливался в панические приступы. Она знала, что это работает. Через минуту его дыхание начало подстраиваться. Через две — он разжал пальцы на одеяле. Через три — его плечи опустились.

— Я убил ее, — сказал он.

Голос звучал ровно, слишком ровно. Так говорят, когда все внутри, что могло дрогнуть, уже сломалось.

— Нет, — сказала Энжи. — Она умерла позже.

— Я убил ее. Просто не сразу. Не Силой, не оружием. Собой. Ты знаешь, что это так.

— Да. Я знаю, что это так.

— Как я мог это все... Как я мог…

Это не было вопросом. Ей хотелось бы, чтобы это было вопросом: на вопрос можно ответить. Это было… кинжалом, повернутым острием внутрь. Не «как это возможно», а «как я мог». Я, вот этими руками. Вот этим телом.

Только тело было другим. Руки были другими. Человек, сидевший рядом с ней на скрипучей кровати посреди крошечной заброшенной планеты на задворках галактики, — был другим. Камера и среда сделали свое дело, но не так, как она ожидала, и не так, как планировал Лайам, и, видимо, не так, как рассчитывал суд. Камера вернула ему тело. А тело вернуло ему — его самого. И теперь этот «он сам», Энакин Скайуокер, каким он должен был стать, если бы не позволил себя сломать, обмануть, заточить в двадцатилетний кошмар из боли, ярости, металла и чужой воли, — этот человек просыпался ночами и не понимал, как он мог сделать то, что сделал.

Камера могла бы стереть это. Среда начала стирать — и он сопротивлялся, и Энжи знала, что правильно сопротивлялся, хотя ей было невыносимо смотреть, как он держится за своих мертвецов, как зажимает память в горсти, словно осколки стекла.

Без камеры и среды память возвращалась. Та, первая. Правдивая.

Энжи всегда знала правду. Не потому что была лучше, умнее или сильнее, просто так сложилось. Она собрала камеру по чертежам Лайама, синтезировала среду, она знала каждый нюанс того, что эта среда делает с мозгом, с телом, с Силой. Она сама была форсъюзером — того странного, бесполезного, ни к чему не пригодного типа, который не подчиняется и не подчиняет. Может быть, поэтому его поле не действовало на нее. А может быть, потому что у нее не было воспоминаний о Вейдере, которые можно было бы переписать, — она никогда не видела его в скафандре, никогда не слышала его страшного дыхания, никогда не смотрела в пустые глаза черной маски. У нее были только расчеты, графики, формулы — и горячечный шепот Лайама после возвращения с Брентаала-IV: «Больно, больно, больно… Я не могу, не могу, нельзя вынести, нельзя столько боли…»

Теперь у нее было другое.

Теперь она знала, как пахнет его кожа, когда он выходит на ветер после кошмара — стоит на пороге, держится за дверной косяк и дышит, дышит, дышит, заполняя легкие шершавым от подхваченного песка ветром, как будто каждый раз учится этому заново. Она знала, как он хмурится, когда чинит генератор, — с такой напряженной сосредоточенностью, будто от этого генератора зависит судьба галактики, а не лампочка под потолком или горячая вода в душе. Она знала, как он смотрит на Кая — осторожно, издалека, как на что-то невозможно хрупкое, к чему он не имеет права прикасаться. Она знала, как его рука — правая, первая — ложится ей на плечо, когда он подходит и не знает, что сказать, и молчит, и рука говорит за него.

Она любила его. Это случилось не сразу, и она поняла не сразу. Сначала ее захватили проект, задача, обещание, данное мертвому брату. Потом — пациент, система, которая восстанавливается, тело, которое подчиняется среде. Потом — голос, глаза, руки, способ двигаться и способ молчать. Потом — отчаянное желание не допустить, чтобы это раздавили в угоду чьим-то грязным политическим интригам и жажде мести. Она не заметила, когда одно перешло в другое, был ли конкретный момент или не было момента. Была ли это Сила — или просто усталость, близость, теплый бок рядом посреди короткой и зыбкой ночи, на планете, где кроме них, Кая, ветра и двух лун не было ничего.

Это не имело значения. Она давно перестала разграничивать причины.

Сейчас она прикоснулась к его щеке — он был готов, она чувствовала, — и он не дернулся, а, наоборот, подался к ней, и она обняла его, обхватила, чувствуя, как бьется сердце под тонкой тканью, чувствуя кости, мышцы, тепло, все то, что она вырастила, собрала, выходила. Человек.

— Послушай меня, — сказала она. Он слушал, она это знала, хотя он не шевельнулся и не ответил. — Ты не понимаешь, как ты мог. Но именно это и есть главное доказательство.

Он молчал и слушал: все, что он раз за разом говорил сам себе, не имело шанса стать ответом, Энжи это понимала.

— Вейдер не задавался вопросами. Вейдер знал, почему он делает то, что делает. Вейдер не просыпался ночами от кошмаров. Он был орудием. Ты гораздо больше Вейдера.

— Вейдер искал способ… вернуть ее. Там, на Темной стороне. — Он покачал головой. — Но и там не нашлось такого способа… Вейдер хотел отменить смерть. Почти как камера твоего брата.

— Это не одно и то же. Ты знаешь, что это так.

— Знаю. Да. Я знаю.

Она чувствовала, как его дыхание замедляется. Как мышцы — по одной, медленно, с сопротивлением — расслабляются. Его тело верило ей раньше, чем разум. Тело всегда верило раньше — оно помнило среду, помнило камеру, помнило ее руки, вводившие препараты. Тело знало: когда Энжи рядом, жизнь выглядит возможной.

— Ты помнишь, как был им, — сказала она тихо, ему в плечо. — Ты помнишь его приказы и его битвы. Ты несешь это. Но ты — не он. Ты — тот, кому от этого больно. По кому он ударил сильнее всего.

Он молчал. Потом его рука — левая, которой он до сих пор управлял не слишком уверенно, — нашла ладонь Энжи и сжала.

Они сидели так, пока его дыхание не стало ровным по-настоящему. Пока спина и руки не расслабились окончательно. Пока его голова не легла ей на плечо — сначала неуверенно, потом — сдавшись. Она осторожно, очень осторожно потянула его вниз, на подушку. Он позволил. Он был уже почти не здесь — уплывал, проваливался в то единственное место, куда не доставали ни память, ни Сила, ни вина, если удавалось обойтись без кошмаров, не впустить их туда.

Она на мгновение отпустила его ладонь. Потом подумала — и сжала снова. Она осталась и смотрела на него до утра. Заснуть все равно не получилось бы.

Свет двух спутников двигался по комнате медленно, выхватывая из темноты отдельные фрагменты: линию скулы, светлые волосы на подушке, ключицу, запястье. Он выглядел во сне еще моложе — она думала об этом каждый раз, хотя каждый раз это казалось ей неуместным. Моложе, чем наяву. Моложе, чем имел право выглядеть. Как будто сон снимал с него еще один слой — не скафандр, не маску, не шрамы, а что-то другое, невидимое, но немыслимо тяжелое. То, что Лайам когда-то почувствовал — издалека, однажды, на мгновение — и что сломало его навсегда.

Она думала о пути. О том отрезке, который уже пройден, — от бакты до порога этого дома, от обрубка без сознания до человека, который чинит генератор, и учится есть нормальную еду, и тренируется с мечом на рассвете, и смотрит на закат с крыльца, и молчит так, что молчание выглядит разговором.

Но путь впереди был длиннее.

Она знала — и старалась не думать об этом слишком часто, — что кошмары не прекратятся. Не совсем. Не до конца. Что память — та, настоящая, изначальная — не уйдет, потому что он не даст ей уйти, и Энжи не станет его отговаривать. Что будут дни, когда он не выйдет из комнаты, и дни, когда он будет стоять на равнине часами, лицом к ветру, неподвижный, как камень, — и она научится различать, когда это медитация, а когда просто невозможность двигаться.

Но будут и другие дни. Уже были. Когда он учил Кая запускать маленького самодельного дроида. Когда починил крышу после шторма — молча, методично, с той инженерной яростью, которая, видимо, была в нем всегда: и до, и во время, и после. Когда она проснулась от взгляда: он стоял в дверях ее комнаты и молча смотрел, и выражение его лица было таким, для которого у нее не нашлось бы термина, — не благодарность, не привязанность, не желание, а что-то сложное и запутанное, где все это было лишь отдельными слоями.

Она не знала, сколько это займет. Месяцы? Годы? Может быть — всю оставшуюся жизнь. «Возвращайся, когда победишь», — сказала Лея и не уточнила сроков. Бывает война, что не имеет даты завершения. Она просто в какой-то момент перестает быть войной и становится… чем? Жизнью. Повседневностью. Привычкой просыпаться, дышать, варить еду, чинить крышу, смотреть на закат. Привычкой быть живым — не вопреки чему-то, а просто так.

Свет за окном начал меняться — не резко, а как меняется все на этой планете: постепенно, исподволь, без отчетливой границы между «до» и «после». Луны бледнели. Небо из черного делалось темно-синим, потом серым, потом — на самом краю, у линии горизонта — розоватым.

Тогда Энжи услышала шаги в коридоре — маленькие, босые, шлепающие по каменному полу.

— Мама?

Кай стоял в дверях. Пятилетний, лохматый, в сползающей пижаме, с выражением лица, которое она хорошо знала, — серьезным, взрослым, слишком взрослым для этих щек и этих глаз.

— Мама, Эни опять кричал во сне?

Она осторожно — очень осторожно — высвободила руку. Он не проснулся. Дыхание осталось ровным. Она встала, подошла к сыну, присела, погладила по голове.

— Не бойся, малыш. Это ветер. Просто ветер. Это пройдет.

Кай посмотрел на нее. Потом — мимо нее, на спящего человека. Потом снова на нее.

— Не отпускай его руку, мам. Ему очень трудно. Я же вижу.

— Ты видишь?

— Ну да… Я всегда вижу, когда кому-то плохо, или радостно, или камешек в ботинке, или не хочется уезжать, или скучно, или…

Что-то произошло с воздухом. Или с ней. Что-то сместилось — и осталось так.

Она смотрела на сына. На его слишком внимательные глаза. Он видел. Он чувствовал.

«Лайам, — подумала она. И тут же: — О нет. Нет, нет, нет».

Она знала, что это значит. Знала лучше кого бы то ни было — на примере собственного брата, собственной жизни, всего того пути, который привел ее сюда. Эмпат. Такой же, как Лайам. Невозможный, ненужный, обреченный дар — чувствовать чужую боль как свою, нести то, что не просил нести, разрушаться от того, чего другие даже не замечают.

— Мам? — Кай нахмурился. — Ты чего?

Она медленно выдохнула.

— Ничего. Иди ко мне.

Она подняла сына на руки. Тот обхватил ее, уткнулся лицом в шею. Теплый, тяжеленький, настоящий. Пахнущий сном и пылью этой планеты.

— Я не отпущу, — сказала она. — Обещаю.

Ветер за окном не прекращался, скоро должно было стать совсем светло.

Зеркала отражали пустоту. Он ушел — Энжи видела, как силуэт мелькнул в дальнем конце коридора и исчез за поворотом, — а она все еще стояла в оцепенении, и Люк стоял рядом, и Лея тоже, и за дверями зала суда нарастал гул.

— Он справится? — спросил Люк. Не у нее даже — скорее у воздуха, у зеркал, у самого себя.

— Не знаю, — сказала Энжи. И поняла, что это правда. Она не знала. Она вообще ничего не знала о том, что будет дальше, — ни с ним, ни с ней самой, ни с мальчиком, который ждал ее на корабле уже четвертый час и, вероятно, успел разобрать и собрать все, до чего дотянулись его пятилетние руки.

Лея молчала. Смотрела отцу вслед. Выражение ее лица было сосредоточенным и немного отсутствующим, словно она в уме производила какие-то сложные расчеты.

И тогда Энжи поняла.

Понимание пришло как удар под ребра, резкий и холодный. Ему некуда идти. У него ничего нет. Ни корабля, ни денег, ни документов. У него был меч, да. И руки, которые не прикасались к мечу до этого момента. Суд опомнится, оправится от шока. Суд уже постепенно приходил в себя: она слышала, как за дверями множились голоса, как кто-то выкрикивал распоряжения. Минуты. У них были минуты, может быть — четверть часа, прежде чем кто-нибудь наконец осознает в полной мере, что произошло: подсудимый на глазах у всех разнес в клочья силовое поле, ушел через парадный вход с оружием в руке и никто его не остановил.

Ее собственный статус был не лучше. Она ослушалась прямого приказа, дала показания, которые не имела права давать, назвала неудобные вещи своими именами — публично, под запись, перед камерами всей галактики. Пожизненный запрет на работу медиком был наименьшим из возможных последствий.

Им обоим лучше было бы оказаться очень далеко отсюда. И как можно скорее.

— Простите, — сказала она Люку и Лее. — Мне нужно идти.

Лея пристально посмотрела на нее:

— Вы останетесь с ним, верно?

— Да.

— Почему?

— Потому что кто-то должен. А больше некому.

Лея кивнула — коротко, почти по-военному, как будто приняла рапорт. Потом отвернулась и пошла к дверям зала — туда, где ее ждали журналисты, политики и все то, от чего Энжи сейчас бежала. Лея намеревалась отвлечь внимание на себя — и дать беглецам время. Чуть больше времени, может быть, дополнительные две или три минуты, почти вечность.

Люк задержался на секунду.

— Позаботьтесь о нем, — сказал он тихо.

— Я врач, — ответила Энжи. — Это моя работа.

Она развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь ответа, — быстро, почти бегом. Энакин стоял на ступенях, щурился от света — настоящего, дневного, не отфильтрованного стеклом камеры или сводом купола. Смотрел на площадь перед зданием суда, на редких прохожих, на небо. Клинок меча был убран, но ладонь сжимала рукоять.

Энжи встала рядом и сказала — так, как будто все решения уже приняты и все согласия уже получены:

— Надеюсь только, что Кай от скуки не играл в пилота и не угнал случайно корабль.

Он повернул голову.

— Кай?

— Мой сын. Я оставила его на корабле. У нас нет другого дома в Новой Республике. — Она сделала паузу и произнесла с нажимом: — А корабль есть.

Он не стал ни спорить, ни задавать вопросы. Он просто кивнул — коротко, точно как Лея минуту назад, — и сказал:

— Идем.

Они шли быстро, но не бежали, чтобы не привлекать лишнего внимания. Энжи вела — она знала дорогу, знала, где оставила корабль, знала закоулки и переходы, которые не просматривались камерами. В суд ее вызывали минимум раз в неделю все эти долгие месяцы, так что она успела досконально тут все изучить. «Вряд ли пригодится, — думала она каждый раз. — Вряд ли. Но можно пройти тут. А тут можно безопасно сократить путь до доков. Но вряд ли пригодится». Пригодилось.

Они дважды ныряли в тень, когда мимо проходили патрули. Вжались в стену, когда над головой прогудел военный спидер. Энакин двигался бесшумно — несмотря на недолеченное тело и слабые ноги, которые еще месяц назад едва держали его. В этом не было легкости, только выучка и дисциплина, но он справлялся.

Корабль стоял в дальнем углу третьего уровня частных доков, маленький, старый, с облупившейся краской и следами бесчисленных ремонтов. Не подарок, ну да, не подарок.

— Это? — спросил Энакин, глядя на корабль.

— Он летает, — сказала Энжи. — Все остальное уже детали.

Она ввела код, трап опустился, и ровно в ту секунду, как они ступили на борт, что-то маленькое и лохматое врезалось ей в ноги с криком: «Мама!».

Кай. Живой, здоровый, с пятном машинного масла на щеке и отверткой в кулаке, на которую он — судя по искренне невинному выражению лица — имел полное право.

— Я ничего не сломал! — сообщил он радостно. — Ну, почти ничего. Ну, только одну штуку, но она вроде и так не работала.

Энжи присела, обняла его — и только тогда позволила себе понять, насколько она боялась. Весь этот день, весь этот безумный суд, все это время — на фоне в ней билась мысль: а что, если она не вернется? Если ее арестуют прямо там, в зале? Что будет с Каем? Кто о нем позаботится? Она должна была вернуться — в любом случае, как угодно. Как угодно.

Кай выглянул из-за ее плеча и с бесцеремонным любопытством уставился на Энакина.

— А ты кто?

Энжи собиралась что-то ответить — но Энакин ее опередил:

— Тот, кого твоя мама починила.

— А, — сказал Кай, как будто это все объясняло. — Тогда ладно. Мама хорошо чинит.

Он развернулся и убежал в глубь корабля — видимо, заканчивать что-то, что он определенно не сломал.

— Сядь и пристегнись, мы взлетаем! — крикнула Энжи.

— Ладно, ладно! — донеслось оттуда в ответ.

— Пора, — сказала Энжи. — Потом разберусь, что он там «не сломал».

Энакин кивнул и направился к кабине. Уже на пороге остановился и обернулся к ней, идущей следом:

— Энжи… спасибо.

— Потом, — сказала она. — Сначала улетим.

Он опустился в пилотское кресло — и что-то изменилось. Мгновенно, как щелчок переключателя. Руки легли на панель управления — уверенно, точно, без единого лишнего движения. Плечи расправились. Спина выпрямилась.

Он коснулся рычагов — корабль отозвался, дрогнул, ожил. Двигатели загудели, и даже это гудение было другим: не натужным, как обычно, как Энжи привыкла, а равномерным и спокойным.

Энжи молча села в кресло второго пилота — но ее участия здесь не требовалось, так что она просто завороженно смотрела, не в силах отвести взгляд.

Он поднял корабль одним движением, без рывков и тряски. Просто мягкий толчок — и вот они уже в воздухе, и доки уходят вниз, и город уходит вниз, и небо темнеет, и звезды проступают сквозь атмосферу.

Он летел. И это было красиво, это было правильно. Но не только. Это было естественно. Как дышат или моргают, как бьется сердце — без усилия, без решения, просто само по себе, потому что оно так устроено.

Она подумала: вот он какой. Вот он — настоящий.

Звезды вытянулись линиями, гиперпространство приняло их, и корабль рванулся вперед — туда, где не было ни судов, ни камер, только пустота и скорость.

Энакин откинулся в кресле, повернул голову — и Энжи увидела, что он улыбается, что в глазах мелькают хулиганские искры.

— Так, — сказал он почти с вызовом. — Мы действительно только что развалили самый громкий суд в галактике и просто сбежали?

— Кажется, так и было, милорд. — Энжи усмехнулась. — Теперь можете благодарить. Надеюсь, нас не отследили и погони не будет.

Позади них раздался грохот, Кай влетел в кабину, врезался в кресло, повис на подлокотнике.

— Погоня?! — Его глаза сияли. — Ух ты! Пусть будет погоня!

Энжи открыла рот, чтобы сказать что-то правильное, осторожно-скучное, материнское, — и не успела.

Потому что Энакин засмеялся. И Энжи с удивлением поняла, что смеется тоже — а как удержаться, когда твой ребенок с отверткой в кулаке восторженно требует погоню, а твой пациент и самый опасный человек в галактике хохочет рядом в пилотском кресле, и вы только что сбежали из зала суда на корабле с облупившейся краской?

Она подумала: «Пожалуй, из нас выйдет неплохая команда. Очень дурацкая, правда, но неплохая. Можем грабить транспортники, например…» А потом снова взглянула на Энакина и подумала еще: возможно, он очень нескоро снова позволит себе быть таким. Возможно, это — подарок адреналина, абсурдности и невозможности происходящего. Возможно, уже завтра он проснется в темноте и не вспомнит, как смеялся.

Но она видела. Теперь она знала, что это в нем есть. Что эта часть — живая. Теперь она знала, что искать.

— А куда мы летим? — спросил Кай, сидя на подлокотнике кресла и болтая ногой.

Повисла пауза. Энжи посмотрела на Энакина. Он посмотрел на нее. Ни у кого не было ответа.

— Мы летим, — сказал он медленно, — в какую-нибудь ужасную дыру, где нет ничего и никого.

Кай замер на секунду, переваривая эту информацию. Потом его лицо озарилось такой чистой, такой безусловной радостью, что Энжи стало почти больно на него смотреть.

— Мы летим в ужасную дыру! Ура! — завопил он и тут же несколько раз повторил нараспев: — Мы-ле-тим-в-у-жас-ну-ю-дыр-у! Мы-ле-тим-в-у-жас-ну-ю-дыр-у!

Они снова смеялись — до слез.

«Когда мы долетим, — подумала Энжи, глядя на Энакина, — когда мы долетим до ужасной дыры и хоть сколько-то там обустроимся, его накроет. Память придет за ним».

Ей хотелось вечно лететь через эту пустоту — без цели и места назначения — и смеяться, смеяться, смеяться. Но тут Энакин ткнул пальцем в звездную карту, в какую-то едва различимую точку: «Вот! Дастин-XII. Это подходит».

— Ладно. Дастин так Дастин. Значит, грабить транспортники мы не будем.

— Что?

— Ничего, милорд, так. Сколько лететь до Дастина-XII?

— Шесть часов с лишним.

Они летели еще шесть часов с лишним. Потом наступил ветер.

Признаки надвигающейся зимы становились все заметнее, особенно по утрам. Пока еще не лютый холод, но обещание холода. Воздух стал суше, резче, песок, который раньше просто шуршал по стенам, теперь бился и ссыпался вниз с новым, трескучим звуком. Энжи смотрела на термодатчик и думала, что у них есть, может быть, две недели. Или даже неделя. Потом температура упадет настолько, что дом в таком виде уже нельзя будет назвать домом, просто выстуженная коробка из камня и дерева.

В окнах и стенах обнаружилось множество щелей, и если раньше ветер смиренно топтался снаружи, то теперь через эти щели он стал пробираться внутрь и наводить свои порядки. Щели заделали, но этого было мало.

Энакин разобрал половину древней системы отопления (в процессе Кай, который, естественно, вертелся поблизости, узнал несколько новых слов), два дня чем-то гремел, что-то прочищал, что-то заделывал, потом пересобрал заново, добавив туда часть деталей с корабля, и в доме стало почти тепло. Почти.

Следующей проблемой была одежда.

Энжи перебрала контейнеры в грузовом отсеке — то, что осталось от их с Каем прежней жизни. Все, что она успела погрузить еще там, на Брентаале, в только что рухнувшей Империи, когда экстренно готовилась к перелету и транспортировке камеры. Кое-что полезное там удалось отыскать. Термоткань, пять пар огромных, но непродуваемых рабочих перчаток, две нательные системы обогрева. Комбинезоны: два ее собственных, несколько детских — впрочем, даже без примерки было понятно, что Кай вырос из каждого. Она разложила их на полу, посмотрела, прикинула — нет. Ни один не налезет.

В углу лежал еще один комбинезон. Мужской, военный, с усиленными швами на коленях и локтях. Энжи понятия не имела, как и почему он оказался среди взятых на борт вещей. В какой же лихорадочной спешке она собиралась, если притащила сюда это… Первая мысль была — сжечь. Но практичность взяла свое: если они и впрямь собираются зимовать на этой планете, не время совершать эмоциональные жесты. Это отлично сделанная вещь, удерживающая тепло. Какая разница, откуда она взялась и кому принадлежала раньше. Энакину комбинезон не подошел бы, слишком короткий. Но Кая в особенно холодные ночи можно засовывать туда целиком, как в спальный мешок.

Вечером, когда Кай уснул, они сидели за столом и сверяли данные по корабельным запасам. Рационы. Топливо. Расходники.

— Две недели, — сказала она. — Максимум. Потом мы начнем мерзнуть и голодать. Нужно было задуматься об этом раньше. Кажется, из снабжения нас бы выгнали обоих. С позором.

Энакин пролистал что-то на экране датапада.

— Ближайший крупный рынок — Кетос-II, — сказал он. — Четыре часа полета. Там есть все.

— И солдаты Новой Республики…

— Возможно. Я буду осторожен.

Она подняла на него взгляд:

— Даже не думай. Полечу я.

— Нет.

— Да. Мне легче спрятаться, ты слишком приметный. И кроме того... Ты уверен, что выбор зимней одежды для мальчишек входит в зону твоей компетенции?

Он фыркнул, покачал головой:

— Определенно не входит…

— Вот видишь. С Каем вы вроде бы ладите, один день без меня как-то переживете.

— Кстати… — Энакин огляделся, удостоверился, что Кая нет поблизости. — Когда ты была в грузовом отсеке, ему снова показалось, что он кого-то видел.

Впервые это произошло несколько дней назад. Сначала Энжи решила, что это игра. Дети придумывают воображаемых друзей, особенно одинокие дети, особенно — на пустых планетах.

— Мама, там кто-то был.

— Где, малыш?

— За домом. Там, на равнине.

Она пошла вместе с ним туда, куда он тащил ее за руку, посмотрела. Равнина была пустой — как всегда. Песок, низкие колючие кусты, линия горизонта.

— Может, зверь какой-то?

— Не зверь, — упрямо возразил Кай. — Человек. Стоял и смотрел.

Энакин дважды обследовал пространство вокруг дома.

— Ничего, — сказал он, вернувшись. — Пусто. Никаких следов.

— Кай, может, тебе показалось? — спросила Энжи мягко.

Тот повернул голову, внимательно посмотрел на нее, задумался.

— Может, и показалось. Я только глазами заметил.

Энжи и Энакин переглянулись, оба понимали, что мальчик имеет в виду.

И вот он снова заметил кого-то только глазами. И Энакин снова обошел все несколько раз — с тем же результатом.

— Я проверил возмущения в Силе… — добавил он тихо. — Но и там все спокойно.

Энжи знала: Сила тянула его — но одновременно и отталкивала. Требовала ответов, которых у него по-прежнему не было. И он предпочитал как можно реже обращаться к Силе, не прикасаться, не тревожить лишний раз, как будто надеялся, что таким образом Сила забудет о его существовании. Как, судя по всему, забыл (или сделал вид, что забыл) Галактический суд. Только этим Энжи могла объяснить тот факт, что их до сих пор не обнаружили.

На следующий день они подробно обыскали дом. Все, что можно было продать или обменять, — в одну кучу. Что нужно было оставить — в другую. В доме оказалось неожиданно много вещей: инструменты, посуда, какие-то непонятные детали механизмов, одежда предыдущих хозяев (истлевшая, бесполезная), книги на незнакомом языке.

И — голодиск. Маленький и грязный.

Энжи нашла его в щели между стеной и полом, в самом дальнем углу комнаты, где спал Кай. Формат был настолько ископаемым, что ни один проектор на корабле его не распознал.

— Рухлядь какая, — сказала Энжи, вертя диск в руках и пожимая плечами. — Может, кто-то купит. Или хотя бы скажет, что на нем.

— Бери, — сказал Энакин. — Лишним не будет. В крайнем случае потом выбросишь.

Рынок на Кетосе-II ничем не отличался от других таких же рынков. Бесконечные ряды, тысячи палаток и прилавков, дроиды, люди, существа — известные и не известные ей. Здесь можно было купить что угодно — от свежих фруктов до контрабандного оружия. Здесь никому не было дела до того, кто ты и откуда.

Впрочем, она все равно замаскировалась как смогла: самая непритязательная одежда, плащ с капюшоном, никаких украшений или чего-то еще такого, за что мог бы зацепиться взгляд. Обычная женщина, одна из тысяч. Ничего особенного.

Общегалактические кредиты были у местных не сильно в почете, но ей удалось обменять на здешние деньги то, что у нее было, — наверняка не по лучшему курсу, но вполне сносно. Большую часть привезенного на продажу хлама сплавила тоже нескольким скупщикам всего подряд. Раньше на рынках она бывала часто: Лайам не выносил шума, скоплений народа и толкотни, а разные редкие детали, металлы и ингредиенты для его экспериментов можно было достать только в таких местах. Так что у нее был опыт.

Рационы и прочую провизию она нашла быстро — дроиды погрузили ящики на корабль, пока она торговалась. Одежду — не сразу, но нашла тоже. Детские комбинезоны, на сейчас и на вырост. Два мужских (потоньше и совсем теплый, для сильных морозов) — размер и рост она прикинула на глаз, но знала, что не ошибется. Термобелье на всех, много. Еще несколько систем обогрева. Шапки из шерсти какого-то местного зверя. Одеяла, меховые накидки, обувь. Продавец не задавал вопросов. Здесь никто не задавал вопросов.

Она начала расслабляться. Кажется, все шло хорошо. К тому же ей не встретился ни один солдат. Вообще ни один.

Лавка с дроидами и разнообразными приборами была в дальнем конце рынка — туда Энжи попала в последнюю очередь, можно сказать, набрела случайно. Когда она вошла, хозяин — немолодой тви'лек с потертыми лекку и близорукими глазами — возился с разобранным дроидом-уборщиком.

— Простите, — сказала она. — Тут вот… Я не знаю, можно ли это прочитать.

Она достала голодиск. Тви'лек прищурился, взял диск, поднес чуть ли не к самому носу.

— Старый, — сказал он. — Очень старый. Таких уже лет шестьдесят не делают.

— Можно как-то узнать, что на нем?

Продавец покрутил диск в пальцах, взглянул на Энжи — оценивающе, но без враждебности. Вроде бы.

— Есть у меня кое-что в мастерской. Идем.

Мастерская была за занавеской, в глубине лавки. Энжи нырнула за ним, придерживая бластер под плащом. Она путешествовала одна с ребенком достаточно долго, чтобы знать: доверять нельзя никому. Разумеется, у нее был бластер.

Но тви'лека, кажется, действительно заинтересовала ее находка. Он перебрал несколько устройств, отбросил одно, другое, третье. Потом вытащил из ящика в углу что-то громоздкое, покрытое слоем пыли, — проектор, настолько древний, что выглядел почти музейным экспонатом.

— Попробуем.

Диск вошел в слот с тихим щелчком. Проектор загудел, мигнул, зашипел — и над ним появилось изображение.

Женщина — пожилая, с суровым лицом и седыми волосами, собранными в узел. Она смотрела прямо в камеру и говорила на языке, которого Энжи не понимала. Слова были странными, певучими, но словно спотыкающимися, с очень долгими ударениями и гортанными хриплыми согласными.

— Местное древнее наречие, — сказал тви'лек. — Его во всем секторе уже почти никто не использует. Подожди, нужен толмач.

Он вышел, но тут же вернулся с дроидом неизвестной ей конструкции под мышкой. У дроида была большая голова и округлый корпус с восемью паучьими ногами.

Запись включили с начала. Дроид слушал, склонив голову набок. Энжи ждала.

— «Зимой ветер… приносит… людей», — проскрипел тот медленно, подбирая слова. — «Очень»... нет, не «очень»... «самых... самых страшных»... или «нежелательных»… «Нельзя убегать»… «Но мы бежим»… Что-то такое. Точнее не получится, повреждено.

Женщина на записи продолжала говорить. Потом изображение мигнуло и погасло.

Тви'лек посмотрел на Энжи.

— Интересная вещь, — сказал он. — Стоит дорого.

— Хорошо, — сказала она. — Продаю.

Она летела назад и все четыре часа пути перебирала варианты. Думала, что именно расскажет о диске. И расскажет ли вообще. Может, не стоит рассказывать. Это же просто какое-то местное суеверие, убеждала она себя. Древняя запись, древнее наречие, мертвые слова мертвых людей, не имеющих к нам никакого отношения. Всем и без того непросто.

Энакин стоял рядом с домом и держал Кая на руках. Она увидела еще из кабины, удивилась, насторожилась. Это было необычно. Она опустила трап, сбежала вниз, бросилась к ним. Энакин выглядел растерянным, она никогда не видела его таким. Кай рыдал, обхватив его за шею, прижимаясь всем телом, не обращая внимания на севший рядом корабль, не видя, кажется, ни ее, ни вообще ничего вокруг.

— Что случилось?!

Кай повернул голову. Лицо — мокрое, распухшее от слез. Глаза — огромные, темные. Его трясло.

— Мам... — всхлипнул он. — Я видел папу... Я видел... Ты сказала, он больше не придет, а он пришел... Он пришел…

Зимой ветер приносит людей.

Она подняла голову. Обвела равнину взглядом.

Самых страшных. Самых нежелательных. Нельзя убегать.

Энжи протянула к сыну руки, и он перелез, вцепился теперь уже в нее и продолжил рыдать. Равнина больше не была пустой. Марек стоял вдалеке и смотрел на них. В том, что это был именно он, у Энжи не было ни малейшего сомнения.

Жилье они делили с Лайамом на двоих. Ей так было спокойнее, за братом нужно было приглядывать. В соседней комнате его записями, формулами и чертежами была покрыта каждая горизонтальная поверхность. Как и стены. Впрочем, порой он по полторы, две, три недели зависал на «Фарнаке», в лаборатории, когда проваливался в очередные исследования или идеи. Там приглядывать за ним было некому — и ей приходилось летать туда хотя бы раз в два дня. Их отец не хотел ничего знать про «бракованного» сына, но отдал Энжи свой старый корабль. «Это не подарок, имей в виду. Это вынужденная необходимость. Ты же все равно будешь к нему мотаться. На своем транспорте быстрее и проще, будешь меньше отвлекаться от учебы. Учись, стань человеком хотя бы ты!»

Энжи училась, проходила практику в госпитальном комплексе. По утрам проверяла, принял ли Лайам лекарства, если был дома. Потом слушала лекции. Потом обходила палаты, где уже выздоравливающие (тяжелых практикантам не доверяли) имперские вояки провожали ее голодными взглядами и отпускали похабные шуточки. Потом — вечером — снова был Лайам. Или полет на «Фарнак», а потом уже Лайам. И горький, постоянный крик в его глазах, который она не могла погасить.

В тот вечер он был дома. Она нашла его на полу — брат сидел, обхватив голову, и раскачивался, и бормотал что-то бессвязное. Она попыталась сделать инъекцию, но он шарахнулся от нее, забился в угол, закричал. Она долго уговаривала его перебраться на кровать, потом успокаивала, пела что-то тихое, из их детства, потом все же смогла уколоть — и вскорости он обмяк и затих. «Я больше не могу, — подумала она устало. — Не могу».

Когда Лайам уснул, она спустилась на улицу, пошла прочь без цели и без направления и почему-то оказалась в баре — не в том, куда ходила обычно, а в каком-то незнакомом, на окраине района. Там было шумно, накурено, толпились люди в штатском, люди в форме, немногочисленные озирающиеся не-люди. Певица на сцене пришептывала и изображала дымную поволоку в глазах. Энжи села у стойки, заказала что-то крепкое и подумала снова: не возвращаться туда. Я люблю тебя, Лайам. Но хотя бы час, хотя бы полчаса — не возвращаться. Не жить твоей жизнью. Жить своей.

Минут через десять к ней подсел один. Симпатичный, улыбчивый. Спросил, все ли в порядке. Она сказала — нет. Спросил, хочет ли она поговорить. Она сказала — нет. «Тогда давайте просто помолчим вместе, — сказал он. — Иногда это тоже помогает».

Он был хорош. Умел слушать — или притворяться, что слушает. Умел говорить правильные слова в правильный момент. Через неделю она рассказала ему про Лайама. Через две — впустила в свою комнату, когда брат спал. Через месяц — думала, что влюблена.

Потом его подразделение перевели. Тогда же она узнала, что он офицер. Не раньше.

Он пришел — попрощаться или поглумиться, она так и не поняла. Стоял в дверях, так же мягко улыбался и говорил тем же проникновенным голосом:

— Знаешь, для проигранной ставки в кости ты оказалась вполне ничего. Парни сказали — первая, кто войдет в бар. Ну, тут ты и вошла. Мне повезло, могла бы уродина какая… — Он пожал плечами. — А брат твой — он вообще зачем? Разве Империя позволяет таким существовать? Дефектный материал, его бы утилизировать давно...

Она попыталась ударить его по лицу. Он перехватил ее руку и засмеялся.

Кай родился весной. Маленький, красный, сморщенный. Никакого умиления он у Энжи не вызывал, только досаду, острую жалость — и понимание, что она никогда и никому не отдаст это нелепое создание. Лайам смотрел на Кая со странным выражением лица и морщился от младенческих воплей. Через три недели Лайам сказал: «Прости, Энжи. Это слишком громко для меня. Я поживу в лаборатории». Она сказала: «Я не смогу прилетать к тебе туда какое-то время». Он ответил: «Ничего, я справлюсь». Конечно, он не справился, Энжи наняла медсестру и платила ей сумасшедшие деньги за выданные вовремя лекарства, отслеживание приступов и полную секретность. Лайам должен был сохранять работоспособность любой ценой. Чтобы не перейти в категорию «дефектного материала».

Когда станцию «Фарнак-7» разнесло на куски, Каю было почти четыре. Если бы не он, Энжи, возможно, не стала бы жить дальше.

Через неделю после похорон доктор Крайтон загрузила на датапад чертежи камеры и разослала сто двенадцать приглашений специалистам на участие в экспериментальном проекте. Через два месяца первая камера Лайама Крайтона была построена, впереди были еще месяцы испытаний и наблюдений. Через два месяца и четыре дня поздним вечером в дверь Энжи постучали.

Она открыла — и не сразу поняла, кто перед ней. Он изменился. Похудел, осунулся, половина лица — в шрамах, вместо левого глаза провалилась пустая глазница, криво затянутая повязкой, левую ногу от колена заменял самый дешевый допотопный протез, не механика, не бионика, просто кусок металла в оболочке из пластика.

— Марек?

Он шагнул через порог. Она отступила — машинально, не успев подумать.

— Сюрприз, — сказал он. Улыбка была той же. Голос — другим. Жестче. Злее. — Не ждала?

— Что тебе нужно?

— Жить где-то надо. Империя, — он сплюнул прямо на пол, — меня выкинула. Ветеранского статуса не дали, протез не положен, лечение не оплачено. А я, между прочим, из-за них…

— Это не моя проблема.

Он шагнул еще ближе. Она уперлась спиной в стену.

— Теперь — твоя. Я никуда отсюда не уйду. Разве что в гробу, ясно?

Она попыталась вызвать охрану, но он выбил комлинк из ее руки и наступил на него протезом.

— Я сказал, что никуда не уйду, — повторил он. — И ты ничего с этим не сделаешь.

Он увидел Кая на следующее утро. Тот вылетел из своей комнаты — сонный, растрепанный, в мохнатой, как шерсть вуки, пижаме — и оцепенел, наткнувшись взглядом на незнакомца.

— Это что? — хмыкнул Марек. — Мой, что ли?

— Нет, — процедила сквозь зубы Энжи. — Не твой.

— Ага. Как же.

Он прожил у них полтора месяца.

За полтора месяца Энжи узнала, что такое замирать от звука шагов в коридоре. Не спать по нескольку суток. Считать синяки и прикидывать, какие можно объяснить, а какие — нет. Много раз она хотела кому-то рассказать — отцу, работавшим вместе с ней ученым, бывшим коллегам Лайама, хоть кому-нибудь, — но не знала, с чего начать, и боялась, что все станет еще хуже.

Он пытался заставить Кая называть его папой. «Кто я? — орал он, колотя кулаком по столу. — Ну-ка говори! Кто я? Говори: па-па! Ты что, глухой? Па-па!»

Кай замолчал — совсем. Врачи сказали: «Психогенный мутизм». Марек сказал: «Притворяется, сопляк. Хочет внимания». В какой-то момент Энжи обнаружила Кая на полу — он раскачивался, обхватив голову, точно как когда-то Лайам, и повторял по слогам на манер дроида: «Па-па. Па-па». Его госпитализировали.

На следующий день Марек сказал:

— Эта твоя работа… Камера эта… Она же выращивает всякое, да? Ну так вырасти мне ногу. И глаз.

— Камера не готова. Испытания только начались.

— Плевать. Ты же умная. Разберешься.

— Нет.

Он тяжело посмотрел на нее.

— Значит, так, — сказал он медленно. — Либо ты делаешь мне ногу. Либо я забираю пацана. Он мой, я кровь сравнил уже. И ты его больше не увидишь. Не сгодится в штурмовики — сгодится на удобрения.

Марек пришел вечером, когда в здании уже не было никого, кроме нее и медицинских дроидов.

— Ну ложись, — спокойно сказала Энжи и показала ему на платформу.

Подкатились дроиды.

— Это доброволец, — заявила она. Голос звучал ровно, почти буднично. — Он вызвался участвовать в испытаниях. Оформите все и поместите его внутрь.

Дроиды записали стандартное видеосогласие подопытного, раздели Марека, отсоединили протез, установили катетеры, взяли образцы крови — и задвинули плаформу. Среда стала поступать в камеру, уровень поднимался все выше и выше. Когда Марека накрыло с головой, он запаниковал, заметался, задержал дыхание и стал беззвучно колотить ладонью по стеклу изнутри. Энжи не реагировала. В конце концов он вдохнул, среда заполнила легкие, он дернулся, задышал и угомонился.

Энжи подошла к панели управления.

«На первоначальных этапах, — писал Лайам, — воздействие среды должно быть незначительным. Повышать интенсивность необходимо крайне постепенно». Она выставила все настройки на максимум.

Он провел в камере восемь недель.

Она приходила каждый день. Смотрела через стекло, как среда делает свое дело. Культя ноги сначала покрылась новой тканью, потом стала удлиняться — медленно, но очень заметно. Глазница перестала быть пустой: сначала появилось что-то бесформенное, потом — оформленное, потом — глаз.

Тело восстанавливалось.

На третьей неделе он перестал двигаться. На пятой — реагировать на внешние раздражители. Датчики фиксировали мозговую активность — все меньше, все ровнее, все ближе к прямой линии.

Энжи записывала все. Каждый показатель, каждое изменение, каждую фазу. Это были данные. Это был эксперимент.

На шестой неделе он открыл глаза — оба, новый и старый — и улыбнулся. Улыбка была абсолютно пустой и бессмысленной.

Его идеальное тело извлекли из камеры в первый день девятой недели. Две ноги, два глаза, никаких шрамов, никаких следов. Тело могло ходить, есть, спать, испражняться. Тело выполняло базовые функции. Разума внутри тела не было.

Комиссия приехала сразу же после заявления Энжи. Изучила записи, осмотрела пациента, опросила всю команду. Энжи отвечала ровно и профессионально. Несчастный случай. Непредвиденная реакция на среду. Необходимая жертва во благо научных достижений Империи.

Вывод был стандартным: необратимое повреждение когнитивных функций, состояние, несовместимое с продуктивным существованием, рекомендована эвтаназия.

Он улыбался до самого конца, до последнего мига — все той же пустой, страшной, счастливой улыбкой.

— Папа больше не придет, — сказала Энжи Каю. — Никогда.

Вторую камеру построили быстро. Учли дефекты, перенастроили среду, добавили ограничители на ментальное воздействие. Испытания на заключенных и бывших солдатах дали прекрасные результаты: регенерация тканей, стабилизация психики, смягчение травматических воспоминаний, нормализация сна.

Ни одного дня, ни одной минуты, ни одной секунды Энжи не чувствовала себя виноватой.

Она рассказывала подробно, монотонно, без пауз и интонаций. Про женщину на голодиске, потом про Марека — прошлого и нынешнего. Кай к тому времени уже успокоился и уснул — Энжи уложила его и вернулась. Энакин сидел, сцепив руки перед собой, и слушал. Не перебивал, не задавал вопросов, просто — слушал.

Когда она закончила, он молчал еще минуты три. Потом поднял на нее взгляд:

— Значит, ты тоже.

— Да, — сказала она. — Я тоже.

Он кивнул, потянулся через стол и накрыл ее ладонь своей. Спросил:

— И сейчас он все еще там?

— Да. Там.

— Хм… В каком звании он был? Где служил?

Энжи пожала плечами:

— Я не знаю. Это не имело значения.

Энакин встал, подошел к окну. Он не увидел Марека днем, когда тот так перепугал Кая. Сейчас не увидел бы тем более, уже почти стемнело.

— Ветер, значит, приносит… Самых страшных и нежелательных. Судя по всему, мне теперь следует ожидать явления Императора? — В его голосе была усмешка, от которой у Энжи по спине пробежала волна холода. — Не сказал бы, что успел соскучиться.

Она не знала, что ответить.

Марек не уходил.

Он стоял на равнине — сутки за сутками, час за часом, в любую погоду. Не приближался к дому, не пытался что-то сказать или сделать. Просто смотрел.

Кай перестал его замечать на третий день.

— Мам, — сказал он за завтраком, болтая ложкой в банке с кашей, — я его не чувствую. Он не настоящий.

— Что значит — не настоящий?

— Ну... — Кай задумался. — Он как картинка. Или эхо. У него внутри ничего нет. Пустой. Нечего ловить.

Энжи это не успокоило. Наоборот. На пятый день она не выдержала.

— Я схожу, — сказала она Энакину. — Поговорю с ним.

— Ты уверена?

— Нет. Но я должна понять, что это такое.

— Я буду рядом.

Энакин взял меч и вышел вместе с ней. Она подумала, что меч тут вряд ли поможет, но все равно так было спокойнее.

Ветер припечатывал к лицу первые снежинки. Песок скрипел под ногами, и с каждым шагом фигура впереди становилась четче. Когда до Марека осталось метров пять, Энжи остановилась.

Он выглядел таким, каким был до камеры: шрамы, пустая глазница, примитивный протез. Мягкая, тошнотворная улыбка.

— Привет, — сказал он. — Что, опять не ждала?

— Чего ты хочешь?

— Поговорить. А разве ты не хочешь поговорить со мной, детка?

— Ты умер.

— Очевидно. — Он развел руками. — Забавно, правда?

— Ты не существуешь. Мой сын не чувствует тебя.

— Получше убеждай себя, да-да. Твой сын... — Его лицо исказила непонятная гримаса. — Мой сын. Ты забыла?

— Он не твой. Чего тебе надо?

— Я был отличным парнем, Энжи. До того, как война меня покалечила. Тебе все нравилось, я помню. Я точно был отличным парнем. А ты меня прикончила, сука.

— Уходи.

— Разбежалась. — Он снова улыбнулся. — Ветер решит, когда мне уходить. А пока смотри. Любуйся. Ты вот с тем хмырем теперь? Долговязый какой-то. И тряпки на нем… джедайские, что ли? Ты предала Империю и спуталась с джедаем? Ну ты даешь, Энжи! — Он захохотал. — Даже для тебя перебор! Хотя Империи поделом. В жопу ее, эту Империю. Хуже Империи только ты, детка!

Она развернулась и пошла обратно. Он не сдвинулся с места, но продолжал выкрикивать ругательства и проклятия ей в спину до тех пор, пока она могла слышать. Потом ветер заглушил его голос.

Энжи стала приходить к нему каждый день, уже одна. Энакин возражал, но она настояла, сказала, что все под контролем и она понимает, что делает. Но она не понимала. Может быть, надеялась, что найдет какое-то специальное слово — и Марек исчезнет, что она каким-то образом сможет его прогнать. Может быть — что он сам скажет, откуда взялся, объяснит ей правила этого места. Может — просто не могла остановиться.

Он только ругался и обвинял. По кругу, раз за разом, одно и то же. «Как запись на голодиске», — думала Энжи. Но порядок слов и реплик, жесты, паузы были все-таки разными. Он отвечал ей, реагировал на ее присутствие. Он, увы, был не голограммой.

Однажды Кай прибежал к ней туда — выскочил из дома, пронесся через равнину.

— Мама! — крикнул он. — Ты долго!

Что-то изменилось в лице Марека, что-то новое появилось там. Жадность. Голод.

— Эй, пацан. Ты же знаешь, кто я?

Кай посмотрел на него — спокойно, без страха.

— Ты папа, — сказал он. — Плохой папа.

— Я твой отец, Кай. — Марек издевательски хмыкнул. — Ты знаешь, что твоя мама со мной сделала?

Кай наклонил голову, помолчал, а потом ответил с незнакомым металлом в голосе:

— Конечно знаю. Мама тогда очень громко думала.

Марек перевел тяжелый взгляд на Энжи.

— Громко думала, ишь ты, — повторил он. — И что же она думала?

— Что она бы снова это сделала, — сказал Кай. — И что ей тебя не жалко. — Он взял Энжи за руку. — Пойдем домой, мам. Он скучный.

На следующий день она пришла снова.

Марек был беспокойным, озирался по сторонам, как будто искал кого-то взглядом.

— Кая ждешь? — спросила она. — Он к тебе больше и близко не подойдет. Я запретила.

— Ничего, — огрызнулся он. — Переживу. Нужен мне твой Кай как шагоходу пятая нога.

Он судорожно огляделся снова. Энжи подняла бровь:

— Ты чего-то боишься, Марек.

— Я? Боюсь? — Он засмеялся, но смех был нервным, рваным.

— Тогда почему так дергаешься?

Он не ответил.

В тот день Энакин сказал ей:

— Перестань. Перестань это делать. Он тебя затягивает, он тебя искажает. Не приближайся к нему больше. Он все равно скоро уйдет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Это был странный разговор, у Энакина был странный голос, но что тут вообще не было странным? Она не придала еще нескольким странным кускам реальности особого значения. И потом — это был ее призрак, или кто он там. Ее собственный. Она сама разберется, как с ним взаимодействовать.

В следующий раз… Когда он случился? Энжи никак не могла сориентироваться, сколько прошло времени после ее предыдущего похода — час? Сутки? Неделя? Со временем что-то происходило, оно западало, ломалось на фрагменты, разваливалось в руках. Так вот… в следующий раз Марек был на том же месте, но выглядел значительно хуже. Если призраки могут болеть, он выглядел больным.

— Не может быть, — бормотал он, не глядя на нее. — Он? Откуда он-то здесь?

— Кто — он?

— Отвали, — сказал Марек. — Не до тебя мне. Пошла ты.

Развернулся — резко, как солдат на плацу, — и двинулся прочь. Через десять шагов его фигура начала бледнеть. Через двадцать — исчезла вовсе.

Он больше не появлялся.

Примерно сутки еще Энжи была в ступоре. Время постепенно выправлялось, выравнивалось, выстраивалось снова в непрерывную линию. Кай постоянно крутился рядом, смотрел с тревогой, иногда подходил и прижимался к ней, Энжи обнимала его тоже, но замечала это только краем сознания. Потом она вдруг очнулась. Включилась, будто кнопку нажали. В растерянности оглядела комнату.

— Мама! — Кай аж подпрыгнул. — Ну хотя бы ты вернулась наконец!

И заплакал.

Она подхватила его на руки:

— Малыш, ну ты что? Что случилось, мой хороший?

И ее накрыл ужас. Она поняла, что не помнит, как именно Кай провел последние несколько дней. Что он делал. Где был. Когда она его кормила — и кормила ли. Укладывала ли спать. Говорила ли с ним. И буквально тут же Энжи осознала и еще одну вещь: про Энакина она тоже не помнит ничего. Как будто последние дни его просто не было. Вообще. Совсем. «Хотя бы ты вернулась», — сказал Кай. До нее только сейчас дошел смысл его слов.

Кай размазывал слезы по лицу и всхлипывал.

— Ты меня как будто не узнавала! В тебе все перепуталось и грохотало… Один шум, шум, шум… А Эни… он сначала пытался с тобой разговаривать… ему было страшно за тебя… и за… нас всех… и непонятно… и грустно... и тревожно… А потом я стал хуже его видеть. Он думал, думал о чем-то, но все расплывалось… А потом… стало совсем не видно. Как будто он ушел… или спрятался… закрылся. Я его не чувствую больше… как… как того… Как будто он тоже… не настоящий. Он здесь, но не здесь… Мама… — Кай уткнулся ей в плечо.

Энжи прижала сына к себе еще крепче — и прямо так, с ним на руках, вышла из комнаты. Энакин стоял у окна и смотрел — туда, в сторону равнины. Когда он медленно обернулся, она не узнала взгляда. Не желтые глаза ситха, нет. Нет. Просто — другие.

Она спустила Кая на пол, подошла ближе. Протянула руки.

— Энакин…

Он отрицательно покачал головой и вышел из дома. Снаружи лежал снег, ветер подбрасывал и кружил в воздухе белые хлопья, из-за них казалось, что равнины больше нет. По крайней мере если смотреть из окна. Два теплых мужских комбинезона, которые Энжи привезла с Кетоса-II, — полегче и для сильных морозов — остались висеть у входной двери в прихожей.

Энжи сказала Каю: «Жди здесь!» — потом втряхнула себя в комбинезон, зашнуровала ботинки. Это было неудобно, руки дрожали. Идти по снегу было тоже неудобно, ноги все время проваливались. Белые хлопья залетали в глаза, прилипали к ресницам, мешали смотреть. Но в конце концов она подошла достаточно близко.

Энакин стоял посреди равнины, посреди метели — в одних «джедайских тряпках», тонкий коричневый плащ, серая роба. Он говорил с кем-то, кого она не могла увидеть. Что-то доказывал, кому-то возражал. Жестикулировал. Зимний ветер кого-то принес и ему.

Она вернулась в дом. Вмешиваться сейчас было опасно и бессмысленно.

Когда Энакин пришел — спустя час или полтора, — он сел за стол и замер. Застыл. «Ледяной, — подумала Энжи. — Заледеневший».

Она поставила перед ним кружку с горячим отваром, но он не шелохнулся. Она осторожно стала снимать с него промокший, задубевший на морозе плащ. Возражений не последовало, он поддался, тогда, осмелев, она принесла из комнаты меховую накидку, набросила ему на плечи, замотала, укутала, обняла, как будто хотела усилить мех и собственным теплом тоже. Энакин молчал. Через некоторое время его накрыла дрожь, тело вновь обретало способность что-то чувствовать.

— Я здесь, — прошептала Энжи ему на ухо. Он дернулся, но не отстранился. — Дыши. Ты помнишь? Дыши.

Она прикоснулась губами к его затылку. В волосы ему тоже набился снег, который теперь таял, волосы были влажными и холодными.

Отпустило Энакина через два часа. Он разговаривал, отвечал на вопросы, даже пытался шутить. Они втроем поужинали, чего, кажется, не случалось ни разу после ее возвращения с Кетоса-II. Когда Энжи укладывала Кая (который все время цеплялся за нее, как будто боялся, что вместо мамы опять останется только внутренний шум), она спросила:

— Малыш… Эни вернулся? Ты его чувствуешь?

— Нет. — Кай прикусил губу, шмыгнул носом и повторил: — Нет.

На следующий день Энакин снова подошел к окну и стал всматриваться в мельтешение снега. Энжи вздохнула:

— Я знаю, что мне тебя не остановить. Ты же не смог остановить меня… Но ты оденешься нормально, прежде чем пойдешь туда. Хорошо?

Он кивнул и стал натягивать комбинезон.

— Это Палпатин? — спросила Энжи. — Это он к тебе заявился? Что ему от тебя нужно?

«Конечно, это Палпатин, — подумала она. — От него-то Марек и драпанул, как только Его Дохлое Величество на горизонте замаячило. А какой смелый был: в жопу, мол, Империю, хуже только ты, детка… Мертвяки мертвяками, а субординацию помнят…»

Энакин не ответил. Застегнул комбинезон, натянул капюшон и вышел в снег.

Вернулся он только к ночи, Кай уже спал.

Энжи согрела отвар, не глядя откупорила жестянку с какой-то едой из рационов, села напротив.

— Кто к тебе пришел? — спросила она снова. — Впрочем, я знаю кто. Что он с тобой делает?

Он не притронулся к ужину, долго смотрел в стену. Потом сказал:

— Нет. Это не Палпатин.

— А кто?

— Никто. Никого там нет. Никто не пришел. Я просто думаю. Вспоминаю.

— Я не слепая, Энакин. — Она больше не могла сдерживаться. — Я видела, как ты стоишь там. Видела, что ты разговариваешь с кем-то. Я рассказала тебе все. Ты знаешь, что со мной происходило от всего этого, ты видел, как устроены дела на этой проклятой планете. Почему ты мне врешь?

Он резко встал — стул скрипнул по полу. Повернулся.

— Не смей, — сказал он жестко. — Ты не забыла, с кем говоришь?

Она вздрогнула, но не отступила. Не отвела взгляд. Встала тоже.

— Прошу прощения, милорд, — сказала она медленно и сухо, чеканя каждое слово. — Больше не повторится.

Несколько секунд они стояли так — друг напротив друга, в звенящей тишине. Потом что-то в его лице сломалось. Или, наоборот, починилось, она не поняла. Металл ушел, холод ушел. Человек вернулся.

— Энжи, — прохрипел он тихо. — Прости. Прости меня. Энжи, прости меня.

То же самое он твердил по кругу в своих кошмарах, только имя там было другим. Она слышала это множество раз. Она знала это наизусть.

Он обошел стол, шагнул к ней, обнял — неловко, неуклюже.

— Не смей снова умирать, — сказала она. — Ты не служишь никому. Ты не принадлежишь никому. Что бы он там тебе опять ни наплел. Ты не его раб. Ты Энакин Скайуокер. Слышишь? Не смей снова умирать, Энакин Скайуокер. Я тебе не позволю. Я знаю, как это делается.

Дни, наступившие после, сливались друг с другом — Энжи считала их по жестянкам от ежедневных рационов. Когда накапливалось пятнадцать штук, она складывала одну в другую и поднималась на корабль, где прессовальный аппарат превращал их в небольшой металлический кубик. Один кубик ― прошло пять дней. Два — уже десять. Скоро будет третий…

Это был единственный надежный ориентир. Остальное расплывалось. Энакин уходил — возвращался — уходил — возвращался — уходил. Иногда он оживал: отвечал на вопросы, чинил то, что барахлило (в доме все время что-то барахлило), сетовал на зиму, которая никак не закончится. Иногда — молча смотрел в одну точку, и Энжи понимала, что прямо сейчас, вот в эту секунду, в каждую из секунд, он удерживает себя от чего-то колоссальным усилием воли.

Иногда ей казалось, что он не ощущает собственного тела, не помнит, что оно есть. Она контролировала: чтобы не ушел опять на мороз в легкой одежде. Чтобы поел — пусть и машинально, явно не чувствуя никакого вкуса. Чтобы ночью лег в кровать. Энжи не знала, спал ли он, или, может, просто лежал без движения с закрытыми глазами. Кошмаров у него не было — или они были настолько глубоко, что не пробивались наружу и не проявляли себя. Она обнимала, разговаривала, гладила спутанные волосы, но ее нежность, ее беспокойство и участие словно проваливались в бездонную яму, не встречая ни сопротивления, ни ответа.

Быт стал для Энжи якорем — единственным, который у нее остался. Рассчитать расход продуктов и топлива на пять дней. Проверить водяные фильтры. Заклеить щель в окне, которую снова разворотило. Рассказать Каю на ночь добрую историю. Убрать в доме. Если она перестанет это делать, их убьют не призраки, а холод, голод и тоска. Слишком банально и глупо, чтобы допустить такое. К тому же ее собственный призрак сбежал, она была свободна. А значит — именно на ней была ответственность удерживать их крошечный покосившийся мирок от окончательного распада. Порой она просто придумывала себе занятия, если не было реальной работы. Помогало ли это хоть как-то покосившемуся мирку — не знал никто.

— Мам, — сказал Кай однажды вечером. — Я кое-что слышу. Немножко.

Она замерла.

— Что ты слышишь?

— Эни. Совсем тихо. Как будто... — Кай нахмурился. — Как будто он где-то далеко… Как будто его голос просто… доносится… прорывается… откуда-то.

— И что там, малыш?

— Ему плохо, мам, — сказал Кай просто. — Тот человек, который к нему пришел, — он что-то делает. Эни от него как будто... — Кай пошевелил пальцами в воздухе, изображая что-то рассыпающееся. — Выветривается.

— Кай, а кто к нему пришел — ты можешь понять?

— Не-а. Только то, что он страшный. Очень-очень страшный.

Она снова попыталась пробиться к Энакину.

— Расскажи мне… Пожалуйста. Ну хоть что-то. Намекни. Как тебе помочь? Что мне сделать?

Он покачал головой и посмотрел на нее так, что впору было бросить все попытки, отступить.

Она не отступала. Ставила перед ним еду, стаскивала с каменных плеч заметенный снегом комбинезон, укрывала, говорила что-то, просто сидела рядом. Она ждала. Не отпускала его руку — как обещала.

Кай влетел в кухню, не раздевшись и не разувшись, когда Энжи в пятый раз сортировала запасы медикаментов. За ним протянулась дорожка следов из грязного, смешанного с песком снега.

— Мама! — Он задыхался, как будто долго бежал. — Я понял! Я почувствовал! Увидел! Эни слишком ярко его представил — и я увидел! Я понял, кто пришел к Эни!

Она отложила упаковку с антисептиком.

— Кто?

— Он его так боится — а это даже не человек!

— Не человек?

Энжи вспомнила изображения Императора и репортажи, где его показывали. Пожалуй, его действительно только с большой натяжкой можно было бы назвать человеком.

— Нет! Это... — Кай забуксовал, задумался. — Это, кажется, дроид. Или... Не знаю что. Черный весь. Лицо из металла. И плащ до земли. И сапоги, мам, ты бы видела, вооот такие, — он показал руками, — огромные. И так странно дышит, как будто воздушную трубу пробило. Разве дроиды могут дышать?

Энжи внутренне сжалась.

— Как воздушную трубу пробило… — повторила она.

— Ага. Тух-тух, тух-тух. Я таких никогда не видел. Может, это какой-то старый дроид? Военный?

Энжи закрыла глаза.

— Мам? Ты чего? — Кай потянул ее за рукав.

Ну конечно. Конечно это не Палпатин.

— Ничего, малыш. Ничего. Очень хорошо, что ты мне рассказал.

— А кто это? Ты знаешь?

— Знаю, — сказала она. — Да. Знаю.

К Энакину Скайуокеру пришел Дарт Вейдер. Самый страшный. Самый нежелательный. Двадцать с лишним лет тьмы, вставшие на заснеженной равнине.

— Мам, — сказал Кай, — и еще… У Эни внутри тоже шум и грохот. Как было у тебя, когда ты меня не узнавала. Но еще там...

— Что там еще, малыш?

Кай поежился и сглотнул.

— Там огонь. Эни как будто горит. Внутри. И не может выбраться из огня. И очень боится, что…

— Ну?

— Что огонь выберется из него, — сказал Кай тихо.

Энжи вышла из комнаты, прикрыла дверь и прислонилась к стене.

«Он не чувствует холода, — подумала она. — Да. На Мустафаре не бывает холодно».

На следующее утро, когда Энакин направился к двери, она сказала:

— Сегодня я пойду с тобой.

Он остановился. Обернулся, посмотрел на нее с какой-то обреченной усталостью:

— Зачем?

— Затем.

Он не стал спорить. Может быть, у него просто не осталось сил спорить.

Они шли по равнине, пока Энакин не остановился. Энжи встала рядом и проследила за направлением его взгляда. Взгляд тут же погас, стал отстраненным и тусклым, отключился. То, к чему они пришли, продолжило свою работу.

— Я вас не вижу, но это ничего, — крикнула она туда, в метель и пустоту. — Вы-то меня видите и слышите. Если все, что я знаю про лорда Вейдера, — правда, то очень скоро я начну вас бесить. Так что ничего, покажетесь и мне, никуда не денетесь! А иначе вы не Вейдер, а так, бред на ветру.

Энжи чувствовала, как распаляет сама себя. Когда-то отец грубо вытолкал (в общем-то, чуть не спустил с лестницы) непонятных людей, пришедших к нему со словами «У девочки есть дар, ее надо обучать». Отец сказал: «Хватит с меня одного урода! Эта пусть растет нормальной!» Моффу Дереку Крайтону противоречить не посмели, Энжи оставили в покое. И она была благодарна за это. Сила, которую она не любила и толком не умела использовать, в критические моменты являлась сама собой и выстраивала из Энжи что-то другое, собирала ее заново по каким-то неизвестным законам и образцам. И сейчас был именно такой момент.

Энакин никак не реагировал на происходящее, он снова был не здесь и не сейчас. Он не шевелился, не моргал, кажется, даже почти не дышал.

— Знаете, почему сбежал Марек? — крикнула она. — Он даже мертвый вас боится. Удобно, когда все боятся, да? Когда можно так разозлиться, что боль исчезнет? Только она не исчезла! Лайам все равно ее увидел. Это его сломало, да. Но он не боялся. Никогда не боялся.

Энжи подхватило потоком слов. Все, что она никогда не позволяла себе сформулировать даже в мыслях, сейчас складывалось и летело само, без усилий и разрешений.

— Вы отобрали у меня брата. Вы мой главный призрак, милорд! Всегда им были. Вы главная тень над моей жизнью. Не Марек, тот просто ублюдок и поплатился за это. А вы. Но я не боюсь. И его, — она кивнула в сторону Энакина, — вы не отберете. Ни у меня, ни у него самого. Вы не сможете сжечь его еще раз, чтобы появиться еще раз. Знаете почему? Потому что вас больше нет. Вас нет, милорд. Я вижу равнину, вижу снег, а Дарта Вейдера я не вижу. Вы просто… прошлое. Самое страшное, самое нежелательное. Больное. Но — прошлое.

И тогда она увидела. Достала-таки…

Он шагнул к ней из метели — черный, лицо из металла, плащ до земли. И сапоги воооот такие. Тух-тух, тух-тух, как воздушную трубу пробило.

Вейдер активировал меч. Красный, разумеется. Какой же еще. Она сразу же услышала, что рядом с ней Энакин сделал то же самое. По снегу метнулись знакомые фиолетовые отблески. Очнулся. Выбрался.

— Энжи! Ты что творишь? Отойди! Уйди отсюда немедленно! Это моя история!

— Вот именно, — сказала она. — Твоя история.

И вдруг, неожиданно для себя самой, она сделала шаг вперед — туда, навстречу чудовищу, к собственному отражению в линзах шлема, к свистящим, воспаленным звукам в респираторе. Потом еще шаг, и еще, и еще, пока не подошла совсем вплотную.

— Я здесь, — сказала Энжи, глядя в пустые глаза черной маски. — Дыши. Дыши.

И тогда ветер стих.

Энжи редко включала головизор — развлекательные программы ее не интересовали, новости всегда были одни и те же (война, деньги, война, война, деньги, деньги), а ничего больше, сколько она себя помнила, там не показывали. Но иногда, когда голова после рабочего дня совсем перегружалась, фоновый бубнеж про бюджет сектора и очередные бои с повстанцами позволял переключиться хоть на что-то другое. В тот вечер было так же. Только в какой-то момент бубнящий голос запнулся, тон его изменился. Энжи подняла голову. Вместо инфодроида возник живой диктор, и он был бледным и заикающимся, а за спиной у него бегали люди с датападами и бумажками.

— ...по имеющимся данным, повстанческие силы вероломно атаковали и уничтожили строящийся гражданский объект Империи в системе Эндор. Количество погибших и пропавших без вести составляет около пятисот тысяч человек. О судьбе находившегося на месте событий Его Величества императора Палпатина нет достоверных сведений, личная охрана не может связаться с ним более шести часов. Предположительно, главнокомандующий лорд Вейдер был тяжело ранен и захвачен в плен повстанцами, жив ли он на данный момент — также неизвестно. Мы будем держать вас в курсе событий.

Диктор сглотнул, посмотрел куда-то за камеру — видимо, ожидая подсказки. Подсказка пришла, и он продолжил дрожащим голосом:

— Убедительно просим всех не поддаваться панике, сохранять спокойствие, выполнять свои обязанности и помнить: Империя несокрушима.

Дальше пошло музыкальное шоу.

Энжи выключила головизор, медленно положила пульт и несколько минут смотрела на пустой экран. Потом снова взяла пульт, перешла на защищенную частоту и набрала код отца.

Он ответил после пятого или шестого сигнала. Его лицо было жестким, собранным, непроницаемым — как и всегда, впрочем. Позади угадывалось движение — кабинет, люди, мигающие дисплеи. У него тоже был нелегкий вечер.

— Энжи, ты не вовремя. Говори.

— Отец, что произошло?

— То, что ты слышала в новостях.

— Мне нужна реальная информация.

— Мне тоже. — В его голосе скользнуло раздражение. — Ни у кого сейчас ее нет. Связь с Эндором потеряна. Флот в хаосе. Половина командования исчезла. Другая половина делает вид, что все прекрасно. Если Палпатин мертв — а я полагаю, что он мертв, — мы узнаем об этом в последнюю очередь, потому что никто не решится произнести это вслух. Что тебе нужно, Энжи? У меня мало времени.

— Мне нужны две вещи.

— Слушаю.

— Я никогда ничего не просила, отец. — Она старалась говорить спокойно и коротко, другого языка мофф Крайтон не понимал и не признавал. — Но сейчас прошу.

Он смотрел на нее — цепко и внимательно. (Энжи никогда не знала, любил ли отец ее. Любил ли он хоть кого-нибудь. Она не понимала даже, что сама испытывает по отношению к отцу, но ей точно было за что быть ему благодарной. Да, чаще всего он делал добро и решал проблемы своих детей, только чтобы отвязаться от них. Чтобы их трудности и неправильные решения не отвлекали от работы и не затрагивали его собственных положения и репутации. Но все же — делал и решал.)

— Первое. Мне нужен канал связи с Люком Скайуокером. Который не отследят и не прослушают.

Лицо на экране не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но пауза была на секунду длиннее, чем следовало бы.

— Скайуокером, — повторил отец.

— Да. Мне нужно с ним поговорить.

— Зачем?

— Ты знаешь зачем. Думаю, именно он сейчас контролирует ситуацию вокруг… пленного.

Отец знал про камеру — в общих чертах. Он финансировал часть исследований, сначала когда Лайам еще был жив, а потом когда Энжи начинала работу с чертежами. Перечислял крупные суммы и никогда ни о чем не спрашивал.

— Второе, — продолжила она. — Коридор. Мой корабль плюс малый научный транспортник. Безопасный перелет в сторону Чандрилы. Через сектора, которые контролирует Империя, до условной границы с территориями Альянса.

— Это все?

— Все.

Минуту или больше он молчал, глядя на нее в упор.

— У меня есть условие, — сказал он наконец.

— Какое?

— Кай останется у меня.

— Нет.

— Энжи.

— Нет. Кай летит со мной. Кай всегда со мной.

— Ты летишь к повстанцам. С камерой для Дарта Вейдера. В разгар войны. В момент всеобщего хаоса. С ребенком на борту.

— Я летаю с ребенком на борту почти каждый день, отец.

— Это другое.

— Он летит со мной. Это не обсуждается.

Мофф Крайтон смотрел на нее еще несколько секунд. Потом сказал:

— Тогда нет. Ни канала связи, ни коридора. Справляйся сама.

Экран погас.

Энжи стояла посреди комнаты и лихорадочно прикидывала варианты. Все, что у нее было на данный момент, — камера и команда ученых. Камера никуда не денется, ее, к счастью, успели доделать полностью. Будет ли команда ученых через час?

Рабочий день давно кончился, люди уже дома, с семьями, наверное, тоже смотрят новости, напуганы, растеряны.

Она вызвала всех. Объявила экстренный общий сбор в главной лаборатории, через тридцать минут. Срочно.

Двадцать три специалиста — биохимики, техники, кибернетики, инженеры. Энжи отбирала и нанимала их сама, лично. Люди, которые верили ей безоговорочно. Которые построили вместе с ней три камеры. Которые знали, на что способна эта технология, — но не знали, для кого она была создана и почему.

Она рассказала им все: про Лайама, про Брентаал-IV, про боль одного человека и одержимость другого. Про камеру, которая была спроектирована для конкретного пациента.

Когда Энжи закончила, в лаборатории стало тихо. Очень тихо.

— Дарт Вейдер? — произнес кто-то. — Он же… ну… Это же… Ох, сарлачий потрох…

— Мне нужно доставить новую камеру на Чандрилу, — сказала Энжи. — Если Вейдер еще жив, камера сможет выполнить свою изначальную задачу. Это то, ради чего жил и умер мой брат. Ради чего мы работали. Как минимум — это будет беспрецедентный эксперимент.

Она перевела дыхание.

— Я не зову никого с собой. Это опасно. Я не знаю, что там будет, — ни на Чандриле, ни по дороге. Я благодарю каждого из вас за все, что мы сделали вместе. Кто хочет уйти — уходите сейчас. Вам выплатят хорошую компенсацию за преждевременное закрытие проекта.

Тишина повисла снова.

Потом Лоран — старший техник, пожилой, медлительный, с вечной полуулыбкой на лице — встал и сказал:

— Ну… Камеру кто-то должен разобрать и снова собрать на месте. Я пойду с тобой, доктор Крайтон. Аппарат тонкий. А местные техники мне там насобирают…

Двое биохимиков, Кайл и Тробек, переглянулись — и остались на месте. Кибернетик Корри — молодая женщина, тихая, незаметная — кивнула. Один из инженеров, Чаффер, покачал головой, извинился, вышел. Энжи вспомнила: его жене через месяц рожать. За ним вышли еще трое. Потом она уже не считала, просто ждала, чем закончится.

В итоге остались семеро.

— Мне нужен защищенный канал связи с Люком Скайуокером, — сказала она. — Прямо сейчас. У кого есть идеи?

Лоран хмыкнул:

— Задачки у тебя, доктор… Ну, дай минут двадцать.

Ему потребовалось пятьдесят. Но канал был.

Люк Скайуокер не спал явно больше суток. Молодой. Светлые волосы, усталые глаза, глубокий порез на скуле, запечатанный наспех медицинским лазером.

— Кто вы? — спросил он. Не враждебно — настороженно.

— Доктор Энжи Крайтон. Я руководитель исследовательского центра на Брентаале. И я могу помочь находящемуся у вас… пациенту.

Она объясняла и рассказывала. Люк смотрел сквозь помехи связи, слушал. Все время что-то менялось в его лице, было непривычно и даже немного неприятно наблюдать, как мимика делает совершенно прозрачным все, о чем он думает и что чувствует. Никакой эмпатии не нужно.

— Какова вероятность успеха? — спросил он.

— Третью камеру не успели испытать на живых объектах. Расчеты и виртуальный анализ дают высочайшую вероятность, но гарантировать результат я все-таки не могу. Зато могу гарантировать, что без камеры шансов нет. Стандартная бакта-среда не справится. Я полагаю, вы уже это видите.

Люк дернулся. Она попала.

— Что вы хотите взамен? — спросил он. — Деньги? Амнистию? Что?

— Ничего. — Она помолчала. — Денег мне хватает, а амнистия нужна тем, кого есть за что судить. У меня здесь личная… научная заинтересованность. Мой брат погиб, не завершив проект. Я обещала ему завершить. Вот и все.

— Вы работали на Империю.

— Да. Как и еще миллиарды людей, которые живут в Империи.

Люк задумался.

— Господин Скайуокер, у нас мало времени, и оно стремительно уходит. Я готова вылететь немедленно. Со мной семь человек — специалисты, без которых камера не может быть развернута и настроена оперативно. И еще мой четырехлетний сын. Все, что мне нужно, — гарантии безопасности и условия для работы. Помещение, охрана, энергоснабжение. Три местных врача, имеющие опыт работы с бакта-средой. Две смены медицинских дроидов, по три в каждой. Все остальное я привезу.

— Энергоснабжение?

— Камера потребляет много.

Люк молчал.

— Если у вас есть сомнения, пусть ваши люди обыщут корабли, проверят оборудование, проверят меня и мою команду. Любые меры безопасности. Только не пугайте ребенка. Это единственное условие.

— Я свяжусь с вами утром, — сказал Люк. — Мне нужно... обсудить это...

— Утром, хорошо, — согласилась Энжи. — Я буду ждать.

Когда связь прервалась, она подумала: «Я все равно полечу. Даже если он не согласится. Я полечу туда все равно».

Утром — через четыре часа сорок минут — Люк вызвал ее.

— Он в стандартной бакта-камере. Состояние критическое. И ухудшается. Врачи говорят — вопрос нескольких дней.

— Я знаю.

— Галактический суд согласен вас принять и выслушать ваши предложения. Я... — Он запнулся. — Я приложил усилия.

— Спасибо за доверие, господин Скайуокер.

— Это не доверие. Пока еще нет. Вылетайте, доктор Энжи Крайтон. На границе сектора вас встретит корабль сопровождения.

Сборы заняли шесть часов.

Камеру разбирали, упаковывали, грузили на транспортник — старый научный кораблик, прикрепленный к их центру. Лоран командовал погрузкой, ругался сквозь зубы, проверял каждый контейнер. Энжи параллельно загружала на личный корабль все, что могло понадобиться. Все, что она могла унести. Все, что влезало. Она не знала, вернется ли сюда когда-нибудь.

Кай с интересом наблюдал за ее беготней.

— Мам, мы куда?

— Далеко, малыш. Надолго. Может быть — насовсем.

— А-а, — сказал он со значением. — Насовсем — это далеко.

Перед самым вылетом — трап уже поднимался — замигал экран связи. Отец. Она замерла, закрыла глаза, выдохнула. Потом приняла вызов.

Он выглядел старше, чем вчера. Или — она просто впервые заметила, как он постарел за последнее время.

— Не передумала, — сказал он.

— Нет.

— Конечно. Я знал.

Он сжал губы — кажется, она впервые в жизни видела это.

— Со Скайуокером ты связалась без моей помощи.

— Да.

— Ну разумеется. Прими коды для перелета. Сектора Альдрет, Тинемби и Бренна. Дальше уже нейтральная зона, там я бессилен.

Он нажал у себя кнопку на передатчике, корабль запросил прием. Энжи подтвердила.

— Отец...

— Еще одно, — перебил он. — Из всех архивов, биографических справок, статей и личных досье всех степеней секретности удалена информация о нашем с тобой родстве. А информация о моем родстве с твоим братом и без того давно вычищена. Этого разговора тоже не было.

Она молчала.

— Так что отца у тебя больше нет, — сказал мофф Крайтон. — Береги мальчишку, Энжи.

Экран погас. На этот раз — окончательно.

До Чандрилы они добрались за одиннадцать часов.

Транспортник с командой и оборудованием остался на орбите — Люк предупредил, что к посадке его допустят только после проверки. Кораблю Энжи после сканирования разрешили спуск.

— Кай, ты останешься за главного, хорошо?

Она еще никогда не оставляла его одного. Тем более на корабле. Всегда были няни, нанятые воспитатели, социальные дроиды.

— Ух! — просиял Кай. — За главного! Я буду командиром! Командир Крайтон!

— Да. Командир Крайтон, ваше задание — ждать меня, съесть обед из рациона и не ломиться в кабину, она заперта.

— Будет выполнено! А можно я еще переделаю игрушечного дроида, он заедает?

— Можно.

Люк ждал ее у трапа. Вживую он выглядел еще более измотанным, чем на экране.

— Доктор Крайтон?

— Да.

— Судья ждет. Идемте.

Они шли по узким коридорам здания суда. Энжи видела следы спешного переоборудования, наскоро прикрученные таблички, провода, тянущиеся вдоль стен. Новая Республика строила себя на ходу — из того, что было.

Разговор с судьей занял совсем немного времени. Ей показалось странным, что сперва судья долго расспрашивал о возможностях применения камеры к другим пациентам, видимо, у повстанцев было много нуждающихся в технологии регенерации. Энжи рассказала об испытаниях на добровольцах, о результатах, о побочных эффектах (тут судья отчего-то оживился и проявил сильный интерес).

Люк не проронил ни слова за все время этих переговоров. Но, когда судья дал предварительное согласие, радость на его лице проступила моментально. И очень открыто. «Он же джедай, — удивилась Энжи. — И столько эмоций. Как ему удается это совмещать?»

— Мы еще вернемся к обсуждению нюансов, — сказал судья. — Но вы, наверное, хотите взглянуть на пациента? Господин Скайуокер, пожалуйста, подождите нас здесь, суд пока что не утвердил ваш график посещений.

То, что Люка не допускают к отцу, тоже показалось ей странным, но она отложила эту мысль на потом.

Возле бакта-камеры Энжи оцепенела. За время испытаний она видела много инвалидов. Ампутантов, ослепших, оглохших, людей со шрамами, людей со следами ожогов, людей с незаживающими некрозными ранами. Такого она не видела никогда. Человек в бакта-камере был жив — без сознания, но жив. Энжи понятия не имела, как такое возможно.

— Это результат последней битвы? — спросила она.

Судья усмехнулся:

— О нет. Такой он давно. Столько лет, сколько нашему юному господину Скайуокеру. Просто скафандр его держал. А теперь перестал. Как раз — в результате последней битвы.

«Лайам… — подумала Энжи. — Ты же увидел вот это? Да? Или ты увидел еще что-то, не только это?»

— Что, сочувствуете ему? — странным голосом спросил судья.

— Невозможно не сочувствовать человеку в таком состоянии.

— Человеку… — Судья кашлянул. — Вам доводилось видеть Дарта Вейдера в деле, доктор Крайтон? В скафандре, в маске, во всей мощи Темной стороны Силы?

— Нет.

— Если бы вы столкнулись с ним лицом к лицу, вы бы не сочувствовали больше, девочка моя. Вы бы не захотели его лечить. Вы бы захотели, чтобы его боль не заканчивалась никогда. Никогда.

Ветер стих. Снежинки больше не метались в воздухе, просто медленно опускались на равнину.

Энжи стояла перед пустотой — там, где только что был Вейдер, теперь не было ничего. Она не поняла, как это случилось, не поняла, что именно случилось. Черная фигура не рассеялась, не рассыпалась на куски, не ушла прочь, как Марек. Просто перестала быть.

В наступившей тишине клинок меча в руке Энакина с неожиданно громким свистом ушел в рукоять. Энжи вздрогнула, повернулась. Несколько минут они молча смотрели друг на друга, не шевелясь. Потом Энакин сказал:

— Холодно.

— Что?

— Холодно здесь.

Она уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя глубокое дыхание под жесткой тканью комбинезона.

— Пойдем домой.

— Твой главный призрак, — сказал он тихо, ей в макушку. — Я твой главный призрак.

Она отстранилась, подняла взгляд.

— Не ты. — Она покачала головой. — У меня теперь есть доказательство. Абсолютное. От моего главного призрака Марек удирал, сверкая подошвами. А тебя он видел и не узнал. Сказал, мол, Энжи, ты совсем уже, с кем ты спуталась, ишь какой долговязый…

Энакин повторил с недоумением:

— Долговязый?

— Ага. В джедайских тряпках.

Энжи не поняла, кто засмеялся первым. Они смеялись, как ненормальные, дефектный материал, обнявшись, вцепившись друг в друга онемевшими руками, потом, кажется, она плакала, впрочем, не переставая смеяться, и чувствовала, что Энакин дрожит, что она сама дрожит, хотя это было странно, ветер стих, но холодно, почему так холодно, почему так смешно…

В конце концов она отдышалась и сказала снова:

— Пойдем домой, мы тут околеем. Да и Кай, наверное, уже стены грызет.

Кай не грыз стены, Кай прилип к окну и смотрел во все глаза. Когда они вошли, он бросился навстречу, повис на Энжи, перелез на Энакина, потом снова на Энжи. Будто проверял: оба? Оба — здесь? Взаправду?

Весь день они пытались вести себя обычно — и не могли. Что-то огромное произошло — и ни один из них не знал, как об этом говорить. Можно ли об этом говорить.

Вечером Кай, перед тем как отвернуться к стенке и засопеть, со значением посмотрел Энжи в глаза и сказал:

— Вот теперь да. Теперь Эни вернулся. Точно.

Она улыбнулась и кивнула:

— Да, точно. Теперь даже я это вижу.

Энакин стоял у темного окна. В последние недели он делал так очень часто, и Энжи напряглась. Но сейчас он стоял иначе, поза, осанка, взгляд — все было другим. Знакомым.

— Чего Вейдер хотел от тебя? — осторожно спросила она, не в силах больше избегать этого разговора. — Теперь ты можешь рассказать? Кай видел огонь… внутри тебя...

— Кай видит слишком многое. — Энакин нахмурился. — Иногда мне за него страшно.

— Мне тоже. Так чего он хотел?

Энакин помолчал, сел за стол, помолчал еще. Потом сказал:

— Так… Ну… Он пытался… выжечь все, где я помнил себя… не им. Все, что позволяло думать, что я — не только он. Каждое воспоминание, в котором было… — он запнулся, вздохнул, потом продолжил: — ...что-то хорошее. Из детства, из ученичества. Мать, гонки, Квай-Гон. Оби-Ван, да, пока мы не… Корабли… Время рядом с Падме — до… всего. Разные, ну… «агрессивные переговоры, которые ведут с использованием световых мечей». Я любил подраться… тогда…

Энжи хотелось сесть рядом, или сесть напротив, или обнять, или снова принести меховую накидку и укутать его плечи, или согреть отвар, или хоть что-нибудь сделать, она сама не знала что, только бы его лицо перестало быть таким же прозрачным и меняющимся, как лицо Люка, — сейчас они были невероятно похожи. Как будто она присутствовала при том, чего не имеет права видеть. Энжи стояла у окна, смотрела, слушала и боялась пошевелиться.

— Но все это… — Он сцепил руки. — Все это было слишком глубоко. Я годами это… убирал. Прятал от себя, чтобы не видеть. Под всем остальным. Он не добрался туда. А на поверхности было то, что…

И тут Энжи охнула — она поняла. И закончила за него:

— …то, что подсунула тебе камера. Ложная память, которая еще не успела рассеяться полностью.

— Да.

— И он это сжег.

— Да. И знаешь что? — Он поднял голову. Посмотрел на нее. — Мне легче. Теперь мне легче.

Через несколько дней ветер поднялся снова.

Энжи услышала его утром — привычный шершавый звук — и замерла на пороге с кружкой в руках. Сердце дернулось. Но воздух был другим — теплее, мягче. Снег таял. К полудню равнина из белой стала серой, потом бурой. Из-под снега клочками проступала земля — темная и мокрая. Еще через два дня из земли вылезло что-то зеленое — робкое и непрочное, как первое слово после долгого молчания.

Кай носился по равнине, измазавшись в грязи с головы до ног, и пребывал в полном восторге. Энакин смотрел на него, стоя на крыльце, — и Энжи казалось, что снег сходит и с него тоже.

Ветер дул. Но он больше не приносил людей.

— Мы могли просто улететь отсюда, — сказал Энакин однажды, глядя на равнину. — Когда все началось. Почему мы не улетели?

Энжи подумала: «А ведь и правда. Мы могли сесть в корабль и улететь».

— Нельзя бежать, — сказала она. — Так что нет, не могли.

Он посмотрел на нее и медленно кивнул.

На следующий день Энжи хотела выйти и позвать Энакина и Кая обедать, но еще из прихожей поняла, что они сидят рядом на крыльце и разговаривают. Подслушивать она не собиралась, это вышло случайно.

— Скажи мне… — Голос Энакина звучал так, как будто от одного неверного слова все взлетело бы на воздух. — Кай. Скажи мне, только честно… Тебе сильно плохо, когда… я где-то рядом? У меня внутри много всякого… неприятного.

— Ну... — Кай задумался. — Раньше у тебя внутри все было хуже. Сейчас нормально. Стало меньше шуметь. Эни… Ты боишься, что я сойду с ума, как мой дядя? Вот и мама этого боится почему-то.

Энжи за дверью дернулась. Похоже, Энакин тоже.

— Ты знаешь про дядю?

— Ну да. Знаю, конечно!

— Откуда?

— Ну... Мама всегда про него очень громко думала. Дядя Лайам забирал в себя. А я просто вижу. Когда громко думают. Это другое, это не больно.

Энжи уперлась в стенку лбом и зажмурилась. Когда громко думают. Не эмпат — телепат. Не эмпат, нет. Это другое. Тоже трудное, но другое.

— Мама, выходи оттуда, я тебя слышу! — крикнул Кай. — А какая разница — эмпат или телепат? Я думал, это одно и то же.

Рынок на Кетосе-II не изменился: пыль, толкотня, бесконечные ряды. Энжи уже знала, где искать все, что ей нужно: рационы, топливо, батареи, какие-то детали и разъемы для корабельных приборов (Энакин выдал ей список).

У главного входа торчала стойка с голоэкраном — большим, мутноватым, явно давно списанным из какой-то более приличной локации. Информационная служба сектора: бегущая строка внизу, что-то вроде инфодроида над ней, пачка листовок на прилавке рядом — для тех, кто по старинке предпочитал читать неподвижный текст. Энжи никогда не останавливалась в таких местах. Сегодня — остановилась.

Потому что бегущая строка была такой:

«...по решению Галактического суда Новой Республики дело против Скайуокера прекращено. Суд признал, что, согласно проведенному расследованию и материалам дела, подсудимый не является личностью, соответствующей личности обвиняемого в достаточной степени, следовательно...»

Энжи дочитала до конца, потом текст начался заново. Она перечитала еще раз. Взяла листовку с прилавка: дешевый флимсипласт, кривая печать с размазанными буквами. На оборотной странице — короткая заметка. «Дело Вейдера закрыто. Скайуокер-младший и сенатор Органа-Соло добились отмены процесса при поддержке общественности. Местонахождение подсудимого до сих пор неизвестно, розыск не объявлен». Дальше повторялся вердикт суда из бегущей строки. Об Энжи Крайтон там и вовсе не было ни единого слова.

Она свернула листовку и сунула в карман плаща. Их никто не ищет. Их и раньше, видимо, никто не искал, а теперь это закрепили официально. Ей нужно было время, чтобы об этом подумать. Потом, не в рыночной суматохе.

В лавке тви'лека все было как в прошлый раз — разобранные дроиды, запах перегретой пайки, тусклый свет. Хозяин узнал ее сразу.

— А, ты! — Он оживился. — Я тебя ждал. Садись, садись.

— Мне нужны батареи и… — начала она, но он замахал руками.

— Потом, потом. Сначала — послушай. Твой диск, помнишь?

— Помню.

— Тут такое дело… После тебя как-то заходил один… Сейчас, погоди. — Тви'лек порылся под прилавком, вытащил мятый листок. — Странный такой, вроде как ученый или что-то вроде того. Спросил, нет ли старых проекторов. Я ему показал — который для твоего диска подошел. А других дисков такого формата у меня и не было, понимаешь? Только тот, что ты мне продала. Ну, я и поставил его — мол, видите, работает аппарат. И тут оказалось, что этот тип знает язык. Прямо хорошо знает, свободно.

Энжи замерла.

— Знает язык?

— Ну да. Говорит — это не просто речь, а кусок из какого-то старого эпоса. Очень старого. В секторе раньше тоже люди жили, другие, и у них были свои истории. И та женщина, выходит, просто начитала отрывок под запись. Может, чтобы осталось что-то от нее — для детей, для внуков, я не знаю. Ну, он мне перевел и пропущенные места продиктовал, те, что повреждены были. Я записал. Подумал — вдруг ты вернешься и тебе понадобится.

Тви'лек протянул ей листок. Энжи развернула. Почерк был корявым, буквы — неровными, но разборчивыми.

Зимой ветер приносит многое: сломанные ветки, старые сны, людей, заблудившихся в холодной ночи и увидевших твой огонь. Не бойся зимы. Не бойся веток и старых снов, даже самых страшных. Не бойся людей: они уйдут, когда отогреются. Бойся только памяти. Память — снег. Нельзя бежать по снегу слишком быстро. Но мы бежим, оттого так глубоки наши следы на снегу.

«Это что такое? — подумала Энжи. — Как это может быть?» В голове у нее будто какой-то прибор закоротило.

— Спасибо, — сказала она и положила в карман вместе с листовкой. — Мне понадобится, да. Спасибо. Сколько за батареи? И еще вот список…

Оба листка она отдала Энакину сразу же, как вошла в дом. Ничего не объясняя. Смотри, мол, сам. Читай. Она не знала, как это комментировать.

Сначала он взялся за листовку. Энжи очень внимательно смотрела, как меняется его лицо по ходу чтения, — и понимала, что сейчас, кажется, будет взрыв сверхновой.

— «…не является личностью, соответствующей личности обвиняемого в достаточной степени», — прочитал Энакин вслух с непередаваемой интонацией. — Что за язык?! Кто так говорит?! Нет, ну серьезно! Посадите туда стаю вуки вместо судей — они и то яснее выскажутся! «В достаточной степени»! Они какими приборами измеряли?! По какой шкале?! Можно подумать, их собственные личности хоть чему-то в этой галактике соответствуют!

Энжи кашлянула и прикрыла рот ладонью. Незачем ему видеть, как у нее углы губ дергаются. Сдерживать улыбку было выше ее сил. «Правильно, — подумала она. — Так их. Скажи про них все. Скажи им, Эни». И тут же осеклась. Она никогда не называла его так. Кай называл — так повелось с самого начала, она не знала почему. Энакин вообще, насколько она помнила, не говорил ему своего имени. Видимо, просто громко думал.

— Ты злишься, потому что они косноязычные идиоты? Или потому что они закрыли дело? Или потому что дело закрыли именно сейчас, когда твои ложные воспоминания испарились и больше никому не угрожают? — Энжи подумала, но все же добавила: — Когда — теоретически! — мы могли бы вернуться…

— Я просто злюсь. И все.

— Не надо. Лея и Люк это сделали, помнишь? — сказала Энжи. — На самом деле — это сделали они. Что бы там ни было.

Он помолчал.

— Да. Они.

— Читай дальше.

Энакин развернул второй листок и читал его долго, трижды или четырежды. Потом положил листок на стол, но тут же взял снова и перечитал еще раз.

— То есть мы все неправильно поняли?

— Выходит, так. — Энжи развела руками.

— Но тогда что это было? Вот это все — что и почему это было?

— Я не знаю.

— Оооо, и ты туда же! Я знаком с одним стариком, который любит так отвечать на все подряд, что у него ни спроси.

Он помолчал еще. Потом подошел к окну, посмотрел на равнину. Та была уже совсем зеленой.

— И что мы будем делать? — спросила Энжи.

— Останемся пока здесь. До осени. Потом — улетим. Куда-нибудь.

— Почему до осени?

— Здешняя зима как-то не очень. Слишком холодно.

Кай, который, как обычно, слышал все, влетел в комнату:

— Мы в какую-то еще ужасную дыру полетим?! Да?!

— Точно, — сказал Энакин. — Знаешь, сколько в галактике ужасных дыр? Миллион! Или даже сто миллионов! Есть Татуин, например. Знаешь про Татуин? Я расскажу. А может, махнем на Корусант. Или на Чандрилу. Ужасней дыр еще поискать. А может, на Кетос-II, и будем там...

— ...торговать краденым барахлом, — закончила Энжи.

— Что? — не понял Энакин.

— Мама! — Кай округлил глаза.

— Ну... — Энжи пожала плечами. — Сначала будем грабить транспортники — корабль у нас есть, команда тоже. Потом торговать награбленным на Кетосе. Отличный план, я считаю. Там все так делают.

— И почему ты раньше это не придумала? — хмыкнул Энакин. — Сэкономили бы кучу времени. Уже бы состояние сколотили.

Кай недоумевающе переводил взгляд с Энжи на Энакина и обратно, потом разочарованно протянул:

— Ааааа, вы шутите! А я подумал — правда интересное придумали…

На следующий день Энжи проснулась на рассвете и вышла наружу. Ветер был теплым, почти летним. Энакин тренировался перед домом. Энжи не разбиралась в формах, не знала названий и не умела обращаться с оружием — ну, кроме бластера, конечно. Но она часто смотрела, как он тренируется. И сейчас очень ясно поняла: это что-то другое. Не то, что было раньше. Совсем другое.

Она дождалась, когда он закончит, только тогда подошла. Он стоял, опустив меч, дышал — ровно, глубоко. Спокойно.

— Ты победил? — спросила Энжи. — Лея сказала: «Когда победишь». Ты победил? Мы победили?

Он усмехнулся:

— Не заставляй отвечать «я не знаю». Кому-кому, а мне точно не хочется чувствовать себя Оби-Ваном.

— Может быть, мы просто… — Энжи запнулась, но продолжила: — Может, мы просто всю жизнь бежали по снегу слишком быстро.

— Может быть, — согласился он, а потом очень серьезным голосом, но с уже знакомыми ей хулиганскими искрами в глазах добавил: — Тебе надо попробовать тоже сочинить какой-нибудь загадочный эпос. Запишем, подбросим следующим жильцам. Пусть голову ломают!

— Смейся-смейся! Может, и сочиню еще. Только вот сначала сделаю кое-что. Скоро вернусь.

Место она выбрала подальше от дома. Старым военным комбинезонам положено плохо гореть, но не зря же она прихватила с собой немного корабельного топлива. Ткань упорствовала и несколько раз гасла, но в конце концов все же начала поддаваться пламени. Когда остался только пепел, ветер подхватил его и понес по равнине прочь.