Проницаемость (гет)

Ветер на этой планете дул постоянно — не сильно, не холодно, но неотступно, как мысль, которую невозможно додумать до конца. Ветер шел с равнины, огибал дом, трогал стены, шептал, шуршал, уходил дальше. Отчасти это было даже уютно. Энжи привыкла к ветру за первую же неделю. К остальному привыкнуть оказалось сложнее.

Дом построили местные — когда-то давно, когда тут еще жили местные. К моменту их прибытия сюда осталась только мелкая живность, насекомые и ветер. Дом был маленьким, грубо сколоченным, с низким потолком и окнами, которые пропускали свет, но почти не пропускали звуки снаружи. Зато почему-то изнутри — вполне. Ночью ветер подхватывал и нес через равнину крики, стоны и стылый, пронзительный вой, и кто угодно (найдись тут этот кто угодно) принял бы их за голос какого-нибудь местного зверя, если бы не слова. Звери не кричат словами. Звери не зовут по имени женщину, умершую больше двадцати лет назад.

Энжи не спала. Она лежала с открытыми глазами, слушала, как нарастает — привычно, почти по расписанию — дыхание за стеной. Сначала оно становилось чаще. Потом обрывалось. Потом наступала пауза, и она была хуже всего, потому что могла закончиться чем угодно — приступом боли, судорогами, удушьем, а однажды — грохотом, когда он, еще не проснувшись до конца, рванулся с кровати и ударился о стену со всей силы: он не увидел стены.

У каждого сна была своя интонация, Энжи научилась распознавать их все. Она забыла, когда в последний раз ей самой удавалось выспаться.

Сегодня была Падме.

Падме он звал по имени. Тихо, потом громче, потом срывался на хрип. Иногда как заведенный твердил по кругу: «Прости, прости, прости меня, Падме, прости меня». Иногда — «Не уходи. Только не уходи. Я же тебя вернул? Вернул?» Энжи не знала, какие из этих слов были хуже.

Она встала, накинула что-то, вошла к нему. Он сидел на кровати — не лежал уже, значит, проснулся сам. Лампа не горела. Но здешние ночи были короткими и прозрачными, два спутника давали достаточно света, чтобы разглядеть лицо. Лицо было горячим и мокрым, в испарине. Руки — те руки, которые она узнала бы с закрытыми глазами, по пальцам, фалангам, сухожилиям, с самого первого этапа, когда они только начинали формироваться в камере, — сжимали край одеяла так, что побелели костяшки.

— Энжи, — сказал он. Не позвал — просто произнес, как будто проверял, что она настоящая. Что комната настоящая. Что стены существуют, что есть пол и потолок и что за потолком нет раскаленного оранжевого неба, но есть другое, тихое и прохладное.

— Я здесь, — сказала она. — Я здесь. Дыши.

Она села рядом. Не прикасаясь — пока что не прикасаясь. К прикосновению нужно было пробиться, найти дорогу, дождаться, когда он сам хотя бы немного вернется и будет в состоянии отличить ее руку от своего кошмара. Один раз она дотронулась слишком рано — и его рефлексы, вколоченные десятилетиями сражений, отшвырнули ее через всю комнату. Он потом двое суток не выходил из своей каморки. Не от стыда — от ужаса. На третьи сутки она шумно выдохнула на пороге, вошла с кружкой воды и сказала: «Ничего не сломано, милорд, у меня неплохой скелет, спасибо семейной генетике». Он поднял на нее взгляд, и в этом взгляде была такая тяжелая, полубезумная благодарность, что она подумала: да, я понимаю, почему я здесь. Почему бросила все, схватила ребенка и рухнула в эту странную, не имеющую никаких опор жизнь. Не только потому, что там — в Новой Республике — было нечего терять.

Сейчас он дышал — рвано, быстро, сипло, как будто легкие снова забыли, что они живые и целые и не нуждаются в аппаратуре. Энжи стала дышать тоже. Медленно, ровно, в том ритме и темпе, который подхватываешь непроизвольно. Это не было какой-то медицинской практикой — просто она делала так с братом, еще в детстве, когда тот проваливался в панические приступы. Она знала, что это работает. Через минуту его дыхание начало подстраиваться. Через две — он разжал пальцы на одеяле. Через три — его плечи опустились.

— Я убил ее, — сказал он.

Голос звучал ровно, слишком ровно. Так говорят, когда все внутри, что могло дрогнуть, уже сломалось.

— Нет, — сказала Энжи. — Она умерла позже.

— Я убил ее. Просто не сразу. Не Силой, не оружием. Собой. Ты знаешь, что это так.

— Да. Я знаю, что это так.

— Как я мог это все... Как я мог…

Это не было вопросом. Ей хотелось бы, чтобы это было вопросом: на вопрос можно ответить. Это было… кинжалом, повернутым острием внутрь. Не «как это возможно», а «как я мог». Я, вот этими руками. Вот этим телом.

Только тело было другим. Руки были другими. Человек, сидевший рядом с ней на скрипучей кровати посреди крошечной заброшенной планеты на задворках галактики, — был другим. Камера и среда сделали свое дело, но не так, как она ожидала, и не так, как планировал Лайам, и, видимо, не так, как рассчитывал суд. Камера вернула ему тело. А тело вернуло ему — его самого. И теперь этот «он сам», Энакин Скайуокер, каким он должен был стать, если бы не позволил себя сломать, обмануть, заточить в двадцатилетний кошмар из боли, ярости, металла и чужой воли, — этот человек просыпался ночами и не понимал, как он мог сделать то, что сделал.

Камера могла бы стереть это. Среда начала стирать — и он сопротивлялся, и Энжи знала, что правильно сопротивлялся, хотя ей было невыносимо смотреть, как он держится за своих мертвецов, как зажимает память в горсти, словно осколки стекла.

Без камеры и среды память возвращалась. Та, первая. Правдивая.

Энжи всегда знала правду. Не потому что была лучше, умнее или сильнее, просто так сложилось. Она собрала камеру по чертежам Лайама, синтезировала среду, она знала каждый нюанс того, что эта среда делает с мозгом, с телом, с Силой. Она сама была форсъюзером — того странного, бесполезного, ни к чему не пригодного типа, который не подчиняется и не подчиняет. Может быть, поэтому его поле не действовало на нее. А может быть, потому что у нее не было воспоминаний о Вейдере, которые можно было бы переписать, — она никогда не видела его в скафандре, никогда не слышала его страшного дыхания, никогда не смотрела в пустые глаза черной маски. У нее были только расчеты, графики, формулы — и горячечный шепот Лайама после возвращения с Брентаала-IV: «Больно, больно, больно… Я не могу, не могу, нельзя вынести, нельзя столько боли…»

Теперь у нее было другое.

Теперь она знала, как пахнет его кожа, когда он выходит на ветер после кошмара — стоит на пороге, держится за дверной косяк и дышит, дышит, дышит, заполняя легкие шершавым от подхваченного песка ветром, как будто каждый раз учится этому заново. Она знала, как он хмурится, когда чинит генератор, — с такой напряженной сосредоточенностью, будто от этого генератора зависит судьба галактики, а не лампочка под потолком или горячая вода в душе. Она знала, как он смотрит на Кая — осторожно, издалека, как на что-то невозможно хрупкое, к чему он не имеет права прикасаться. Она знала, как его рука — правая, первая — ложится ей на плечо, когда он подходит и не знает, что сказать, и молчит, и рука говорит за него.

Она любила его. Это случилось не сразу, и она поняла не сразу. Сначала ее захватили проект, задача, обещание, данное мертвому брату. Потом — пациент, система, которая восстанавливается, тело, которое подчиняется среде. Потом — голос, глаза, руки, способ двигаться и способ молчать. Потом — отчаянное желание не допустить, чтобы это раздавили в угоду чьим-то грязным политическим интригам и жажде мести. Она не заметила, когда одно перешло в другое, был ли конкретный момент или не было момента. Была ли это Сила — или просто усталость, близость, теплый бок рядом посреди короткой и зыбкой ночи, на планете, где кроме них, Кая, ветра и двух лун не было ничего.

Это не имело значения. Она давно перестала разграничивать причины.

Сейчас она прикоснулась к его щеке — он был готов, она чувствовала, — и он не дернулся, а, наоборот, подался к ней, и она обняла его, обхватила, чувствуя, как бьется сердце под тонкой тканью, чувствуя кости, мышцы, тепло, все то, что она вырастила, собрала, выходила. Человек.

— Послушай меня, — сказала она. Он слушал, она это знала, хотя он не шевельнулся и не ответил. — Ты не понимаешь, как ты мог. Но именно это и есть главное доказательство.

Он молчал и слушал: все, что он раз за разом говорил сам себе, не имело шанса стать ответом, Энжи это понимала.

— Вейдер не задавался вопросами. Вейдер знал, почему он делает то, что делает. Вейдер не просыпался ночами от кошмаров. Он был орудием. Ты гораздо больше Вейдера.

— Вейдер искал способ… вернуть ее. Там, на Темной стороне. — Он покачал головой. — Но и там не нашлось такого способа… Вейдер хотел отменить смерть. Почти как камера твоего брата.

— Это не одно и то же. Ты знаешь, что это так.

— Знаю. Да. Я знаю.

Она чувствовала, как его дыхание замедляется. Как мышцы — по одной, медленно, с сопротивлением — расслабляются. Его тело верило ей раньше, чем разум. Тело всегда верило раньше — оно помнило среду, помнило камеру, помнило ее руки, вводившие препараты. Тело знало: когда Энжи рядом, жизнь выглядит возможной.

— Ты помнишь, как был им, — сказала она тихо, ему в плечо. — Ты помнишь его приказы и его битвы. Ты несешь это. Но ты — не он. Ты — тот, кому от этого больно. По кому он ударил сильнее всего.

Он молчал. Потом его рука — левая, которой он до сих пор управлял не слишком уверенно, — нашла ладонь Энжи и сжала.

Они сидели так, пока его дыхание не стало ровным по-настоящему. Пока спина и руки не расслабились окончательно. Пока его голова не легла ей на плечо — сначала неуверенно, потом — сдавшись. Она осторожно, очень осторожно потянула его вниз, на подушку. Он позволил. Он был уже почти не здесь — уплывал, проваливался в то единственное место, куда не доставали ни память, ни Сила, ни вина, если удавалось обойтись без кошмаров, не впустить их туда.

Она на мгновение отпустила его ладонь. Потом подумала — и сжала снова. Она осталась и смотрела на него до утра. Заснуть все равно не получилось бы.

Свет двух спутников двигался по комнате медленно, выхватывая из темноты отдельные фрагменты: линию скулы, светлые волосы на подушке, ключицу, запястье. Он выглядел во сне еще моложе — она думала об этом каждый раз, хотя каждый раз это казалось ей неуместным. Моложе, чем наяву. Моложе, чем имел право выглядеть. Как будто сон снимал с него еще один слой — не скафандр, не маску, не шрамы, а что-то другое, невидимое, но немыслимо тяжелое. То, что Лайам когда-то почувствовал — издалека, однажды, на мгновение — и что сломало его навсегда.

Она думала о пути. О том отрезке, который уже пройден, — от бакты до порога этого дома, от обрубка без сознания до человека, который чинит генератор, и учится есть нормальную еду, и тренируется с мечом на рассвете, и смотрит на закат с крыльца, и молчит так, что молчание выглядит разговором.

Но путь впереди был длиннее.

Она знала — и старалась не думать об этом слишком часто, — что кошмары не прекратятся. Не совсем. Не до конца. Что память — та, настоящая, изначальная — не уйдет, потому что он не даст ей уйти, и Энжи не станет его отговаривать. Что будут дни, когда он не выйдет из комнаты, и дни, когда он будет стоять на равнине часами, лицом к ветру, неподвижный, как камень, — и она научится различать, когда это медитация, а когда просто невозможность двигаться.

Но будут и другие дни. Уже были. Когда он учил Кая запускать маленького самодельного дроида. Когда починил крышу после шторма — молча, методично, с той инженерной яростью, которая, видимо, была в нем всегда: и до, и во время, и после. Когда она проснулась от взгляда: он стоял в дверях ее комнаты и молча смотрел, и выражение его лица было таким, для которого у нее не нашлось бы термина, — не благодарность, не привязанность, не желание, а что-то сложное и запутанное, где все это было лишь отдельными слоями.

Она не знала, сколько это займет. Месяцы? Годы? Может быть — всю оставшуюся жизнь. «Возвращайся, когда победишь», — сказала Лея и не уточнила сроков. Бывает война, что не имеет даты завершения. Она просто в какой-то момент перестает быть войной и становится… чем? Жизнью. Повседневностью. Привычкой просыпаться, дышать, варить еду, чинить крышу, смотреть на закат. Привычкой быть живым — не вопреки чему-то, а просто так.

Свет за окном начал меняться — не резко, а как меняется все на этой планете: постепенно, исподволь, без отчетливой границы между «до» и «после». Луны бледнели. Небо из черного делалось темно-синим, потом серым, потом — на самом краю, у линии горизонта — розоватым.

Тогда Энжи услышала шаги в коридоре — маленькие, босые, шлепающие по каменному полу.

— Мама?

Кай стоял в дверях. Пятилетний, лохматый, в сползающей пижаме, с выражением лица, которое она хорошо знала, — серьезным, взрослым, слишком взрослым для этих щек и этих глаз.

— Мама, Эни опять кричал во сне?

Она осторожно — очень осторожно — высвободила руку. Он не проснулся. Дыхание осталось ровным. Она встала, подошла к сыну, присела, погладила по голове.

— Не бойся, малыш. Это ветер. Просто ветер. Это пройдет.

Кай посмотрел на нее. Потом — мимо нее, на спящего человека. Потом снова на нее.

— Не отпускай его руку, мам. Ему очень трудно. Я же вижу.

— Ты видишь?

— Ну да… Я всегда вижу, когда кому-то плохо, или радостно, или камешек в ботинке, или не хочется уезжать, или скучно, или…

Что-то произошло с воздухом. Или с ней. Что-то сместилось — и осталось так.

Она смотрела на сына. На его слишком внимательные глаза. Он видел. Он чувствовал.

«Лайам, — подумала она. И тут же: — О нет. Нет, нет, нет».

Она знала, что это значит. Знала лучше кого бы то ни было — на примере собственного брата, собственной жизни, всего того пути, который привел ее сюда. Эмпат. Такой же, как Лайам. Невозможный, ненужный, обреченный дар — чувствовать чужую боль как свою, нести то, что не просил нести, разрушаться от того, чего другие даже не замечают.

— Мам? — Кай нахмурился. — Ты чего?

Она медленно выдохнула.

— Ничего. Иди ко мне.

Она подняла сына на руки. Тот обхватил ее, уткнулся лицом в шею. Теплый, тяжеленький, настоящий. Пахнущий сном и пылью этой планеты.

— Я не отпущу, — сказала она. — Обещаю.

Ветер за окном не прекращался, скоро должно было стать совсем светло.

Зеркала отражали пустоту. Он ушел — Энжи видела, как силуэт мелькнул в дальнем конце коридора и исчез за поворотом, — а она все еще стояла в оцепенении, и Люк стоял рядом, и Лея тоже, и за дверями зала суда нарастал гул.

— Он справится? — спросил Люк. Не у нее даже — скорее у воздуха, у зеркал, у самого себя.

— Не знаю, — сказала Энжи. И поняла, что это правда. Она не знала. Она вообще ничего не знала о том, что будет дальше, — ни с ним, ни с ней самой, ни с мальчиком, который ждал ее на корабле уже четвертый час и, вероятно, успел разобрать и собрать все, до чего дотянулись его пятилетние руки.

Лея молчала. Смотрела отцу вслед. Выражение ее лица было сосредоточенным и немного отсутствующим, словно она в уме производила какие-то сложные расчеты.

И тогда Энжи поняла.

Понимание пришло как удар под ребра, резкий и холодный. Ему некуда идти. У него ничего нет. Ни корабля, ни денег, ни документов. У него был меч, да. И руки, которые не прикасались к мечу до этого момента. Суд опомнится, оправится от шока. Суд уже постепенно приходил в себя: она слышала, как за дверями множились голоса, как кто-то выкрикивал распоряжения. Минуты. У них были минуты, может быть — четверть часа, прежде чем кто-нибудь наконец осознает в полной мере, что произошло: подсудимый на глазах у всех разнес в клочья силовое поле, ушел через парадный вход с оружием в руке и никто его не остановил.

Ее собственный статус был не лучше. Она ослушалась прямого приказа, дала показания, которые не имела права давать, назвала неудобные вещи своими именами — публично, под запись, перед камерами всей галактики. Пожизненный запрет на работу медиком был наименьшим из возможных последствий.

Им обоим лучше было бы оказаться очень далеко отсюда. И как можно скорее.

— Простите, — сказала она Люку и Лее. — Мне нужно идти.

Лея пристально посмотрела на нее:

— Вы останетесь с ним, верно?

— Да.

— Почему?

— Потому что кто-то должен. А больше некому.

Лея кивнула — коротко, почти по-военному, как будто приняла рапорт. Потом отвернулась и пошла к дверям зала — туда, где ее ждали журналисты, политики и все то, от чего Энжи сейчас бежала. Лея намеревалась отвлечь внимание на себя — и дать беглецам время. Чуть больше времени, может быть, дополнительные две или три минуты, почти вечность.

Люк задержался на секунду.

— Позаботьтесь о нем, — сказал он тихо.

— Я врач, — ответила Энжи. — Это моя работа.

Она развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь ответа, — быстро, почти бегом. Энакин стоял на ступенях, щурился от света — настоящего, дневного, не отфильтрованного стеклом камеры или сводом купола. Смотрел на площадь перед зданием суда, на редких прохожих, на небо. Клинок меча был убран, но ладонь сжимала рукоять.

Энжи встала рядом и сказала — так, как будто все решения уже приняты и все согласия уже получены:

— Надеюсь только, что Кай от скуки не играл в пилота и не угнал случайно корабль.

Он повернул голову.

— Кай?

— Мой сын. Я оставила его на корабле. У нас нет другого дома в Новой Республике. — Она сделала паузу и произнесла с нажимом: — А корабль есть.

Он не стал ни спорить, ни задавать вопросы. Он просто кивнул — коротко, точно как Лея минуту назад, — и сказал:

— Идем.

Они шли быстро, но не бежали, чтобы не привлекать лишнего внимания. Энжи вела — она знала дорогу, знала, где оставила корабль, знала закоулки и переходы, которые не просматривались камерами. В суд ее вызывали минимум раз в неделю все эти долгие месяцы, так что она успела досконально тут все изучить. «Вряд ли пригодится, — думала она каждый раз. — Вряд ли. Но можно пройти тут. А тут можно безопасно сократить путь до доков. Но вряд ли пригодится». Пригодилось.

Они дважды ныряли в тень, когда мимо проходили патрули. Вжались в стену, когда над головой прогудел военный спидер. Энакин двигался бесшумно — несмотря на недолеченное тело и слабые ноги, которые еще месяц назад едва держали его. В этом не было легкости, только выучка и дисциплина, но он справлялся.

Корабль стоял в дальнем углу третьего уровня частных доков, маленький, старый, с облупившейся краской и следами бесчисленных ремонтов. Не подарок, ну да, не подарок.

— Это? — спросил Энакин, глядя на корабль.

— Он летает, — сказала Энжи. — Все остальное уже детали.

Она ввела код, трап опустился, и ровно в ту секунду, как они ступили на борт, что-то маленькое и лохматое врезалось ей в ноги с криком: «Мама!».

Кай. Живой, здоровый, с пятном машинного масла на щеке и отверткой в кулаке, на которую он — судя по искренне невинному выражению лица — имел полное право.

— Я ничего не сломал! — сообщил он радостно. — Ну, почти ничего. Ну, только одну штуку, но она вроде и так не работала.

Энжи присела, обняла его — и только тогда позволила себе понять, насколько она боялась. Весь этот день, весь этот безумный суд, все это время — на фоне в ней билась мысль: а что, если она не вернется? Если ее арестуют прямо там, в зале? Что будет с Каем? Кто о нем позаботится? Она должна была вернуться — в любом случае, как угодно. Как угодно.

Кай выглянул из-за ее плеча и с бесцеремонным любопытством уставился на Энакина.

— А ты кто?

Энжи собиралась что-то ответить — но Энакин ее опередил:

— Тот, кого твоя мама починила.

— А, — сказал Кай, как будто это все объясняло. — Тогда ладно. Мама хорошо чинит.

Он развернулся и убежал в глубь корабля — видимо, заканчивать что-то, что он определенно не сломал.

— Сядь и пристегнись, мы взлетаем! — крикнула Энжи.

— Ладно, ладно! — донеслось оттуда в ответ.

— Пора, — сказала Энжи. — Потом разберусь, что он там «не сломал».

Энакин кивнул и направился к кабине. Уже на пороге остановился и обернулся к ней, идущей следом:

— Энжи… спасибо.

— Потом, — сказала она. — Сначала улетим.

Он опустился в пилотское кресло — и что-то изменилось. Мгновенно, как щелчок переключателя. Руки легли на панель управления — уверенно, точно, без единого лишнего движения. Плечи расправились. Спина выпрямилась.

Он коснулся рычагов — корабль отозвался, дрогнул, ожил. Двигатели загудели, и даже это гудение было другим: не натужным, как обычно, как Энжи привыкла, а равномерным и спокойным.

Энжи молча села в кресло второго пилота — но ее участия здесь не требовалось, так что она просто завороженно смотрела, не в силах отвести взгляд.

Он поднял корабль одним движением, без рывков и тряски. Просто мягкий толчок — и вот они уже в воздухе, и доки уходят вниз, и город уходит вниз, и небо темнеет, и звезды проступают сквозь атмосферу.

Он летел. И это было красиво, это было правильно. Но не только. Это было естественно. Как дышат или моргают, как бьется сердце — без усилия, без решения, просто само по себе, потому что оно так устроено.

Она подумала: вот он какой. Вот он — настоящий.

Звезды вытянулись линиями, гиперпространство приняло их, и корабль рванулся вперед — туда, где не было ни судов, ни камер, только пустота и скорость.

Энакин откинулся в кресле, повернул голову — и Энжи увидела, что он улыбается, что в глазах мелькают хулиганские искры.

— Так, — сказал он почти с вызовом. — Мы действительно только что развалили самый громкий суд в галактике и просто сбежали?

— Кажется, так и было, милорд. — Энжи усмехнулась. — Теперь можете благодарить. Надеюсь, нас не отследили и погони не будет.

Позади них раздался грохот, Кай влетел в кабину, врезался в кресло, повис на подлокотнике.

— Погоня?! — Его глаза сияли. — Ух ты! Пусть будет погоня!

Энжи открыла рот, чтобы сказать что-то правильное, осторожно-скучное, материнское, — и не успела.

Потому что Энакин засмеялся. И Энжи с удивлением поняла, что смеется тоже — а как удержаться, когда твой ребенок с отверткой в кулаке восторженно требует погоню, а твой пациент и самый опасный человек в галактике хохочет рядом в пилотском кресле, и вы только что сбежали из зала суда на корабле с облупившейся краской?

Она подумала: «Пожалуй, из нас выйдет неплохая команда. Очень дурацкая, правда, но неплохая. Можем грабить транспортники, например…» А потом снова взглянула на Энакина и подумала еще: возможно, он очень нескоро снова позволит себе быть таким. Возможно, это — подарок адреналина, абсурдности и невозможности происходящего. Возможно, уже завтра он проснется в темноте и не вспомнит, как смеялся.

Но она видела. Теперь она знала, что это в нем есть. Что эта часть — живая. Теперь она знала, что искать.

— А куда мы летим? — спросил Кай, сидя на подлокотнике кресла и болтая ногой.

Повисла пауза. Энжи посмотрела на Энакина. Он посмотрел на нее. Ни у кого не было ответа.

— Мы летим, — сказал он медленно, — в какую-нибудь ужасную дыру, где нет ничего и никого.

Кай замер на секунду, переваривая эту информацию. Потом его лицо озарилось такой чистой, такой безусловной радостью, что Энжи стало почти больно на него смотреть.

— Мы летим в ужасную дыру! Ура! — завопил он и тут же несколько раз повторил нараспев: — Мы-ле-тим-в-у-жас-ну-ю-дыр-у! Мы-ле-тим-в-у-жас-ну-ю-дыр-у!

Они снова смеялись — до слез.

«Когда мы долетим, — подумала Энжи, глядя на Энакина, — когда мы долетим до ужасной дыры и хоть сколько-то там обустроимся, его накроет. Память придет за ним».

Ей хотелось вечно лететь через эту пустоту — без цели и места назначения — и смеяться, смеяться, смеяться. Но тут Энакин ткнул пальцем в звездную карту, в какую-то едва различимую точку: «Вот! Дастин-XII. Это подходит».

— Ладно. Дастин так Дастин. Значит, грабить транспортники мы не будем.

— Что?

— Ничего, милорд, так. Сколько лететь до Дастина-XII?

— Шесть часов с лишним.

Они летели еще шесть часов с лишним. Потом наступил ветер.