Кровь и пепел (гет)

Дорога в Рейвенскрофт все время шла вверх, и старый «Вольво» тяжело тянул на каждом подъеме, будто заранее чувствовал, что впереди их не ждет ничего хорошего. За окном давно исчезли краски, и весна здесь казалась не временем года, а пустой строкой в календаре, не имеющей никакого отношения к реальности. Серое небо висело так низко, будто могло в любую минуту опуститься еще ниже и лечь на вершины елей, а влажный воздух был пропитан холодом, от которого даже стекла в машине подернулись тонкой испариной.

Сначала туман держался по обочинам и казался обычным, почти безобидным, но очень скоро начал подниматься выше, медленно и уверенно отрезая машину от всего остального мира. Еще через несколько минут капот исчез в белой пелене, разметка растворилась, деревья пропали, и перед фарами осталось только узкое пятно дороги, которое то появлялось, то снова терялось в молочной мгле. Диане стало не по себе, потому что это уже не походило на простой переезд в другой город, а больше напоминало дорогу в место, которое слишком долго ждало их и теперь не собиралось отпускать обратно.

Отец сидел молча, слишком крепко вцепившись в руль, и по его побелевшим костяшкам было видно, как сильно он напряжен, хотя старательно делал вид, что все под контролем. Мать тоже не разговаривала, и ее молчание тревожило Диану даже сильнее, потому что обычно она всегда находила нужные слова, а сейчас только смотрела вперед, в сплошную белизну, и время от времени тяжело втягивала воздух. В салоне пахло старой обивкой, дорожной усталостью, бензином и пылью от коробок, которыми было заставлено заднее сиденье, и весь этот запах смешивался в одно неприятное, липкое ощущение чужой жизни, в которую Диану втолкнули без ее согласия.

Она сидела среди коробок, поджав ноги и прижимая к коленям учебник по органической химии, словно он еще мог защитить ее от происходящего. Формулы всегда успокаивали ее, потому что в них был порядок, а в порядке была справедливость: каждая реакция подчинялась закону, каждая связь имела причину, и мир в этих схемах оставался понятным. Диана медленно скользила взглядом по строчкам и повторяла про себя, что туман это всего лишь взвесь капель воды в холодном воздухе, горы это всего лишь горы, а Рейвенскрофт остается обычной точкой на карте, даже если название у него звучит так, будто там снимают дешевый готический сериал.

Но в ту же секунду старый серебряный амулет под лонгсливом вдруг стал горячим, и это ощущение оказалось настолько неожиданным, что Диана резко прижала ладонь к груди. Сначала она решила, что ей показалось, но тепло не исчезло, а стало сильнее, почти болезненнее, будто холодный металл нагрелся сам по себе и теперь пульсировал прямо над сердцем. Снаружи все было пронизано сыростью и стылым воздухом, а здесь, под одеждой, бабушкин кулон жег кожу так, словно в нем проснулось что-то живое, и именно это ощущение напугало Диану сильнее, чем дорога, туман и чужой город вместе взятые.

— Да что у нас опять с радио, — пробормотал отец, раздраженно крутя ручку.

Динамики отозвались резким треском, а потом по салону пополз белый шум, сухой и неприятный, словно кто-то шуршал наждачной бумагой прямо у самого уха. Ни одна станция не ловилась, только короткие обрывки чужих голосов тонули в помехах, а потом исчезали, и от этого становилось еще тревожнее, будто даже эфир не хотел связываться с этим местом.

Отец выругался и выключил радио, но наступившая тишина не успокоила, а только сильнее подчеркнула скрип машины, тяжелое дыхание матери и нервное биение собственного сердца, которое Диана уже не могла не замечать. Она так сильно сжала карандаш, что его грань больно впилась в пальцы, однако даже не попыталась ослабить хватку, потому что злость все еще была для нее привычнее страха.

Ее бесило абсолютно все: этот вынужденный переезд, эта разваливающаяся машина, запах бензина, теснота, мокрая серость за окном и сам факт, что ее жизнь вдруг сломали, как будто она ничего не значила. В Рочдейле у нее был план, выстроенный до мелочей, и этот план казался единственной надежной конструкцией в мире, где многое зависело от дисциплины, оценок, подготовительных тестов и университетских программ, но не от случайностей, не от смерти и не от наследства, свалившегося на семью.

— Потерпи, Ди, — тихо сказала мать, не оборачиваясь. — Мы все сейчас на взводе. Бабушка оставила этот дом не просто так, и, может быть, это наш шанс начать сначала.

Диана резко подняла голову, потому что в этих словах было слишком много усталости и слишком мало уверенности.

— Начать что, мам? Жить в глуши, где даже интернет, наверное, появляется по особым праздникам? У меня тесты через два месяца, и я не понимаю, как должна готовиться здесь, среди леса, сырости и этого тумана.

Она тут же почувствовала себя виноватой за резкость, но остановиться уже не могла, потому что за последние недели внутри накопилось слишком много злости, а смерть бабушки почему-то не принесла ни ясности, ни покоя, а только разрушила все, что раньше казалось надежным.

Диана вытащила из кармана черную «Моторолу», и холодный гладкий корпус приятно лег в ладонь, возвращая ощущение чего-то знакомого и настоящего. В 2005 году такая раскладушка еще значила многое, и сама ее тяжесть, щелчок механизма, маленький внешний экран были частью обычного мира, где люди спорят о музыке, экзаменах и одежде, а не едут сквозь туман в старый дом умершей бабушки. На экране мигало имя Джесс, и уже от одного этого Диане стало легче, потому что Джесс была связью с нормальной жизнью, со школой, с тем миром, где все еще можно было предсказать завтрашний день.

Сообщение было вполне в духе Джесс: «Вы уже въехали в королевство дождя? Напиши, когда будете на заправке. Папа говорит, там лучший кофе, хотя само место выглядит так, будто там снимали ужастик». Диана даже слабо улыбнулась, но улыбка почти сразу исчезла, потому что сквозь туман впереди уже проступили тусклые огни заправки, и от одной мысли, что придется выйти из машины, у нее по спине прошел необъяснимый холод. Она снова коснулась амулета под одеждой и вспомнила, как бабушка когда-то заставила ее пообещать, что она никогда его не снимет, а сама тогда послушалась только потому, что была ребенком и не хотела спорить.

— Надо заправиться, — сказал отец и свернул к тусклому свету.

Заправка «Уайт-Фоллс» оказалась именно такой, какой ее можно было представить по названию: покосившаяся крыша, старые колонки, ржавая вывеска, выцветшее окно магазинчика и один мигающий фонарь, от которого начинали болеть глаза. В воздухе смешались запахи мокрой хвои, ржавчины и бензина, и все вокруг выглядело так, будто это место давно выпало из времени, но почему-то продолжало существовать, упрямо цепляясь за обочину дороги. Диана выбралась из машины, надеясь вдохнуть полной грудью, но снаружи воздух оказался еще тяжелее, чем внутри, и вместо облегчения она почувствовала, как в груди снова нарастает напряжение.

Где-то совсем рядом медленно капал бензин, а старая вывеска тихо поскрипывала под ветром, и эти звуки почему-то раздражали не меньше, чем мигающий свет над колонкой. Диана машинально опустила взгляд на свои кеды и заметила тонкую трещину в асфальте у самого носка, а потом увидела, что из этой трещины пробивается стебель. Она нахмурилась и наклонилась чуть ниже, потому что растение выглядело неправильно даже на первый взгляд: слишком темное, почти черное, с синим отливом, с туго скрученными листьями, в которых не чувствовалось ни сока, ни солнца, ни малейшего намека на нормальную жизнь.

В нем было что-то неестественное, и мозг тут же начал лихорадочно искать объяснение, подсовывая слова про мутацию, загрязненную почву и химические выбросы, хотя ни одна из этих версий не звучала по-настоящему убедительно. Диана медленно протянула руку, собираясь коснуться стебля, но остановилась, когда поняла, что он едва заметно дрожит сам по себе, хотя ветра почти не было. От растения исходил тонкий звук, слишком высокий для того, чтобы назвать его свистом, и слишком живой для того, чтобы принять его за игру воздуха.

В следующую секунду все вокруг словно сорвалось с привычных креплений. Шум исчез сразу, без перехода, и тишина обрушилась так резко, что у Дианы свело затылок, а потом ее накрыл холод не похожий на обычное похолодание. Казалось, будто кто-то открыл невидимую дверь и выпустил наружу лед, который мгновенно проник в легкие, в пальцы, под кожу, и от этого каждый вдох стал болезненным, а мир перед глазами распался на резкие, неподвижные куски.

Трещина в асфальте вдруг начала расширяться, и Диане показалось, что прямо у нее под ногами открывается черный разлом, уходящий в глубину, откуда тянет сыростью и чем-то давно умершим. Она увидела темную вязкую массу, густую, как нефть, и эту черноту, которая поднималась вверх, обвивая ей щиколотки, хотя не чувствовала тяжести, только ледяное прикосновение и пульсирующий ужас. Потом пришли голоса, сразу много, слишком много, и они не говорили словами, а шипели, давили, врезались в сознание, словно пытались пробраться туда глубже, чем должен был позволять человеческий слух.

На одно короткое и страшное мгновение ей даже почудилось, что небо над лесом треснуло и за привычной серостью проступила чужая багровая глубина, которой не могло быть в реальном мире, потому что ничто из этого не укладывалось ни в физику, ни в здравый смысл, ни в ее собственную картину мира.

— Диана, пошли, холодает, — крикнула мать.

Внезапно голос прорезал это наваждение и от этих слов все вернулось на место так быстро, что у Дианы подогнулись колени. Снова заурчал мотор, снова заскрипела вывеска, снова послышались капли бензина, и трещина в асфальте опять стала обычной трещиной, возле которой не было ничего, кроме тени от колонки. Диана резко схватилась за дверцу машины, потому что ей показалось, что еще секунда, и она просто упадет, а когда села внутрь и захлопнула дверь, сердце колотилось так сильно, что ее почти мутило.

Она пыталась мысленно повторять привычные слова про переутомление, недосып, горе, мигающий свет и сбой восприятия, но где-то глубоко внутри уже знала, что именно эти объяснения сейчас звучат слабее всего. И все же она упрямо выбрала именно их, потому что без них мир становился слишком страшным. Диана открыла телефон и, услышав четкий щелчок раскладушки, неожиданно почувствовала облегчение, будто этот маленький знакомый звук все еще связывал ее с обычной жизнью, где были полифония, экзамены, учебники и подруга, которая рассуждала о блеске для губ так, словно это действительно могло быть главной проблемой дня.

В строке сообщения она сначала набрала: «На заправке…», но дальше пальцы замерли, потому что продолжение выглядело бы нелепо и страшно даже для нее самой. В конце концов она стерла все и написала только: «Тут как-то странно. На заправке чуть не упала в обморок. Напишу позже», потому что на большее ее не хватило.

Мать обернулась к ней и осторожно положила ладонь на ее колено, а в ее взгляде было столько усталого беспокойства, что у Дианы на секунду перехватило горло.

— Мы почти приехали, и скоро ты увидишься с Джессикой. Тебе нужно отвлечься, Ди, потому что ты совсем бледная и почти ничего не ешь. Эта подготовка к экзаменам когда-нибудь тебя доконает.

Диана очень хотела бы согласиться с этим объяснением, потому что тогда все действительно было бы просто. Она выдавила из себя ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мам, все нормально. Просто если я сейчас расслаблюсь, то точно провалю тесты, а этого я не могу себе позволить. Я завтра увижусь с Джесс, и все придет в норму.

Когда машина пересекла границу города, Рейвенскрофт начал проступать из тумана медленно, словно не открывался им, а позволял видеть себя по частям. Сначала показалась старая лавка с заколоченными витринами, потом узкая улица, потом крыльцо, на котором стоял человек в темном дождевике с низко надвинутым капюшоном. Его лица не было видно, но Диана всем телом почувствовала, что он смотрит именно на их машину, и это ощущение было настолько физическим, словно кто-то положил ей ладонь между лопаток и надавил. Она не отводила глаз, пока фигура не скрылась в тумане, и за эти несколько секунд успела подумать, что у этого города слишком много способов заставить человека почувствовать себя лишним.

Чем дальше они ехали, тем сильнее Рейвенскрофт напоминал не живой город, а декорацию, оставшуюся после чего-то давно закончившегося. Темный камень, мокрый плющ, узкие здания, вросшие в скалы, пустые тротуары и запах сырости, старой бумаги и стоячей воды создавали ощущение места, которое слишком долго жило само по себе, без нужды кому-то нравиться.

Когда отец кивнул на громадное кирпичное здание и сказал, что это ее новая школа, Диана невольно выпрямилась, но тут же почувствовала, как внутри снова поднимается тревога. Школа была похожа не на обычное учебное заведение, а на старую лечебницу или викторианский приют из фильма, где за закрытыми окнами прячут все неприятное, неудобное и чужое. Она поспешно напомнила себе, что сегодня воскресенье, что вечер уже близок, что пустые улицы и отсутствие школьников ничего не значат, и все равно не смогла отделаться от мысли, что это здание не просто стоит здесь, а наблюдает.

— Завтра все будет выглядеть иначе, — тихо сказала она, больше для себя, чем для родителей.

— Конечно, — сразу откликнулась мать, и в ее голосе было столько усилия, что от этого стало только печальнее.

Когда они наконец свернули к дому, городские огни быстро остались внизу, и туман на этом холме стал еще гуще, словно дом стоял отдельно не только от людей, но и от самой реальности. Машину сильно тряхнуло на выбоине, а потом впереди, за плотной стеной деревьев, проступил темный силуэт, который Диана сразу узнала и одновременно не узнала. В детстве этот дом казался ей большим, красивым и немного сказочным, потому что здесь пахло выпечкой, сухими травами, бабушкиными духами и летом, а теперь он стоял на холме мрачный, холодный и слишком тихий, будто за три года успел забыть, что когда-то здесь жили нормальные люди.

Отец остановил машину, попытался улыбнуться и обернулся к ней.

— Ну вот, твой замок, принцесса.

Диана смотрела на темные окна и ответила гораздо тише, чем собиралась:

— В детстве он выглядел лучше.

Мать бросила на нее короткий взгляд, в котором читалось все сразу, усталость, раздражение и немая просьба хотя бы сейчас не начинать новый спор.

— Диана, — произнесла она негромко, и этого оказалось достаточно.

Пока отец возился с заржавевшим замком, Диана отошла от крыльца и оглядела двор, пытаясь совместить то, что видела сейчас, с тем, что еще жило в ее памяти. Когда-то здесь были гортензии, тяжелые розовые шапки цветов, запах влажной земли, бабушка в соломенной шляпе и теплый солнечный свет, а теперь сад выглядел как кладбище растений, с почерневшими стеблями, спутанными ветвями и пустыми клумбами. Чуть дальше начиналась знакомая тропинка к ручью, по которой они когда-то бегали с Джесс, строя запруды и придумывая, что лес полон маленьких тайн, но сейчас лес больше не казался сказкой.

Темные ели стояли слишком плотно, между стволами не было видно ничего, а из глубины тянуло влажным холодом, от которого Диана непроизвольно остановилась, потому что на один короткий миг ей показалось, что из чащи на нее смотрят. Она так и не смогла объяснить себе, почему это ощущение было настолько ясным, будто невидимый взгляд имел вес и температуру.

Отец уже распахнул дверь, когда она вернулась к крыльцу, и из дома сразу дохнуло застоявшейся сыростью, пылью и чем-то лекарственным, словно стены слишком долго впитывали чужую старость и теперь не хотели отдавать ее обратно. Диана подхватила самую тяжелую коробку, забитую учебниками, только чтобы занять руки и не думать, и переступила порог следом за родителями. Внутри все было знакомым, но лишенным прежнего тепла: книжные полки потемнели под слоем пыли, камин зиял пустой черной пастью, а диваны без бабушкиных вышитых накидок выглядели голыми и чужими. Даже половицы скрипели иначе, более протяжно и глухо, как будто дом давно привык разговаривать сам с собой и теперь нехотя замечал новых хозяев.

На втором этаже коридор показался уже, чем она помнила, а темнота возле лестницы на чердак была такой густой, что Диана инстинктивно отвела глаза. Ее комната почти не изменилась: та же железная спинка кровати, тот же стол у окна, тот же старый комод с потемневшим зеркалом, в котором отражение выглядело бледнее и чужероднее, чем в обычном стекле. От этого сходства с прошлым ей не стало легче, потому что вместе с ним пришло неприятное чувство, будто время здесь не двигалось и дом ждал ее все эти три года.

Она поставила коробку на кровать, села рядом и почти сразу сорвала скотч, потому что ей срочно нужно было ухватиться за что-то понятное и реальное. Через минуту в руках у нее уже лежал атлас-определитель флоры, и Диана быстро перелистывала страницы, пытаясь найти хоть что-то похожее на то растение у заправки. Вьюнковые, пасленовые, болотные, тенелюбивые, редкие горные виды, все это мелькало перед глазами, но нужного изображения не было, а от этого нарастающее беспокойство только усиливалось.

— Редкий вид, — тихо сказала она самой себе. — Локальная мутация. Что угодно, только не…

Она не закончила, потому что сама услышала, как жалко это звучит. Диана с досадой захлопнула книгу и запихнула ее обратно в коробку, но раздражение не помогло. Если чего-то нет в учебнике, это еще не означает, что мир сошел с ума, и все же именно так теперь все и ощущалось.

Телефон завибрировал в кармане, и она вздрогнула сильнее, чем следовало. Сообщение от Джесс было коротким, почти обыденным, и именно поэтому от него у Дианы на мгновение потеплело внутри: «Ну что там? Вы доехали? Я уже переживаю». Она быстро ответила, что они на месте и что в комнате почти ничего не изменилось, а потом подняла глаза на окно и замерла.

Старое стекло искажало вид, и на границе сада и леса действительно могло быть что угодно, но Диане почудился высокий темный силуэт, неподвижный и терпеливый, словно кто-то не просто стоял там, а ждал, когда она заметит его. Она резко задернула пыльные шторы и только тогда поняла, что все это время почти не дышала.

Подойдя к комоду, Диана посмотрела в зеркало и едва узнала себя, настолько уставшим, бледным и напряженным было лицо, которое смотрело на нее из темной глубины стекла. Она схватилась за амулет, собираясь наконец снять его, потому что ей до дрожи захотелось избавиться от этой вещи, от бабушкиных странностей, от ощущения, что цепочка касается кожи как живая. Но пальцы, онемевшие от сырости и усталости, не смогли справиться с застежкой, а звенья цепочки вдруг показались жесткими и упрямыми, как будто не хотели расцепляться.

— Потом, — сказала она себе почти шепотом, и в этом слове было больше усталости, чем решимости.

Остаток вечера прошел в лихорадочной борьбе с пылью и беспорядком, и эта работа почти спасала, потому что давала иллюзию контроля над происходящим. Диана открывала коробки, вытирала полки, вытряхивала шторы, расставляла книги в идеальном порядке и старалась не смотреть в окна слишком долго, хотя всякий раз чувствовала, что за стеклом лежит не просто двор, а что-то большее, темное и настороженное.

Когда сил совсем не осталось, она упала на кровать, достала телефон и набрала Джесс, как будто один только голос подруги мог вернуть ее в прежнюю жизнь. Джесс ответила после первого гудка и сразу засыпала ее привычными словами, в которых было ровно столько иронии, сколько нужно, чтобы не дать человеку окончательно расклеиться.

— Ди, ну как ты? Еще не стала местной болотной ведьмой?

Диана закрыла глаза и только тогда поняла, как сильно устала.

— Город жуткий, — честно сказала она. — И дом тоже. Здесь даже воздух какой-то неправильный.

Джесс фыркнула так громко, что Диана почти увидела ее закатившиеся глаза.

— Неправильный воздух бывает только у тебя в голове, когда ты не спишь ночами. Ты три дня собирала вещи и весь день тряслась в машине. Любой на твоем месте уже видел бы призраков. Завтра все будет лучше. Кстати, ты решила, в чем пойдешь?

— Мне нужно думать об экзаменах, а не об одежде.

— Если ты наденешь ту серую водолазку, я откажусь знать тебя в школе. Все, без споров. Я заеду за тобой в восемь.

На этот раз Диана все-таки слабо улыбнулась.

— Ладно. Постараюсь выглядеть не как библиотекарь на грани нервного срыва.

Джесс засмеялась, и от этого смеха у Дианы защемило в груди. Она слишком скучала по нормальности, чтобы признаться себе в этом. После разговора действительно стало чуть легче, потому что смех Джесс, ее бесконечная болтовня про одежду и уверенный тон делали мир снова узнаваемым и простым. Диана убедила себя, что завтра все встанет на место, что школа будет обычной, люди будут обычными, а то, что случилось на заправке, в ярком дневном свете покажется просто переутомлением и нервным сбоем.

Выключив свет, она легла под одеяло и долго смотрела в темноту, пока глаза не привыкли различать очертания мебели, а дом не начал тихо потрескивать вокруг, словно жил собственной жизнью. Перед самым сном ей снова показалось, что за окном кто-то стоит в тумане и молча смотрит на ее комнату, но она так и не заставила себя подняться и проверить, потому что в ту ночь уже слишком многое оказалось реальным, хотя не должно было существовать вовсе.