Кровь и пепел (гет)

Дорога в Рейвенскрофт все время шла вверх, и старый «Вольво» тяжело тянул на каждом подъеме, будто заранее чувствовал, что впереди их не ждет ничего хорошего. За окном давно исчезли краски, и весна здесь казалась не временем года, а пустой строкой в календаре, не имеющей никакого отношения к реальности. Серое небо висело так низко, будто могло в любую минуту опуститься еще ниже и лечь на вершины елей, а влажный воздух был пропитан холодом, от которого даже стекла в машине подернулись тонкой испариной.

Сначала туман держался по обочинам и казался обычным, почти безобидным, но очень скоро начал подниматься выше, медленно и уверенно отрезая машину от всего остального мира. Еще через несколько минут капот исчез в белой пелене, разметка растворилась, деревья пропали, и перед фарами осталось только узкое пятно дороги, которое то появлялось, то снова терялось в молочной мгле. Диане стало не по себе, потому что это уже не походило на простой переезд в другой город, а больше напоминало дорогу в место, которое слишком долго ждало их и теперь не собиралось отпускать обратно.

Отец сидел молча, слишком крепко вцепившись в руль, и по его побелевшим костяшкам было видно, как сильно он напряжен, хотя старательно делал вид, что все под контролем. Мать тоже не разговаривала, и ее молчание тревожило Диану даже сильнее, потому что обычно она всегда находила нужные слова, а сейчас только смотрела вперед, в сплошную белизну, и время от времени тяжело втягивала воздух. В салоне пахло старой обивкой, дорожной усталостью, бензином и пылью от коробок, которыми было заставлено заднее сиденье, и весь этот запах смешивался в одно неприятное, липкое ощущение чужой жизни, в которую Диану втолкнули без ее согласия.

Она сидела среди коробок, поджав ноги и прижимая к коленям учебник по органической химии, словно он еще мог защитить ее от происходящего. Формулы всегда успокаивали ее, потому что в них был порядок, а в порядке была справедливость: каждая реакция подчинялась закону, каждая связь имела причину, и мир в этих схемах оставался понятным. Диана медленно скользила взглядом по строчкам и повторяла про себя, что туман это всего лишь взвесь капель воды в холодном воздухе, горы это всего лишь горы, а Рейвенскрофт остается обычной точкой на карте, даже если название у него звучит так, будто там снимают дешевый готический сериал.

Но в ту же секунду старый серебряный амулет под лонгсливом вдруг стал горячим, и это ощущение оказалось настолько неожиданным, что Диана резко прижала ладонь к груди. Сначала она решила, что ей показалось, но тепло не исчезло, а стало сильнее, почти болезненнее, будто холодный металл нагрелся сам по себе и теперь пульсировал прямо над сердцем. Снаружи все было пронизано сыростью и стылым воздухом, а здесь, под одеждой, бабушкин кулон жег кожу так, словно в нем проснулось что-то живое, и именно это ощущение напугало Диану сильнее, чем дорога, туман и чужой город вместе взятые.

— Да что у нас опять с радио, — пробормотал отец, раздраженно крутя ручку.

Динамики отозвались резким треском, а потом по салону пополз белый шум, сухой и неприятный, словно кто-то шуршал наждачной бумагой прямо у самого уха. Ни одна станция не ловилась, только короткие обрывки чужих голосов тонули в помехах, а потом исчезали, и от этого становилось еще тревожнее, будто даже эфир не хотел связываться с этим местом.

Отец выругался и выключил радио, но наступившая тишина не успокоила, а только сильнее подчеркнула скрип машины, тяжелое дыхание матери и нервное биение собственного сердца, которое Диана уже не могла не замечать. Она так сильно сжала карандаш, что его грань больно впилась в пальцы, однако даже не попыталась ослабить хватку, потому что злость все еще была для нее привычнее страха.

Ее бесило абсолютно все: этот вынужденный переезд, эта разваливающаяся машина, запах бензина, теснота, мокрая серость за окном и сам факт, что ее жизнь вдруг сломали, как будто она ничего не значила. В Рочдейле у нее был план, выстроенный до мелочей, и этот план казался единственной надежной конструкцией в мире, где многое зависело от дисциплины, оценок, подготовительных тестов и университетских программ, но не от случайностей, не от смерти и не от наследства, свалившегося на семью.

— Потерпи, Ди, — тихо сказала мать, не оборачиваясь. — Мы все сейчас на взводе. Бабушка оставила этот дом не просто так, и, может быть, это наш шанс начать сначала.

Диана резко подняла голову, потому что в этих словах было слишком много усталости и слишком мало уверенности.

— Начать что, мам? Жить в глуши, где даже интернет, наверное, появляется по особым праздникам? У меня тесты через два месяца, и я не понимаю, как должна готовиться здесь, среди леса, сырости и этого тумана.

Она тут же почувствовала себя виноватой за резкость, но остановиться уже не могла, потому что за последние недели внутри накопилось слишком много злости, а смерть бабушки почему-то не принесла ни ясности, ни покоя, а только разрушила все, что раньше казалось надежным.

Диана вытащила из кармана черную «Моторолу», и холодный гладкий корпус приятно лег в ладонь, возвращая ощущение чего-то знакомого и настоящего. В 2005 году такая раскладушка еще значила многое, и сама ее тяжесть, щелчок механизма, маленький внешний экран были частью обычного мира, где люди спорят о музыке, экзаменах и одежде, а не едут сквозь туман в старый дом умершей бабушки. На экране мигало имя Джесс, и уже от одного этого Диане стало легче, потому что Джесс была связью с нормальной жизнью, со школой, с тем миром, где все еще можно было предсказать завтрашний день.

Сообщение было вполне в духе Джесс: «Вы уже въехали в королевство дождя? Напиши, когда будете на заправке. Папа говорит, там лучший кофе, хотя само место выглядит так, будто там снимали ужастик». Диана даже слабо улыбнулась, но улыбка почти сразу исчезла, потому что сквозь туман впереди уже проступили тусклые огни заправки, и от одной мысли, что придется выйти из машины, у нее по спине прошел необъяснимый холод. Она снова коснулась амулета под одеждой и вспомнила, как бабушка когда-то заставила ее пообещать, что она никогда его не снимет, а сама тогда послушалась только потому, что была ребенком и не хотела спорить.

— Надо заправиться, — сказал отец и свернул к тусклому свету.

Заправка «Уайт-Фоллс» оказалась именно такой, какой ее можно было представить по названию: покосившаяся крыша, старые колонки, ржавая вывеска, выцветшее окно магазинчика и один мигающий фонарь, от которого начинали болеть глаза. В воздухе смешались запахи мокрой хвои, ржавчины и бензина, и все вокруг выглядело так, будто это место давно выпало из времени, но почему-то продолжало существовать, упрямо цепляясь за обочину дороги. Диана выбралась из машины, надеясь вдохнуть полной грудью, но снаружи воздух оказался еще тяжелее, чем внутри, и вместо облегчения она почувствовала, как в груди снова нарастает напряжение.

Где-то совсем рядом медленно капал бензин, а старая вывеска тихо поскрипывала под ветром, и эти звуки почему-то раздражали не меньше, чем мигающий свет над колонкой. Диана машинально опустила взгляд на свои кеды и заметила тонкую трещину в асфальте у самого носка, а потом увидела, что из этой трещины пробивается стебель. Она нахмурилась и наклонилась чуть ниже, потому что растение выглядело неправильно даже на первый взгляд: слишком темное, почти черное, с синим отливом, с туго скрученными листьями, в которых не чувствовалось ни сока, ни солнца, ни малейшего намека на нормальную жизнь.

В нем было что-то неестественное, и мозг тут же начал лихорадочно искать объяснение, подсовывая слова про мутацию, загрязненную почву и химические выбросы, хотя ни одна из этих версий не звучала по-настоящему убедительно. Диана медленно протянула руку, собираясь коснуться стебля, но остановилась, когда поняла, что он едва заметно дрожит сам по себе, хотя ветра почти не было. От растения исходил тонкий звук, слишком высокий для того, чтобы назвать его свистом, и слишком живой для того, чтобы принять его за игру воздуха.

В следующую секунду все вокруг словно сорвалось с привычных креплений. Шум исчез сразу, без перехода, и тишина обрушилась так резко, что у Дианы свело затылок, а потом ее накрыл холод не похожий на обычное похолодание. Казалось, будто кто-то открыл невидимую дверь и выпустил наружу лед, который мгновенно проник в легкие, в пальцы, под кожу, и от этого каждый вдох стал болезненным, а мир перед глазами распался на резкие, неподвижные куски.

Трещина в асфальте вдруг начала расширяться, и Диане показалось, что прямо у нее под ногами открывается черный разлом, уходящий в глубину, откуда тянет сыростью и чем-то давно умершим. Она увидела темную вязкую массу, густую, как нефть, и эту черноту, которая поднималась вверх, обвивая ей щиколотки, хотя не чувствовала тяжести, только ледяное прикосновение и пульсирующий ужас. Потом пришли голоса, сразу много, слишком много, и они не говорили словами, а шипели, давили, врезались в сознание, словно пытались пробраться туда глубже, чем должен был позволять человеческий слух.

На одно короткое и страшное мгновение ей даже почудилось, что небо над лесом треснуло и за привычной серостью проступила чужая багровая глубина, которой не могло быть в реальном мире, потому что ничто из этого не укладывалось ни в физику, ни в здравый смысл, ни в ее собственную картину мира.

— Диана, пошли, холодает, — крикнула мать.

Внезапно голос прорезал это наваждение и от этих слов все вернулось на место так быстро, что у Дианы подогнулись колени. Снова заурчал мотор, снова заскрипела вывеска, снова послышались капли бензина, и трещина в асфальте опять стала обычной трещиной, возле которой не было ничего, кроме тени от колонки. Диана резко схватилась за дверцу машины, потому что ей показалось, что еще секунда, и она просто упадет, а когда села внутрь и захлопнула дверь, сердце колотилось так сильно, что ее почти мутило.

Она пыталась мысленно повторять привычные слова про переутомление, недосып, горе, мигающий свет и сбой восприятия, но где-то глубоко внутри уже знала, что именно эти объяснения сейчас звучат слабее всего. И все же она упрямо выбрала именно их, потому что без них мир становился слишком страшным. Диана открыла телефон и, услышав четкий щелчок раскладушки, неожиданно почувствовала облегчение, будто этот маленький знакомый звук все еще связывал ее с обычной жизнью, где были полифония, экзамены, учебники и подруга, которая рассуждала о блеске для губ так, словно это действительно могло быть главной проблемой дня.

В строке сообщения она сначала набрала: «На заправке…», но дальше пальцы замерли, потому что продолжение выглядело бы нелепо и страшно даже для нее самой. В конце концов она стерла все и написала только: «Тут как-то странно. На заправке чуть не упала в обморок. Напишу позже», потому что на большее ее не хватило.

Мать обернулась к ней и осторожно положила ладонь на ее колено, а в ее взгляде было столько усталого беспокойства, что у Дианы на секунду перехватило горло.

— Мы почти приехали, и скоро ты увидишься с Джессикой. Тебе нужно отвлечься, Ди, потому что ты совсем бледная и почти ничего не ешь. Эта подготовка к экзаменам когда-нибудь тебя доконает.

Диана очень хотела бы согласиться с этим объяснением, потому что тогда все действительно было бы просто. Она выдавила из себя ответ, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Мам, все нормально. Просто если я сейчас расслаблюсь, то точно провалю тесты, а этого я не могу себе позволить. Я завтра увижусь с Джесс, и все придет в норму.

Когда машина пересекла границу города, Рейвенскрофт начал проступать из тумана медленно, словно не открывался им, а позволял видеть себя по частям. Сначала показалась старая лавка с заколоченными витринами, потом узкая улица, потом крыльцо, на котором стоял человек в темном дождевике с низко надвинутым капюшоном. Его лица не было видно, но Диана всем телом почувствовала, что он смотрит именно на их машину, и это ощущение было настолько физическим, словно кто-то положил ей ладонь между лопаток и надавил. Она не отводила глаз, пока фигура не скрылась в тумане, и за эти несколько секунд успела подумать, что у этого города слишком много способов заставить человека почувствовать себя лишним.

Чем дальше они ехали, тем сильнее Рейвенскрофт напоминал не живой город, а декорацию, оставшуюся после чего-то давно закончившегося. Темный камень, мокрый плющ, узкие здания, вросшие в скалы, пустые тротуары и запах сырости, старой бумаги и стоячей воды создавали ощущение места, которое слишком долго жило само по себе, без нужды кому-то нравиться.

Когда отец кивнул на громадное кирпичное здание и сказал, что это ее новая школа, Диана невольно выпрямилась, но тут же почувствовала, как внутри снова поднимается тревога. Школа была похожа не на обычное учебное заведение, а на старую лечебницу или викторианский приют из фильма, где за закрытыми окнами прячут все неприятное, неудобное и чужое. Она поспешно напомнила себе, что сегодня воскресенье, что вечер уже близок, что пустые улицы и отсутствие школьников ничего не значат, и все равно не смогла отделаться от мысли, что это здание не просто стоит здесь, а наблюдает.

— Завтра все будет выглядеть иначе, — тихо сказала она, больше для себя, чем для родителей.

— Конечно, — сразу откликнулась мать, и в ее голосе было столько усилия, что от этого стало только печальнее.

Когда они наконец свернули к дому, городские огни быстро остались внизу, и туман на этом холме стал еще гуще, словно дом стоял отдельно не только от людей, но и от самой реальности. Машину сильно тряхнуло на выбоине, а потом впереди, за плотной стеной деревьев, проступил темный силуэт, который Диана сразу узнала и одновременно не узнала. В детстве этот дом казался ей большим, красивым и немного сказочным, потому что здесь пахло выпечкой, сухими травами, бабушкиными духами и летом, а теперь он стоял на холме мрачный, холодный и слишком тихий, будто за три года успел забыть, что когда-то здесь жили нормальные люди.

Отец остановил машину, попытался улыбнуться и обернулся к ней.

— Ну вот, твой замок, принцесса.

Диана смотрела на темные окна и ответила гораздо тише, чем собиралась:

— В детстве он выглядел лучше.

Мать бросила на нее короткий взгляд, в котором читалось все сразу, усталость, раздражение и немая просьба хотя бы сейчас не начинать новый спор.

— Диана, — произнесла она негромко, и этого оказалось достаточно.

Пока отец возился с заржавевшим замком, Диана отошла от крыльца и оглядела двор, пытаясь совместить то, что видела сейчас, с тем, что еще жило в ее памяти. Когда-то здесь были гортензии, тяжелые розовые шапки цветов, запах влажной земли, бабушка в соломенной шляпе и теплый солнечный свет, а теперь сад выглядел как кладбище растений, с почерневшими стеблями, спутанными ветвями и пустыми клумбами. Чуть дальше начиналась знакомая тропинка к ручью, по которой они когда-то бегали с Джесс, строя запруды и придумывая, что лес полон маленьких тайн, но сейчас лес больше не казался сказкой.

Темные ели стояли слишком плотно, между стволами не было видно ничего, а из глубины тянуло влажным холодом, от которого Диана непроизвольно остановилась, потому что на один короткий миг ей показалось, что из чащи на нее смотрят. Она так и не смогла объяснить себе, почему это ощущение было настолько ясным, будто невидимый взгляд имел вес и температуру.

Отец уже распахнул дверь, когда она вернулась к крыльцу, и из дома сразу дохнуло застоявшейся сыростью, пылью и чем-то лекарственным, словно стены слишком долго впитывали чужую старость и теперь не хотели отдавать ее обратно. Диана подхватила самую тяжелую коробку, забитую учебниками, только чтобы занять руки и не думать, и переступила порог следом за родителями. Внутри все было знакомым, но лишенным прежнего тепла: книжные полки потемнели под слоем пыли, камин зиял пустой черной пастью, а диваны без бабушкиных вышитых накидок выглядели голыми и чужими. Даже половицы скрипели иначе, более протяжно и глухо, как будто дом давно привык разговаривать сам с собой и теперь нехотя замечал новых хозяев.

На втором этаже коридор показался уже, чем она помнила, а темнота возле лестницы на чердак была такой густой, что Диана инстинктивно отвела глаза. Ее комната почти не изменилась: та же железная спинка кровати, тот же стол у окна, тот же старый комод с потемневшим зеркалом, в котором отражение выглядело бледнее и чужероднее, чем в обычном стекле. От этого сходства с прошлым ей не стало легче, потому что вместе с ним пришло неприятное чувство, будто время здесь не двигалось и дом ждал ее все эти три года.

Она поставила коробку на кровать, села рядом и почти сразу сорвала скотч, потому что ей срочно нужно было ухватиться за что-то понятное и реальное. Через минуту в руках у нее уже лежал атлас-определитель флоры, и Диана быстро перелистывала страницы, пытаясь найти хоть что-то похожее на то растение у заправки. Вьюнковые, пасленовые, болотные, тенелюбивые, редкие горные виды, все это мелькало перед глазами, но нужного изображения не было, а от этого нарастающее беспокойство только усиливалось.

— Редкий вид, — тихо сказала она самой себе. — Локальная мутация. Что угодно, только не…

Она не закончила, потому что сама услышала, как жалко это звучит. Диана с досадой захлопнула книгу и запихнула ее обратно в коробку, но раздражение не помогло. Если чего-то нет в учебнике, это еще не означает, что мир сошел с ума, и все же именно так теперь все и ощущалось.

Телефон завибрировал в кармане, и она вздрогнула сильнее, чем следовало. Сообщение от Джесс было коротким, почти обыденным, и именно поэтому от него у Дианы на мгновение потеплело внутри: «Ну что там? Вы доехали? Я уже переживаю». Она быстро ответила, что они на месте и что в комнате почти ничего не изменилось, а потом подняла глаза на окно и замерла.

Старое стекло искажало вид, и на границе сада и леса действительно могло быть что угодно, но Диане почудился высокий темный силуэт, неподвижный и терпеливый, словно кто-то не просто стоял там, а ждал, когда она заметит его. Она резко задернула пыльные шторы и только тогда поняла, что все это время почти не дышала.

Подойдя к комоду, Диана посмотрела в зеркало и едва узнала себя, настолько уставшим, бледным и напряженным было лицо, которое смотрело на нее из темной глубины стекла. Она схватилась за амулет, собираясь наконец снять его, потому что ей до дрожи захотелось избавиться от этой вещи, от бабушкиных странностей, от ощущения, что цепочка касается кожи как живая. Но пальцы, онемевшие от сырости и усталости, не смогли справиться с застежкой, а звенья цепочки вдруг показались жесткими и упрямыми, как будто не хотели расцепляться.

— Потом, — сказала она себе почти шепотом, и в этом слове было больше усталости, чем решимости.

Остаток вечера прошел в лихорадочной борьбе с пылью и беспорядком, и эта работа почти спасала, потому что давала иллюзию контроля над происходящим. Диана открывала коробки, вытирала полки, вытряхивала шторы, расставляла книги в идеальном порядке и старалась не смотреть в окна слишком долго, хотя всякий раз чувствовала, что за стеклом лежит не просто двор, а что-то большее, темное и настороженное.

Когда сил совсем не осталось, она упала на кровать, достала телефон и набрала Джесс, как будто один только голос подруги мог вернуть ее в прежнюю жизнь. Джесс ответила после первого гудка и сразу засыпала ее привычными словами, в которых было ровно столько иронии, сколько нужно, чтобы не дать человеку окончательно расклеиться.

— Ди, ну как ты? Еще не стала местной болотной ведьмой?

Диана закрыла глаза и только тогда поняла, как сильно устала.

— Город жуткий, — честно сказала она. — И дом тоже. Здесь даже воздух какой-то неправильный.

Джесс фыркнула так громко, что Диана почти увидела ее закатившиеся глаза.

— Неправильный воздух бывает только у тебя в голове, когда ты не спишь ночами. Ты три дня собирала вещи и весь день тряслась в машине. Любой на твоем месте уже видел бы призраков. Завтра все будет лучше. Кстати, ты решила, в чем пойдешь?

— Мне нужно думать об экзаменах, а не об одежде.

— Если ты наденешь ту серую водолазку, я откажусь знать тебя в школе. Все, без споров. Я заеду за тобой в восемь.

На этот раз Диана все-таки слабо улыбнулась.

— Ладно. Постараюсь выглядеть не как библиотекарь на грани нервного срыва.

Джесс засмеялась, и от этого смеха у Дианы защемило в груди. Она слишком скучала по нормальности, чтобы признаться себе в этом. После разговора действительно стало чуть легче, потому что смех Джесс, ее бесконечная болтовня про одежду и уверенный тон делали мир снова узнаваемым и простым. Диана убедила себя, что завтра все встанет на место, что школа будет обычной, люди будут обычными, а то, что случилось на заправке, в ярком дневном свете покажется просто переутомлением и нервным сбоем.

Выключив свет, она легла под одеяло и долго смотрела в темноту, пока глаза не привыкли различать очертания мебели, а дом не начал тихо потрескивать вокруг, словно жил собственной жизнью. Перед самым сном ей снова показалось, что за окном кто-то стоит в тумане и молча смотрит на ее комнату, но она так и не заставила себя подняться и проверить, потому что в ту ночь уже слишком многое оказалось реальным, хотя не должно было существовать вовсе.

Будильник на тумбочке надрывался так настойчиво, будто пытался не разбудить, а вытащить Диану из чего-то тяжелого и вязкого, во что она провалилась под утро. Она нащупала телефон, не открывая глаз, нажала кнопку отбоя и отбросила его на смятую простыню. Тишина вернулась сразу, но уже не была спокойной, потому что в этой комнате даже молчание казалось чужим, настороженным и слишком внимательным.

Холод пробирался под одеяло и цеплялся за ноги, словно за ночь дом промерз еще сильнее. Диана села на кровати и обхватила себя руками, пытаясь прогнать дрожь, которая шла не только от сырости, но и от усталости. Спала она урывками, просыпаясь каждый раз с ощущением, что за окном кто-то стоит, а потом долго лежала в темноте и убеждала себя, что это дом потрескивает, ветер касается ветвей, а нечто худшее существует только в ее воображении.

Она посмотрела на свои руки. Пальцы были бледными, почти восковыми, и Диана несколько раз сжала их в кулаки, разгоняя кровь и заодно пытаясь вернуть себе ощущение контроля. Потом заставила себя вдохнуть глубже и тихо, почти механически, проговорила то, за что могла держаться:

— Это просто стресс. Высота, переезд, недосып. Организм адаптируется.

Эти слова прозвучали бледно даже для нее самой, но других у нее все равно не было. Диана одевалась быстро и резко, словно если замедлится хоть на минуту, то снова начнет думать о заправке, о голосах и о трещине в асфальте. Узкие джинсы, бордовый лонгслив, волосы наскоро собраны пальцами, рюкзак на плечо. Подойдя к зеркалу, она все-таки задержалась на секунду и сразу пожалела об этом, потому что из мутного стекла на нее смотрело лицо, которое трудно было назвать нормальным после одной плохой ночи. Кожа казалась слишком бледной, губы были искусаны, а тени под глазами выглядели так, будто кто-то провел по ним грязно-синим пальцем.

Она отвела взгляд, сунула телефон в задний карман джинсов и вышла из комнаты, не давая себе времени рассматривать то, во что превращается. На лестнице было холодно, в коридоре пахло старым деревом, сыростью и чем-то жареным, и этот теплый кухонный запах казался почти нелепым внутри дома, который выглядел так, словно давно разучился быть жилым.

Снизу сразу донесся голос матери, быстрый, бодрый и слишком нарочитый, как будто он был нужен не только Диане, но и ей самой.

— Диана, детка, ты встала? Спускайся скорее.

В столовой пахло кофе и свежими оладьями. Этот запах был единственным, что с самого утра показалось Диане правильным, почти домашним, но даже он не смог перебить сжавшийся в ком желудок. Мать, стоявшая у плиты, обернулась сразу, как только дочь сошла с последней ступеньки, и выражение ее лица изменилось так быстро, что Диане захотелось отвернуться.

— Господи, Ди. Ты же совсем бледная. Ты вообще спала этой ночью?

Мать подошла ближе и приложила ладонь к ее щеке. Рука была теплой, живой, и от этого прикосновения внутри у Дианы на мгновение дрогнуло что-то болезненное, детское, потому что ей вдруг невыносимо захотелось сказать правду, хотя она и сама не понимала, в чем эта правда состоит.

— Может, ну их, эти тесты, — продолжила мать уже тише. — Тебе нужна хотя бы неделя, чтобы просто прийти в себя. Подышать, поесть, выспаться. Ты же таешь на глазах.

Диана мягко убрала ее руку, стараясь сделать это не резко, чтобы не выдать раздражение, которое было направлено не на мать, а на собственную слабость.

— Все в порядке, мам. Просто в доме слишком холодно, и я плохо спала.

Отец, сидевший за столом с газетой, даже не поднял головы, но согласно хмыкнул, как будто ее объяснение его вполне устроило.

— Мама права. Не хватайся сразу за все. Я сегодня посмотрю бойлер. Похоже, дом промерз насквозь.

Мать поставила перед Дианой тарелку с оладьями, щедро политыми медом. От сладкого запаха желудок только сильнее сжался, и Диана поняла, что не сможет проглотить ни кусочка, даже если очень захочет порадовать мать нормальным завтраком, как в обычной семье, в обычное утро, в обычном доме.

— Прости, я не успею, — быстро сказала она, уже отступая к двери. — Если сяду есть, Джесс меня убьет. Она наверняка уже подъехала.

— Диана, стой. Хотя бы одну возьми, — беспомощно попросила мать.

Диана присела у двери, яростно затягивая шнурки на кедах, и сама чувствовала, как неубедительно звучит ее спешка, но именно спешка сейчас и спасала. Пока она торопится, пока дергает шнурки, ищет рюкзак и хватается за дверную ручку, ей не нужно сидеть на месте и делать вид, что она в порядке.

— Я перехвачу что-нибудь по дороге, честно.

— Куртку возьми, — крикнул отец.

Но дверь уже захлопнулась за ее спиной, и влажный утренний воздух ударил в лицо раньше, чем она успела ответить.

Рейвенскрофт утром был почти таким же, как ночью, только серый свет сделал его еще бледнее и глуше. Туман не исчез, а просто поднялся выше и повис над верхушками сосен, как тяжелая мокрая ткань. На подъездной дорожке ярким пятном среди этого серого марева стояла машина Джесс, слишком живая, слишком блестящая, слишком нормальная для места, которое за одну ночь успело так глубоко влезть Диане под кожу.

На водительском сиденье Джесс, одетая в розовый велюровый костюм, сосредоточенно печатала сообщение одной рукой, а другой придерживала руль. Ее волосы были собраны в идеальный высокий хвост, губы блестели, а вид у нее был такой, словно никакие туманы, мрачные дома и странные ощущения не имеют права существовать в мире, где она появляется утром с леденцом во рту и включенным радио.

Как только Джесс заметила Диану, она тут же опустила стекло и широко улыбнулась.

— Привет, подруга. Запрыгивай в карету, пока я не околела.

Диана села в машину, и ее сразу окутал сладкий запах вишневого ароматизатора и дешевого парфюма. После сырого дома, пропахшего пылью и старым деревом, этот запах был почти спасением. Джесс тут же включила радио, и салон наполнился музыкой, голосами ведущих, легким треском эфира, обычным шумом живого мира, в котором все было понятно.

— Ну как ты? Выжила после первой ночи в фамильном склепе?

Диана пристегнулась и отвернулась к окну, потому что не была уверена, что сможет изобразить на лице что-то достаточно легкое для такого вопроса.

— Выжила. Мама теперь уверена, что я выгляжу как призрак и скоро рассыплюсь в пыль.

Джесс окинула ее быстрым взглядом, выворачивая машину с подъездной дорожки.

— Она преувеличивает. Ты больше похожа на человека, который всю ночь зубрил таблицу Менделеева и забыл, что вообще-то людям иногда нужно спать. Сегодня станет легче, вот увидишь.

Диана прижалась лбом к холодному стеклу. За окном медленно тянулись мокрые деревья и темные склоны, а слова Джесс казались слишком простыми, чтобы помочь, и слишком нормальными, чтобы не цепляться за них.

— В этом доме невозможно расслабиться. Там такой холод, будто стены сами его держат. И мне сейчас вообще не до того, чтобы привыкать. Мне нужно выбить у директора программу и понять, как я буду догонять все после переезда. Я не собираюсь провалить год только потому, что мы уехали в эту дыру.

Джесс закатила глаза с тем выражением, которое у нее появлялось всякий раз, когда Диана начинала говорить, как человек, уже живущий в таблице успеваемости, а не в реальной жизни.

— Ты неисправима, Блэквуд. Нормальные люди на первом школьном дне думают хотя бы о том, кто с кем встречается, кто красиво одевается и в какой компании лучше сидеть за обедом. Ты же с порога хочешь штурмовать директора.

— Потому что в отличие от вас, смертных, мне еще поступать.

— Господи, да. И именно поэтому ты выглядишь так, будто тебя уже приняли, но сразу в психиатрическое отделение.

Диана невольно усмехнулась, и Джесс тут же оживилась, как будто поймала маленькую победу. Дальше она без остановки рассказывала, кто в школе с кем дружит, кого лучше обходить стороной, кто слишком высокого о себе мнения, кто расстался с кем на прошлой неделе и почему половину школьных драм можно было бы предотвратить, если бы люди научились хотя бы иногда думать. Диана честно пыталась слушать, иногда даже кивала в нужных местах, но внимание все равно ускользало.

Город уже просыпался, однако это пробуждение не было похоже на нормальное утро. Рабочие поднимали ставни с тяжелым металлическим грохотом, школьники на велосипедах пролетали сквозь туман слишком быстро и почти сразу исчезали в серой дымке, взрослые в темных пальто шли по тротуарам с опущенными головами, будто несли на плечах не только сумки и пакеты, но и сам воздух этого города. Все двигались, все жили, и все же Рейвенскрофт по-прежнему казался местом, где жизнь идет немного не так, как должна.

Диана опустила взгляд на грудь почти машинально. Амулет под лонгсливом снова вел себя странно. С каждой минутой, пока машина приближалась к школе, металл становился теплее, и это тепло нельзя было списать ни на прикосновение к коже, ни на собственное воображение. Сначала оно было едва заметным, но теперь уже почти жгло, расходясь по телу настораживающими волнами.

Джесс, до этого болтавшая без остановки, внезапно изменила тон. Ее голос стал тише, и в нем появилась какая-то странная осторожность.

— Есть еще Сент-Джоны. Про них лучше знать заранее.

Диана не сразу подняла голову, потому что в этот момент амулет дернулся так резко, будто внутри него прошла короткая электрическая вспышка.

— Один из них, Кай, это вообще отдельная проблема, — продолжила Джесс, кусая губу. — Он из тех парней, на которых смотришь и сразу понимаешь, что ничем хорошим это не кончится. Но отвести взгляд все равно невозможно. И они какие-то... странные.

При имени Кай амулет завибрировал уже отчетливо. Не показалось, не почудилось, не совпало. Диана резко прижала ладонь к груди, будто этим жестом могла заставить металл замолчать.

— Ди, ты чего? — Джесс быстро покосилась на нее. — Тебя правда мутит?

Диана с трудом отняла руку от амулета и заставила себя посмотреть вперед, на дорогу.

— Просто укачало. Здесь эти повороты будто специально придуманы, чтобы людей добивать.

Ей до боли захотелось просунуть руку под ткань, сорвать кулон и швырнуть его в окно, но даже эта мысль почему-то показалась невозможной. Вместо этого она лишь вцепилась пальцами в сиденье и уставилась в лобовое стекло, где сквозь туман уже начинали проступать очертания школы.

Джесс резко свернула на парковку и выдохнула с нарочитой бодростью:

— Приехали. Добро пожаловать в ад, крошка Ди.

Машина мягко затормозила, шины хрустнули по гравию, и школа сразу оказалась перед глазами во всей своей тяжеловесной, мрачной реальности. На парковке было полно учеников. Парни в широких джинсах и толстовках, девушки в коротких юбках, меховых куртках и ярких свитерах, рюкзаки, смех, хлопающие дверцы машин, обычная школьная утренняя суета. Но Диана почти не замечала лиц. Она инстинктивно искала источник напряжения, от которого ее амулет раскалился так, будто собирался прожечь кожу.

Джесс заглушила мотор и повернулась к ней уже деловито, как будто за секунду вернулась к своей обычной роли проводника по школьной жизни.

— Давай так. Ты идешь к директору за бумагами и спасаешь свою академическую судьбу, а я пока выясню все важное и жизненно необходимое. Встретимся у шкафчиков через двадцать минут. И, пожалуйста, сними это выражение лица, будто тебя сейчас ведут на публичную казнь.

Диана кивнула, хотя говорить почему-то стало трудно. Она открыла дверцу, и в салон тут же ворвался влажный холодный воздух. Когда ее ноги коснулись земли, по телу пробежала короткая дрожь, и Диана опять не смогла понять, от сырости это или от предчувствия.

Здание школы вблизи выглядело еще страннее, чем из машины. Тяжелая готическая кладка, потемневший от влаги кирпич, высокие узкие окна и глубокие тени в нишах делали ее похожей не на место, где учатся подростки, а на старое учреждение, у которого была другая цель. Диана поднялась по ступеням и коснулась холодной бронзовой ручки. По пальцам тут же прошел легкий разряд, словно металл накопил в себе статическое напряжение.

За спиной еще слышались голоса, смех и шум парковки, но стоило ей войти внутрь, как тяжелая дверь закрылась с глухим звуком, и внешний мир будто остался по ту сторону камня. Внутри пахло воском для пола, сыростью и знакомым школьным запахом, в котором смешивались бумага, дезодорант, пыль и следы слишком многих людей в одном здании. Джесс махнула ей рукой и легко двинулась дальше по коридору.

— Я в кафетерий за новостями. Встретимся у шкафчиков.

Диана осталась одна, и это одиночество показалось ей совсем не привычным, в то время, как коридор жил собственной жизнью: гул голосов отражался от высоких потолков, металлические дверцы шкафчиков хлопали резко и звонко, шаги разносились по плитке, а свет из высоких окон ложился на стены бледными полосами. Ей нужно было всего лишь найти кабинет директора, взять расписание, документы, учебный план и вернуть себе привычную почву под ногами.

Она сделала шаг, и в ту же секунду амулет будто взбесился.

Сначала пришла вибрация, она была настолько сильная, что у Дианы заныли зубы. Потом на мгновение поплыло зрение, и стены перед глазами словно пошли рябью. Ей показалось, что кто-то резко опустил ее под воду. Воздух стал плотным, давящим, а все звуки одновременно отдалились и усилились, как бывает перед обмороком, только на этот раз это было хуже.

Диана увидела, как привычный школьный коридор начинает ломаться прямо у нее на глазах. Краска на стенах вздувалась и темнела, яркие плакаты съеживались, чернели по краям и исчезали, будто сгорали без огня. Кафельный пол под ногами пошел глубокими неровными трещинами, и из них с пугающей скоростью полезли жесткие стебли травы и сорняков, будто школа за одно мгновение утратила стены, возраст и смысл, а на ее месте прорвалось что-то старое, дикое и долго ждавшее.

Голоса школьников исказились и растянулись, а потом утонули в ветре. На этот раз ветер был не видением, а почти ударом. Он рванул по коридору с такой силой, что волосы Дианы взметнулись и больно хлестнули по лицу. Холод прошелся по коже колючей волной, и она всем телом почувствовала, как меняется поверхность под ногами. Вместо твердой плитки была влажная земля, мягкая, пружинящая, пахнущая сыростью и примятой травой. Это был уже не образ и не игра воображения. Это был запах, который забивался в горло и легкие, и прикосновение, которое невозможно выдумать.

Она попыталась позвать Джесс, но горло сжалось, и изо рта вышел только беззвучный, жалкий выдох. В нескольких шагах впереди, там, где только что был обычный школьный коридор, появилась женская фигура. Контуры расплывались, будто Диана смотрела сквозь мутное стекло или толщу воды, но сам силуэт был несомненным. Женщина тянулась к ней обеими руками, и в этом движении было такое отчаяние, что у Дианы внутри все сжалось.

Вокруг женщины крутилась знакомая темная субстанция. Та самая черная, маслянистая, которую Диана уже видела на заправке. Она извивалась, пульсировала и жила собственной жизнью, то собираясь в плотные сгустки, то снова распадаясь, как живая тень. Женщина что-то говорила, ее губы двигались быстро и лихорадочно, но ни одного слова невозможно было разобрать, потому что ветер ревел все громче, а черная масса уже начинала смыкаться вокруг нее.

Потом пол вздрогнул. Диана почувствовала это не глазами, а всем телом, от подошв до зубов. Земля под ней пошла глубже, чернее, страшнее, и на какое-то жуткое мгновение ей показалось, что если она сейчас не проснется, то просто провалится туда, вниз, и уже не вернется обратно.

Реальность вернулась резко, почти болезненно. Диана судорожно вдохнула и поняла, что падает, но чьи-то руки уже крепко держали ее под локти, не давая рухнуть на пол. Перед глазами все еще плавали темные пятна, свет расползался неровными кругами, и только чужое лицо напротив постепенно собиралось в четкие черты.

— Эй. Смотри на меня.

Голос был низким, спокойным и слишком ровным для человека, который только что подхватил теряющую сознание девушку посреди школьного коридора. Прямо перед лицом Дианы появились длинные пальцы. Он медленно поднял руку, показывая их, и не отводил от нее взгляда.

— Сколько?

Диана моргнула, но мир все еще запаздывал на долю секунды, как будто глаза и мозг больше не работали вместе.

— Считай. Давай медленно.

Она попыталась сфокусироваться. От него пахло холодным воздухом после дождя, сосновой хвоей и чистой тканью, и этот запах неожиданно сработал лучше любой пощечины, потому что на мгновение вытолкнул из памяти влажную землю, черную массу и женщину, исчезающую в ней.

— Три, — выдохнула она хрипло и тут же нахмурилась. — Нет... два.

Парень даже не улыбнулся. Его темные глаза оставались слишком внимательными и слишком спокойными, и в этом спокойствии было что-то неправильное. Не сочувствие, не обычная вежливость, а странное знание, будто он видел подобное раньше и сейчас просто проверял, насколько далеко ее утащило.

Вокруг уже собралась толпа. Кто-то шептался, кто-то тянул шею, кто-то явно наслаждался зрелищем. Диана услышала обрывки слов, и от этого к горлу тут же подступил стыд.

— Это новенькая.

— Она реально грохнулась.

— Господи, первый день.

Сквозь учеников быстро протиснулся мужчина в сером костюме. Он раздраженно махнул рукой, разгоняя зевак, но в его лице мелькнуло не только раздражение, а еще и тревога, потому что Диана, видимо, выглядела хуже, чем чувствовала себя.

— Так, расступились все. Немедленно. Дайте ей воздух.

Потом он перевел взгляд на нее и уже мягче добавил:

— Диана Блэквуд, верно? Меня предупредили, что вы сегодня должны зайти к директору, но, боюсь, сначала вам лучше присесть. Вы потеряли сознание.

Диана резко отстранилась от парня, и ноги тут же отозвались слабостью. Мир качнулся, пол на секунду снова показался ненадежным, и ей пришлось вцепиться пальцами в собственный рюкзак, чтобы удержаться ровно. Парень наконец убрал руки и сделал шаг назад, будто и не собирался удерживать ее дольше, чем было нужно.

— Я в порядке, — сказала Диана, хотя голос прозвучал так, будто кто-то провел по связкам наждаком.

Учитель окинул ее долгим взглядом и явно не поверил.

— Нет, сейчас вы точно не в порядке. Пойдемте, хотя бы воды. Если станет хуже, я сразу отведу вас к медсестре.

У самой двери Диана снова услышала за спиной тот же низкий голос.

— Диана... значит.

Он произнес имя медленно, словно пробуя каждую букву на вкус, и от этого по спине вновь пробежала волна холодка.

В кабинете было душно и слишком тихо после коридора. Учитель суетился у кулера, наполняя бумажный стаканчик, и этот звук воды почему-то раздражал Диану почти так же сильно, как собственная слабость. Она сидела на жестком стуле, стараясь держать спину прямо, хотя руки все еще мелко дрожали, а в ушах стоял тонкий, неприятный звон, как после сильного удара.

Джинсы на коленях были совершенно сухими. На ладонях не осталось грязи. Под ногтями не было ни следа земли. И все же тело помнило другое. Щеки все еще горели от ветра, волосы словно хранили на себе его резкое прикосновение, а ступни до сих пор помнили не плитку, а влажную, рыхлую почву.

Учитель протянул ей стаканчик.

— Вот, выпейте. Цвет лица мне совсем не нравится. Если через минуту не полегчает, я отведу вас к медсестре и позвоню вашим родителям.

Слово родителям подействовало мгновенно. Диана слишком ясно представила себе мать, которая примчится в школу с тем самым лицом, где тревога уже почти превращается в панику, и отца, который решит, что все дело в переезде, в стрессе, в ее упрямстве, только не в том, что на самом деле произошло.

Она быстро подняла глаза.

— Не нужно звонить. Пожалуйста. Я просто искала кабинет директора, потом резко потемнело в глазах. Наверное из-за того, что я ничего не ела с утра и не выспалась.

Учитель присел на край стола и посмотрел на нее внимательнее, словно решал, насколько можно доверять этому спокойному тону.

— Медсестра все равно была бы не худшей идеей.

— Мне уже лучше, — солгала Диана. — Честно. Просто неловко, что это случилось в коридоре.

Он вздохнул, но спорить не стал, хотя по его лицу было видно, что ему не нравится такое решение.

— Хорошо. Но только при одном условии. Если почувствуете хотя бы намек на повторение, сразу идете либо ко мне, либо в медкабинет. И да, директору уже сообщили. Так что не удивляйтесь, если он сам поднимет эту тему.

Диана медленно кивнула и только после этого отпила немного воды. Пальцы на стаканчике дрожали так заметно, что ей пришлось второй рукой прижать запястье к колену, чтобы это не бросалось в глаза.

— Кабинет мистера Вэнса дальше по коридору, вторая дверь направо, — добавил учитель. — Идите медленно. Сегодня вам совершенно не нужно никому ничего доказывать.

Но именно это Диана и собиралась делать. Если она сейчас позволит себе сесть, признать слабость, задержаться здесь хотя бы еще на десять минут, то страх окончательно войдет под кожу и останется там до вечера. Ей нужно было двигаться дальше, делать что-то понятное, держаться за порядок, бумаги, расписание, за все то, что не имеет отношения к трещинам в полу и женщинам, исчезающим в живой тьме.

Коридор за дверью снова был самым обычным. Ученики проходили мимо с папками и рюкзаками, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то хлопал дверцей шкафчика так резко, что у Дианы всякий раз вздрагивали плечи. Только теперь ей казалось, что обычность этой картины держится слишком тонко, как бумага, натянутая поверх чего-то другого. Она шла медленно, ощущая под ногами каждый шаг, будто проверяла, не уйдет ли снова плитка из-под подошв.

Кабинет директора оказался именно таким, каким и должен быть кабинет человека, слишком влюбленного в собственную должность. Темное дерево, плотные шторы, книжные полки, запах бумаги и тяжелого парфюма, которым явно пытались перебить затхлость комнаты. Мистер Вэнс, грузный мужчина с толстыми стеклами очков, не сразу предложил ей сесть. Сначала он долго рассматривал Диану поверх раскрытого личного дела, и в этом взгляде было уже не формальное любопытство, а осведомленность.

— Мне сказали, вы успели произвести впечатление в первый же час, мисс Блэквуд, — произнес он сухо. — Надеюсь, теперь вы действительно в состоянии разговаривать.

Диана заставила себя не отводить взгляд.

— Да, сэр. Это был просто обморок.

— Утром? В первый учебный день? — Он приподнял брови. — У вас в горах акклиматизация, у нас в школе дисциплина. Постарайтесь, чтобы эти два явления не пересекались слишком часто.

От этого тона ей сразу стало легче, потому что сухость и бюрократическая раздраженность были нормальными, понятными и почти успокаивающими. Так разговаривали взрослые из настоящего мира. После коридора и расползающегося под ногами пола это ощущалось почти как возвращение на твердую землю.

Диана заставила себя сесть ровнее. Она чувствовала, что руки все еще дрожат, и поэтому сложила их на коленях так плотно, будто могла удержать себя этим простым жестом. Во рту пересохло, но голос, когда она заговорила, прозвучал почти спокойно.

— Все в порядке. Просто переезд, недосып и, наверное, слишком много кофе на голодный желудок.

Мистер Вэнс еще несколько секунд рассматривал ее поверх очков. Линзы делали его взгляд чуть больше, чем он был на самом деле, и от этого казалось, будто он пытается заглянуть глубже, чем нужно. Диане стоило усилий не отвести глаза. Она слишком ясно понимала, что выглядит плохо: бледная кожа, дрогнувший голос, напряженные плечи. Любой внимательный взрослый увидел бы, что дело не только в кофе и недосыпе.

Наконец директор слегка откинулся в кресле и постучал кончиками пальцев по краю личного дела.

— Что ж, будем считать, что первый день оказался для вас насыщеннее, чем вы рассчитывали, мисс Блэквуд. Однако школа не санаторий, а я не большой поклонник драматических дебютов.

— Я поняла, сэр.

— Надеюсь. Потому что, если подобное повторится, мне придется связаться с вашими родителями и отправить вас к медсестре, нравится вам это или нет. В первый день я еще готов проявить снисхождение. Во второй это уже станет тенденцией.

Он подвинул к ней стопку бумаг и ручку, и шорох листов по столу прозвучал почти торжественно в тишине кабинета.

— Подписывайте здесь, здесь и здесь. Расписание, список обязательных дисциплин, правила поведения на территории школы, форма допуска к факультативам. И, пожалуйста, постарайтесь в дальнейшем знакомиться с местом менее разрушительным способом.

Диана потянулась за ручкой. Пальцы все еще слушались не до конца, и она с облегчением увидела, что директор опустил взгляд в бумаги, словно решил дать ей возможность сделать вид, что ничего особенного не произошло. И именно поэтому Диана готова была подписать что угодно.

Когда она наконец вышла из кабинета, ей показалось, будто за дверью воздух стал чуть легче. Шум коридора сразу ударил в уши. Диана успела сделать только один вдох и крепче прижать папку к груди, когда кто-то почти налетел на нее в коридоре и схватил за локоть так резко, что бумаги едва не выскользнули из рук.

— Ди. Господи, ты меня до смерти напугала.

Это была Джесс, и на этот раз в ее лице не осталось ни тени привычной легкости. Она быстро оглядела Диану с головы до ног, словно проверяя, не упадет ли та снова прямо у нее на глазах.

— Я ждала тебя у шкафчиков, а потом услышала про обморок. Там уже полшколы это обсуждает.

Последняя фраза была произнесена сердито, но Диана сразу поняла, что злость здесь только прикрывает испуг.

— Джесс, я...

— Нет, подожди. — Джесс крепче сжала ее локоть и потянула в сторону, к витринам с кубками, где было чуть тише. — Сначала скажи честно. Ты сейчас вообще стоишь нормально или просто из упрямства?

Диана устало прислонилась к холодному стеклу и закрыла глаза всего на секунду.

— Из упрямства тоже.

Джесс шумно выдохнула, и только теперь в ней снова мелькнуло что-то привычное, почти живое.

— Отлично. Это уже ближе к моей Диане, чем твое утреннее лицо покойницы.

Но веселость тут же сошла, и она заговорила тише:

— Что ты видела?

Диана посмотрела на нее резко.

— Откуда ты...

— Потому что у людей после обычного обморока не бывает такого лица, — перебила Джесс. — И потому что ты не из тех, кто пугается собственной слабости. Значит, дело не только в этом.

Диана несколько секунд молчала, а потом все-таки сказала:

— Я видела коридор, но это был не коридор. Земля вместо пола, ветер, какая-то женщина, и все это было слишком настоящим. Я не просто это увидела. Я это чувствовала.

Джесс побледнела почти незаметно, но Диана увидела. Увидела и то, как подруга тут же взяла себя в руки, будто не позволяла страху выйти наружу полностью.

— Хорошо. Мы не будем сейчас решать, что это было. Мы просто переживем учебный день, а потом пойдем в гриль-бар. Там будет свет, шум, люди и лучший вишневый пирог в штате. Если после этого тебе все еще будет так же плохо, будем думать дальше. Но ты не останешься с этим одна, поняла?

На этот раз Диана кивнула почти сразу. Именно эти слова подействовали сильнее всего. Не пирог, не шум, не обещание отвлечься, а короткое и неожиданно серьезное «ты не останешься с этим одна». После целой ночи и этого утра ей было нужно именно это.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Просто... не говори никому.

Джесс вскинула брови с такой оскорбленной гордостью, будто ее только что заподозрили в преступлении.

— Диана, пожалуйста. Я могу быть поверхностной, но не идиоткой.

От этой реплики у Дианы на секунду дрогнули губы, и Джесс тут же будто ухватилась за появившуюся трещину в панике.

— Вот. Уже лучше. А теперь пошли. Если я еще хоть минуту продержу тебя в коридоре, кто-нибудь решит, что у нас тут тайная лесбийская драма, а на сегодня тебе и так хватит славы.

Они пошли по коридору, и Диана сразу почувствовала на себе взгляды. Теперь это были уже не случайные взгляды на новенькую, а вполне осознанное школьное любопытство, которое цепляется за любое происшествие и разносит его быстрее звонка на урок. Кто-то замолкал, когда она проходила мимо, кто-то, наоборот, начинал шептаться тише, но недостаточно тихо.

— Это она.

— Та самая.

— Которая рухнула утром.

Диана сделала вид, что ничего не слышит, хотя лицо уже начинало гореть от унижения. Ей хотелось только одного: добраться до класса, сесть за парту и спрятаться за тетрадью, датами, ручкой, чем угодно, что снова сделает мир простым и школьным. Джесс, кажется, тоже все слышала. Она вдруг пошла чуть ближе, почти плечом к плечу, как будто этим простым движением могла оттеснить от Дианы чужое внимание.

— Не смотри на них, — сказала она негромко. — Через два дня у них будет новый повод для разговоров. У местных память короткая, если только не дать им новую драму.

Диана слабо кивнула, хотя отлично понимала, что для нее самой это утро так легко никуда не денется.

— Что у нас первым уроком? — спросила она, больше для того, чтобы услышать нормальный вопрос и получить нормальный ответ.

Джесс тут же вытащила телефон с пушистым розовым брелоком и быстро пробежалась взглядом по расписанию.

— История штата и краеведение. Ведет мистер Галлахер. Он скучный до святости, зато на его уроках можно или тихо умереть от тоски, или хотя бы поспать с открытыми глазами. Нам в южное крыло.

Они свернули в другой коридор, и школа будто снова переменила лицо. Здесь было тише, окна уже, стены темнее, а звук шагов отдавался глуше. Диана крепче прижала к груди папку директора и смотрела в спину Джесс, стараясь не думать ни о женщине, ни о голосах, ни о том парне с почти черными глазами.

Перед дверью аудитории она все-таки замерла. На старой дубовой створке висела потемневшая табличка, а из щели тянуло сухим запахом мела, старой бумаги и пыли, осевшей в шкафах так давно, будто ее уже никто не тревожил годами.

Джесс уже стояла в дверях и нетерпеливо махала ей рукой.

— Ди, ты идешь?

Диана подняла голову, крепче сжала ремень рюкзака и заставила себя шагнуть вперед.

— Иду.

В классе было душно и тесно от накопившегося за годы воздуха. Пахло мелом, бумагой, деревом парт и чем-то безнадежно школьным, от чего сразу становилось ясно: здесь не происходит ничего живого, только даты, фамилии и чужая скука, осевшая в стенах толстым слоем. Мистер Галлахер уже был на месте. Пожилой, сутулый, в поношенном пиджаке с протершимися локтями, он с мрачной сосредоточенностью выводил на доске название темы. Мел крошился под его пальцами и визжал так резко, что у Дианы сводило зубы.

Она опустилась на заднюю парту и только теперь поняла, как сильно устала. Пальцы все еще дрожали, и сколько бы она ни сжимала кулаки под столом, дрожь не уходила. Под ребрами поселился холод, который не пробивали ни плотный лонгслив, ни сухое тепло кабинета. Диана коснулась виска, стараясь надавить сильнее, будто так можно было вернуть голове ясность. Логика, на которую она опиралась всю жизнь, сейчас напоминала сухой мел под пальцами Галлахера: стоило надавить чуть сильнее, и она рассыпалась.

— Ди, подвинься, — шепнула Джесс, толкнув ее бедром. — Я не собираюсь сидеть на самом краю и рисковать жизнью из-за твоего мрачного настроения.

Диана машинально сдвинулась, и розовая сумка Джесс с грохотом опустилась на столешницу. В класс один за другим входили ученики. Хлопали крышки парт, шуршали тетради, кто-то смеялся слишком громко, кто-то договаривался о встрече после уроков. Обычная школьная суета понемногу заполняла кабинет, и Диана уже почти начала в нее проваливаться, как в спасительную рутину, но когда дверь снова открылась.

Шум в классе не исчез совсем, но заметно приглушился, будто по комнате прошла едва уловимая волна. Диана подняла голову и сразу увидела его. На пороге стоял парень, тот самый, который удержал ее на ногах в коридоре после обморока. На нем был темно-серый джемпер, подчеркивающий худощавую, жесткую линию плеч, а выражение лица оставалось таким же спокойным и замкнутым, как утром. Его темные глаза почти сразу нашли Диану, и в этом взгляде было что-то тяжелое, пристальное и необъяснимо печальное. От этого у нее внутри все сжалось.

Рядом с ним стоял второй. Он был выше, светлее, резче по пластике, с каштановыми волосами, беспорядочно падающими на лоб. В нем не было ничего от тихой неподвижности второго. Напротив, казалось, он весь состоял из напряжения, избыточной энергии и той опасной легкости, которая бывает у людей, привыкших вторгаться в чужое пространство без приглашения. Заметив, куда смотрит парень, он тоже перевел взгляд на Диану и чуть заметно усмехнулся, словно сразу понял о ней что-то, что ей самой еще только предстояло узнать.

Амулет под лонгсливом отозвался сразу. Будто ее ударило током прямо под ребра, коротко и так резко, что Диана едва не вздрогнула всем телом. Она вцепилась в край парты, чтобы не выдать себя. Старое дерево жалобно скрипнуло под пальцами.

— Эй, — шепнула Джесс, чувствительно ткнув ее локтем. — Очнись. Это Сент-Джоны, первый Габриэль. А второй, с совершенно неприличным лицом, Кай.

Братья прошли в глубину класса. Габриэль сел у окна на втором ряду и больше не смотрел на нее открыто, хотя Диана продолжала чувствовать его присутствие так ясно, словно между ними натянули невидимую нить. Кай устроился рядом, небрежно откинулся на спинку стула и, прежде чем открыть тетрадь, снова скользнул по ней взглядом. На этот раз в нем было не только любопытство.

— Прошу тишины, — проскрежетал Галлахер, так и не оборачиваясь. — Сегодня мы продолжим раннюю историю Рейвенскрофт и поговорим о первых поселенцах. Можете считать это скучным краеведением, но именно такие вещи потом имеют неприятную привычку возвращаться.

В классе кто-то фыркнул, кто-то засмеялся, но Галлахер даже не поднял головы. Он стукнул указкой по краю стола и пошел вдоль доски.

— Запишите дату: 1692 год. Именно тогда поселение получило официальный статус, а земли были закреплены за местной общиной колониальной администрацией. До этого здесь жили несколько семей лесорубов, фермеров и охотников, которые переживали зимы, как могли, и не особенно рассчитывали на помощь извне. Основным промыслом были лес и камень из северных карьеров. Первым городским магистратом стал Томас Хейл. С его именем связаны первая почтовая станция, первые торговые соглашения и, что важнее, первые официальные списки семей, которые осели в Рейвенскрофт навсегда.

Диана открыла учебник, хотя слова учителя почти не доходили до нее. Она заставляла себя следить за текстом, за строками, за гладкой бумагой, на которой все должно было оставаться понятным. Рядом Джесс уже что-то машинально выводила на полях тетради, а впереди кто-то лениво перелистывал страницы. Свет из окна падал на затылок Габриэля, и каштановые пряди Кая рядом с ним казались ярче, теплее, почти золотистыми. Отчетливо щелкала секундная стрелка часов, и этот звук понемногу возвращал Диану в обычный мир.

— Откройте двенадцатую страницу, — продолжал Галлахер. — Там список первых семей и схема межевания земель. Обратите внимание на северный сектор и старые границы у леса. Именно там позже начались основные споры между общиной и приезжими.

Диана послушно перелистнула страницу. Сначала она увидела обычный параграф, сухой и скучный, с подзаголовком про экономическое развитие региона в конце семнадцатого века.

Потом буквы дрогнули. Она замерла, не моргая. Черные типографские знаки начали расплываться, как будто бумагу намочили. Строчки поплыли, потеряли форму, собрались в густые чернильные сгустки и стали медленно перестраиваться прямо у нее на глазах. Диана почувствовала, как амулет на шее раскаляется до почти невыносимой температуры, а воздух в кабинете внезапно становится тяжелым.

Новые слова проступили поверх текста не типографским шрифтом, а рваным, дерганым почерком, будто их процарапали по бумаге острым металлом.

Кровь за кровь.

Диана резко втянула воздух, но вдох застрял где-то в груди. Черные слова начали множиться. Они ползли по странице, наслаивались друг на друга, перекрывали карту, портреты первых поселенцев, таблицы и даты. Одни и те же буквы вспухали, темнели, будто напитанные чем-то живым.

Кровь за кровь. Верни. Вспомни.

Она слышала голос Галлахера, но уже не разбирала слов. Слышала, как кто-то ерзает на стуле, как Джесс переворачивает страницу, как за окном кричит птица. Все это существовало одновременно, но будто слишком далеко. Перед глазами была только книга и эти слова, которые не могли там находиться.

— Диана? — шепнула Джесс. — Ты чего? У тебя лицо белое.

Диана не ответила. Она смотрела в учебник, а буквы продолжали пульсировать, будто дышали. В груди становилось тесно, каждый вдох царапал горло, а по спине медленно стекал холодный пот.

— Мисс Блэквуд, — раздался голос Галлахера.

Он произнес ее имя так внезапно, что Диана вскинула голову. В ту же секунду она почувствовала, как на нее падают взгляды всего класса. Даже Джесс перестала шевелиться. И Габриэль. И Кай.

Он поворачивал голову к ней медленно, без всякой спешки, и в этом движении было что-то хищное. Будто он уже знал, что увидит на ее лице.

Диана захлопнула книгу так резко, что звук выстрелом прокатился по кабинету. Гулко ударил по ушам и сразу отозвался в голове болезненным звоном. Несколько человек вздрогнули. Джесс едва не уронила ручку.

— Простите, — выдавила Диана, уже поднимаясь. — Мне нужно выйти.

Галлахер посмотрел на нее поверх очков долго и недовольно.

— Идите, если вам нехорошо, история от этого никуда не денется.

Диана почти не услышала конца фразы. Она подхватила сумку, едва не задев вещи Джесс, и на негнущихся ногах вышла в коридор. Дверь за спиной закрылась тяжело, глухо, как крышка, и этот звук на секунду показался ей почти спасением.

Коридор встретил ее тишиной, которая после урока показалась почти мертвой. Диана сделала несколько шагов и почти рухнула спиной на стену, закрывая глаза. Сердце колотилось так сильно, что отдавало в виски.

— Это просто усталость, — прошептала она. — Просто усталость.

Но даже для самой себя эти слова звучали жалко. Она все еще чувствовала жар амулета на коже и видела перед глазами черные буквы, словно кто-то выжег их на внутренней стороне век.

За дверью еще слышался приглушенный голос Галлахера. Похоже, учитель уже отвернулся к доске и продолжил урок, будто ее уход ничего не изменил. Через несколько секунд дверь снова открылась, и в коридор вышел Кай. Он шел не торопясь, уверенно, как человек, который не сомневается, что имеет право приближаться.

Он остановился в нескольких шагах от нее, от него исходило нечто, чему трудно было подобрать нормальное слово. Сухой, лихорадочный жар, который резко контрастировал с холодным воздухом школы. Он не выглядел взволнованным или удивленным. Скорее заинтересованным. Опасно заинтересованным.

— Ушла с урока в первую же пару, — произнес он негромко. — Смелый ход для новенькой.

Его голос был ниже, чем она ожидала, с легкой хрипотцой, и каждое слово тянулось слишком медленно. Он подошел ближе и облокотился на стену рядом, сокращая расстояние почти до неприличия. Спина Дианы и без того упиралась в холодную поверхность, и отступать было некуда.

— Ты всегда так внимательно смотришь на учебники, Блэквуд, или только когда в них появляется что-то интересное?

Диана резко повернула голову к нему.

— Что?

Кай чуть склонил голову, и прядь волос упала ему на лоб. На губах мелькнула усмешка.

— Не делай такое лицо. Я всего лишь заметил, что ты захлопнула книгу так, будто она пыталась тебя укусить.

Он протянул руку, и Диана машинально сильнее прижала учебник к груди, но Кай уже подцепил пальцами край обложки. Его кожа случайно задела ее ладонь, и это прикосновение оказалось обжигающе горячим. Диана вздрогнула. Он потянул книгу на себя, не грубо, но так уверенно, что ей пришлось ослабить хватку.

Кай открыл учебник наугад, лениво перелистнул несколько страниц, потом остановился там, где у нее все поплыло перед глазами. Он смотрел на бумагу слишком спокойно, и Диана с ужасом поняла, что больше всего боится увидеть на его лице подтверждение.

Но он лишь медленно захлопнул книгу и посмотрел на нее снова.

— Ищешь что-то конкретное?

— Отдай, — тихо сказала Диана.

Он не выпустил учебник.

— А если не отдам?

— Тогда я решу, что у тебя проблемы с личными границами.

Улыбка на его губах стала чуть заметнее.

— У меня много проблем, Диана.

Он впервые произнес ее имя, и амулет под лонгсливом снова вспыхнул жаром. Не болью на этот раз, а пульсирующим, тревожным теплом, от которого сбивалось дыхание.

— Меня зовут Кай, — добавил он. — И мой тебе совет: не верь всему, что читаешь. Особенно если это написано для всех.

Он наконец выпустил учебник, и Диана сразу прижала его к себе, словно могла таким образом вернуть хоть какую-то защиту.

— Это что, твоя странная версия знакомства? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал холодно.

Кай пожал плечами.

— А у тебя был тяжелый день. Я решил не перегружать тебя банальностями.

Прозвенел звонок. Школа мгновенно ожила. Двери распахнулись, коридор наполнился голосами, смехом, топотом, запахом духов и влажной ткани. Диана всего на секунду отвлеклась на этот всплеск реальности, и когда снова посмотрела на Кая, его уже не было рядом.

Он не мог исчезнуть так быстро. Коридор был длинным, а поток учеников слишком плотным. И все же его нигде не было. Только люди, рюкзаки, чьи-то яркие куртки и гул перемены.

Диана так и стояла, прижимая учебник к груди, пока не поняла, что пальцы свело от напряжения. Она заставила себя разжать их и почти сразу почувствовала тупую боль в ладони там, где картонный край врезался в кожу.

Этого не могло быть. Он просто свернул раньше, чем она успела заметить. Или смешался с толпой. Или она снова на секунду потеряла нить происходящего, как теряла ее утром, когда стены пошли рябью, а пол под ногами стал живым.

От этой мысли внутри все похолодело. Диана резко втянула воздух, но даже собственное дыхание звучало как-то неестественно, будто доносилось издалека. Она почувствовала под тканью остаточное тепло амулета и почти разозлилась на себя за то, что вообще обращает на это внимание.

Нужно было просто дойти до следующего урока. Просто взять себя в руки. Просто пережить день.

— Ди!

Это была Джесс. Она быстро шла к ней, оглядываясь на класс и снова на ее лицо. В ее взгляде тревога еще не успела спрятаться под привычной болтовней.

— Ты так меня напугала. Ты была белее мела. Что случилось?

Диана привычным жестом поправила лямку рюкзака и убрала за ухо выбившуюся прядь.

— Ничего. Просто стало душно.

Джесс прищурилась.

— Ага. И поэтому ты стояла тут с Каем Сент-Джоном?

Диана почувствовала, как внутри снова напряглось все тело.

— Он просто вышел следом и начал нести какую-то ерунду.

— Какую именно ерунду?

Диана посмотрела в сторону, где Кай стоял еще мгновение назад, но не увидела его.

— Спрашивал, что я искала в учебнике. И советовал не верить всему, что написано.

Джесс моргнула, потом фыркнула, явно не понимая, шутка это или нет.

— Ладно. Это либо очень странный флирт, либо у него окончательно поехала крыша. Хотя, если честно, одно другому не мешает.

Она взяла Диану под локоть и потянула за собой в сторону лестницы.

— Пошли в кафетерий. Тебе нужен сахар, кофеин и что-нибудь нормальное вокруг, пока ты окончательно не решила, что в школе живут призраки.

В кафетерии было шумно, жарко и липко от запахов пиццы, картошки и сладкой газировки. Диана почти обрадовалась этой банальности. Но даже за подносом с едой она чувствовала на себе взгляды. Не все, только некоторые. Те самые быстрые, колючие взгляды, которыми провожают человека, уже успевшего стать маленькой школьной легендой.

— Это она?

— Та новенькая?

— Которая вырубилась в коридоре?

Фразы доносились обрывками, и каждая такая мелочь впивалась под кожу сильнее, чем ей хотелось бы признать. Диана делала вид, что не слышит. Села напротив Джесс, открыла бутылку воды, потом закрыла, потом снова открыла, просто чтобы чем-то занять руки.

— Не смотри на них, — сказала Джесс, размешивая трубочкой свой кофе со льдом.

— Очень вдохновляет, — сухо ответила Диана.

— Я стараюсь.

Джесс улыбнулась, но в ее глазах все еще держалась тревога. Она будто не могла решить, делать вид, что ничего не случилось, или всерьез начать расспрашивать. В итоге выбрала привычную болтовню, и Диана была ей за это почти благодарна. Пока Джесс говорила про учителей, про шкафчики, про девчонок из группы поддержки и какого-то идиота, который уже второй месяц пишет бывшей анонимные записки, жизнь снова становилась переносимой.

Только один раз Диана все-таки подняла голову и посмотрела в дальний конец кафетерия. Кая там не было. Зато у окна, почти в тени, мелькнул знакомый темный силуэт. Габриэль стоял вполоборота, слушая кого-то из старшеклассников, но в какой-то момент повернул голову, и у Дианы возникло странное, почти физическое ощущение, что он заметил ее раньше, чем она успела отвести взгляд.

Школьный день дальше действительно выровнялся, будто утро исчерпало свой лимит безумия и временно отступило. На химии Диана сумела ответить на вопрос учительницы раньше половины класса и впервые за день почувствовала под ногами твердую почву. На биологии Джесс действительно заметно оживилась. Она сидела, подперев щеку рукой, и делала вид, что записывает тему, но на самом деле уже третий раз подряд рисовала на полях бессмысленные завитки.

— Он опять смотрел, — шепнула она, даже не поворачиваясь к Диане.

— Кто?

— Не строй из себя святую. Кай.

Диана невольно вскинула глаза. Через ряд, чуть ближе к окну, Кай и правда сидел вполоборота. В тот момент, когда она посмотрела, он как раз отвел взгляд, будто почувствовал это заранее.

— Может быть, он просто смотрит по сторонам, — сказала Диана.

— Мужчины так не смотрят по сторонам, — отрезала Джесс с видом человека, считающего себя экспертом.

Диана ничего не ответила. Ее больше тревожило другое. За весь урок Габриэль ни разу не обернулся. Он сидел неподвижно, чуть склонив голову над тетрадью, и это почему-то нервировало сильнее, чем открытый интерес Кая. Отсутствие внимания тоже могло быть вниманием. И почему эта мысль вообще пришла ей в голову, Диана предпочла не разбирать.

К концу занятий она не поверила в это до конца, но, по крайней мере, научилась держаться за эту версию как за временную опору. Это было не доверие, а упрямство. Не спокойствие, а способ не рассыпаться прямо посреди школьного дня

У шкафчиков стало чуть тише, чем в коридорах днем. Последняя пара уже закончилась, и ученики тянулись к выходу, постепенно расползаясь к парковке. Диана медленно складывала книги в рюкзак, будто от этого зависело что-то важное. Химия, биология, конспект по истории, пенал, телефон. Все движения были слишком аккуратными, почти ритуальными.

Джесс тем временем достала из сумки маленькое зеркальце, поправила блеск на губах и взбила хвост пальцами.

— Если сегодня он снова будет так смотреть, я, пожалуй, умру красиво, — сообщила она.

— Постарайся не до того, как мы выйдем из здания, — отозвалась Диана, не поднимая глаз.

— Ты смеешься, но я совершенно серьезно.

Джесс захлопнула зеркальце и прищурилась.

— А ты весь день какая-то странная.

— У меня был странный день.

— Нет. Дело не только в этом.

Диана застегнула рюкзак чуть резче, чем хотела. Ей не хотелось продолжать этот разговор, потому что она и сама не понимала, что именно кажется ей более ненормальным.

На парковке туман, державшийся с утра, почти разошелся. К вечеру над машинами повис жесткий, злой свет, от которого все выглядело четче и почему-то грубее. Стекла и капоты тускло поблескивали, воздух пах разогретым асфальтом, бензином, а шум вокруг казался особенно навязчивым после долгого дня.

Диана отошла чуть в сторону от толпы и достала телефон. Он завибрировал почти сразу. На экране высветилось «мама».

— Милая, как прошел первый день?

Голос матери звучал слишком бодро, почти празднично, и от этого у Дианы болезненно сжалось сердце. Она слишком хорошо представила себе кухню, оладьи на тарелке, старание сделать вид, что все налаживается, и собственную ложь, которую придется повторить еще раз.

— Все хорошо, мам, правда, — сказала она, стараясь говорить мягко и ровно, но голос все равно дрогнул на последнем слове.

Мать уловила это сразу.

— Точно? У тебя странный голос. Диана, если что-то случилось...

— Ничего не случилось, честно. Просто устала. Мы сейчас с Джесс поедем в центр, хотим зайти в гриль-бар. Я буду поздно, так что не жди к ужину.

Она выпалила это слишком быстро и нажала отбой раньше, чем мать успела задать новый вопрос. Телефон опустился в карман с такой силой, будто Диана и правда хотела раздавить его.

— Эй, ты живая? — крикнула Джесс, пробираясь к ней сквозь поток учеников. — Вид у тебя такой, будто тебя допросило ФБР.

— Почти так и было, — мрачно ответила Диана. — Мама всегда чувствует, когда я что-то недоговариваю.

Джесс по-хозяйски обняла ее за плечи и потянула в сторону своей машины.

— Это называется нормальная мать. А мы едем в гриль-бар, и это даже не обсуждается. Тебе нужно выкинуть из головы все, что сегодня случилось.

Диана попыталась высвободиться, но без особого желания.

— Джесс, я правда не уверена. У меня какое-то паршивое чувство, будто этот день еще не закончил меня добивать.

— Твои предчувствия, — с важным видом заявила Джесс, — обычно называются голодом, кофеином или катастрофической нехваткой сахара.

Потом она вдруг понизила голос и заговорщически блеснула глазами:

— Кроме того, я планирую сегодня окончательно вскружить голову Каю. Ты видела, как он смотрел на меня на биологии? Это был чистый пожар. Я обязана закрепить успех, а ты не можешь бросить подругу в такой ответственный момент.

Диана невольно усмехнулась. Напор Джесс был слишком живым, слишком земным и слишком привычным, чтобы сопротивляться ему всерьез.

— Ладно. Но если к утру ты решишь выйти за него замуж, я уеду обратно в Рочдейл.

— Обещаю вести себя как воспитанная женщина, — торжественно сказала Джесс и тут же замерла. Ее лицо изменилось так резко, что Диана сразу насторожилась. — О боже. Только не оборачивайся резко.

— Почему?

— Потому что я сама сейчас потеряю достоинство.

Диана все-таки обернулась. Среди старых пикапов, фургонов и потрепанных седанов, которыми была забита школьная стоянка, выделялся один автомобиль. Угольно-черный кузов сиял так ярко, что отражал свет, как темное зеркало. Машина выглядела вызывающе дорогой и совершенно неуместной здесь, будто случайно оказалась не на той парковке.

— Это еще что? — тихо спросила Диана, уже чувствуя знакомый холодок по спине. — Подростки на таком не ездят.

— Сент-Джоны, — выдохнула Джесс, машинально расправляя волосы. — Кто же еще.

У машины стоял Кай. Он лениво улыбался какой-то компании девчонок, говорил что-то вполголоса и выглядел так, будто весь мир создан только для того, чтобы отражать его настроение. Рядом, прислонившись к капоту, стоял Габриэль. В отличие от брата, он не участвовал в общем шуме, не улыбался и даже не делал вид, что ему интересно происходящее вокруг. Он просто смотрел на Диану, и она сразу узнала то же чувство, которое уже испытала утром в классе: будто его взгляд не скользит по ней, а удерживает.

Не скользнул взглядом, не заметил случайно, а смотрел прямо и долго, с такой напряженной, почти болезненной печалью, что у нее внутри все снова сжалось. Так не смотрят на незнакомую девчонку, которая просто упала в коридоре. Так смотрят на кого-то, кого уже потеряли однажды и теперь не верят, что видят снова.

— Джесс, — тихо сказала Диана, не отрывая взгляда. — Он всегда так смотрит?

— Габриэль? — Джесс быстро глянула в его сторону и тут же передернула плечами. — Не знаю. Но, если честно, от него у меня мороз по коже. Пойдем быстрее.

Диана почти не услышала конец фразы. Даже когда Джесс потянула ее за собой к машине, даже когда вокруг зашумели голоса и захлопали дверцы, даже когда она уже села на пассажирское сиденье, ощущение этого взгляда не исчезло.

Она украдкой посмотрела в боковое зеркало. Габриэль стоял на прежнем месте, неподвижный на фоне суетящейся толпы, и провожал их машину глазами так, что у Дианы на секунду сбилось дыхание.

Диана переступила порог дома Джесс и почти сразу почувствовала, что плечи понемногу отпускает. Здесь тоже было тихо, но эта тишина не давила и не заставляла прислушиваться к каждому шороху. Здесь не хотелось вслушиваться в каждый звук и ждать чего-то плохого. Воздух здесь пах знакомо: свежим бельем, чем-то сладким и выпечкой, запах которой, казалось, навсегда впитался в стены. Сквозь тонкие занавески тянулся мягкий вечерний свет, ложился на пол золотистыми полосами и делал гостиную особенно тихой и спокойной.

Матери Джесс не было дома. Она снова осталась на второй смене в клинике, и без нее дом казался тише и почему-то пустее, будто уют здесь держался не только на вещах, но и на привычке ждать ее позднего возвращения. Диана остановилась посреди гостиной и провела взглядом по знакомому ковру, по старому дивану, по полкам с теми же мелочами, что стояли здесь еще много лет назад.

— Джесс, ты помнишь, как мы играли здесь? — тихо спросила она, и собственный голос здесь прозвучал непривычно тихо. — Мы строили из подушек какие-то нелепые замки и были уверены, что внутри нас никто не достанет. А потом твоя мама звала нас ужинать, и мы злились, будто нас отрывают от чего-то по-настоящему важного.

Джесс, уже успевшая бросить сумку на кресло, вдруг замерла. На ее лице появилось то редкое, совсем детское выражение, которое Диана помнила еще с тех времен, когда ни одна из них толком не умела скрывать чувства.

— Да, — выдохнула она. — И еще мы все время спорили, кто будет королевой, а кто должен сторожить вход с фонариком.

Она коротко засмеялась, но смех почти сразу стих, и взгляд ее на мгновение потемнел.

— У меня же остался альбом. Мама до сих пор хранит там все наши детские фотографии и каждый раз говорит, что на фотографиях всегда видно больше, чем кажется.

Не дожидаясь ответа, Джесс быстро пошла к кладовке. Послышался грохот коробок, шорох бумаги и приглушенное раздраженное бормотание. Через минуту она вернулась, прижимая к груди массивный альбом в темном кожаном переплете. Сдув пыль с обложки, она на секунду задержала на ней ладонь, и Диане вдруг показалось, что Джесс держит не просто старый альбом, потому некоторые воспоминания лучше не трогать, если не хочешь, чтобы они снова накрыли.

Они устроились рядом на диване, и Диана начала медленно перелистывать страницы. Под пальцами глянец был прохладным и гладким. На первых снимках они были совсем маленькими: в парке, с перепачканными мороженым руками, с дурацкими косичками и той серьезностью, которая бывает только у детей. Потом пошли фотографии со двора, с велосипедами, с тортом, с нелепыми клятвами вечной дружбы, которые тогда казались чем-то вечным, как небо над головой.

Диана задержалась на снимке, где они, перепачканные шоколадным кремом, тянулись к свечам на торте. На другом фото Джесс в ярко-желтом сарафане смеялась у старых качелей, а сама Диана стояла рядом неожиданно серьезная, прижимая к груди изогнутую ветку, будто это не кусок дерева, а волшебный жезл. На полях аккуратным почерком матери Джесс были подписаны даты и короткие замечания, и от этих строчек у Дианы защемило внутри еще сильнее, потому что они пахли временем, в котором все было слишком простым, чтобы казаться хрупким.

Смех Джесс оборвался резко. Диана перевернула страницу и увидела фотографию, где Джесс стояла между матерью и высоким мужчиной с удивительно добрыми, светлыми глазами. Подруга не сразу пошевелилась. Потом очень медленно коснулась снимка кончиками пальцев, и в этом осторожном жесте было столько сдерживаемой боли, что у Дианы сжалось горло.

— Отец, — почти неслышно сказала Джесс.

Это слово осталось между ними, и тишина в комнате сразу стала другой. Не тяжелой, как в доме Дианы, а хрупкой, такой, которую страшно задеть лишним движением. Джесс смотрела на фотографию не моргая, и лицо ее будто осунулось за одну секунду.

— Он здесь такой живой, — сказала она тише, и голос у нее дрогнул. — Иногда мне кажется, что я уже не помню его по-настоящему. Только кусками. Как он смеялся, как пах его свитер, как подбрасывал меня на руках. А потом я вижу фотографии и понимаю, что скучаю не по воспоминанию. Я скучаю по нему самому. Каждый раз.

Она резко опустила голову, словно разозлилась на себя за эту откровенность. Диана не стала искать слова. Любые слова сейчас прозвучали бы фальшиво. Она просто накрыла ладонью пальцы Джесс, все еще лежавшие на снимке, и слегка сжала их.

— Я рядом, — тихо сказала Диана. Голос у нее прозвучал почти шепотом, но этого оказалось достаточно.

Джесс быстро моргнула, смахивая слезы, и кивнула.

— Знаю. Прости. Просто иногда меня накрывает без предупреждения.

Она захлопнула альбом чуть резче, чем хотела, и сразу поднялась, будто боялась задержаться в этом состоянии дольше еще на минуту.

— Ладно. У нас есть ровно два часа, и я не позволю тебе появиться в баре с таким лицом, будто ты идешь не отдыхать, а на экзамен. Пошли.

Комната Джесс была полной противоположностью спальне Дианы. Здесь все жило сразу и громко: расшитые подушки, разбросанные по кровати и полу, постеры на стенах, баночки с блесками и духами, хаос одежды на стуле, запах пудры, лака для волос и сладкого парфюма. В другой день Диана, наверное, поморщилась бы от такого беспорядка, но сейчас он почему-то успокаивал.

— Ди, садись на кровать и не спорь, пока я работаю, — скомандовала Джесс, уже распахивая шкаф.

Но теперь Диана заметила то, чего раньше не заметила бы. На мгновение рука Джесс замерла на дверце, взгляд потемнел, будто мысленно она все еще была не здесь, а у дивана, рядом с альбомом. Однако уже через секунду на лице снова появилась ее привычная бодрость, и подруга с почти нарочитой деловитостью принялась перебирать вешалки.

Диана послушно опустилась на край постели. Под пальцами оказался мягкий плед, невероятно нежный, и она невольно провела по нему ладонью, словно пыталась заземлиться через это простое, обычное ощущение. А Джесс тем временем начала носиться по комнате с удвоенной скоростью. Она перебирала одежду, отбрасывала в сторону джинсы и растянутые худи, что-то бормотала себе под нос, но в ее движениях было чуть больше резкости, чем обычно. Будто она не просто выбирала наряд, а пыталась занять себя чем угодно, лишь бы не возвращаться мыслями к альбому.

— Это слишком бледное, это тебя убьет, это вообще преступление против твоего лица, — говорила она, выкидывая очередную вещь на кресло. — Нам нужно что-то, что сделает тебя живой. Цвет глаз, волосы, кожа , все должно работать вместе.

Наконец она с торжеством вытащила платье с мягким цветочным рисунком и темный кардиган из тонкой шерсти. Поднеся вещи сначала к себе, потом к Диане, Джесс прищурилась как художник, оценивающий почти готовую работу.

— Вот, это идеально. Ты в нем не потеряешься.. Как тебе?

— Даже не знаю, — призналась Диана. — Я к такому не привыкла. Кажется, я буду чувствовать себя слишком открытой.

— Именно поэтому и наденешь, — отрезала Джесс, буквально впихивая вещи ей в руки. — Хватит прятаться за своими формулами, сегодня ты просто девушка. Иди мерить.

Диана ушла в ванную и закрыла за собой дверь на щеколду. Только оставшись одна, она почувствовала, как усталость снова наваливается на плечи. Здесь пахло маслами, кремами и чем-то цветочным, и этот запах был таким обычным, что от него неожиданно стало тревожно, словно нормальность вокруг только сильнее подчеркивала ненормальность внутри.

Она медленно сняла лонгслив и замерла перед зеркалом. На мгновение ей показалось, что под амулетом, там, где металл касается кожи, проступает тонкий багровый след, будто кто-то едва заметно провел по груди острым ногтем. Диана резко подалась вперед и коснулась этого места пальцами. Кожа была ровной, прохладной. Никакого следа.

Она чуть повернулась к свету, снова вгляделась и ничего не увидела. Ни пятна, ни царапины, ни намека на то, что секунду назад показалось таким явным.

«Просто тень», — сказала она себе.

Но в эту секунду дело было уже не в самом пятне, а в том, как быстро она снова начала видеть то чего, возможно, вообще не было. Диана медленно выдохнула и заставила себя отвернуться от зеркала. Если она начнет проверять каждую тень, каждый отблеск и каждый странный звук, то действительно сойдет с ума раньше, чем поймет, что с ней происходит.

Когда она вышла из ванной, придерживая края платья, Джесс сидела на краю кровати и смотрела в окно на медленно гаснущий день. Услышав шаги, она тут же обернулась, и на лице снова вспыхнула привычная энергичная улыбка.

— Боже, Ди. Я же говорила. Ты выглядишь невероятно.

В ее голосе было слишком много легкости и именно поэтому Диана поняла, что Джесс все еще борется с той минутой у альбома.

— Зря ты все время прячешься, — продолжила она, поднимаясь. — Тебе безумно идет этот фасон.

Она усадила Диану на край кровати и принялась за макияж с сосредоточенностью профессионала. Подбирала тени, слегка затемнила ресницы, коснулась губ блеском и все это время что-то тихо напевала себе под нос. Но, когда ее пальцы касались лица Дианы, они порой становились неожиданно холодными. Диана чувствовала эту холодность и молчала, потому что понимала, что подруга держится из последних сил не меньше, чем она сама.

В какой-то момент Джесс поправила ворот платья, и Диана инстинктивно прижала ладонь к амулету, скрывая его под тканью. Ей все еще чудилось легкое жжение там, где она только что видела тень, но объяснять это сейчас было бы невозможно. Джесс заметила жест, на секунду замерла, но ничего не спросила. Только сделала вид, что полностью увлечена последним штрихом макияжа.

Потом она занялась собой и действовала с какой-то лихорадочной поспешностью, словно собиралась не на обычный вечер, а на сцену, где нельзя позволить себе ни малейшей трещины. Она натянула короткое желтое платье с летящими оборками, набросила мягкий серый кардиган, собрала волосы в высокий хвост и сразу стала выглядеть ярче, смелее, почти вызывающе живой.

— Я, кстати, совсем забыла тебе сказать, — произнесла она, и глаза ее загорелись так, будто эта тема и правда могла ее отвлечь. — Я слышала в школе, что сегодня в баре будут братья.

Диана почувствовала, как внутри все на секунду сжалось. Она закатила глаза, стараясь скрыть напряжение за привычной иронией.

— А я-то думала, почему ты на парковке сияла как прожектор.

— Прости, но иначе тебя вообще не вытащить, — сказала Джесс и снова повернулась к зеркалу. — Я, между прочим, подхожу к вопросу серьезно. Сегодня у меня либо будет выдающийся вечер, либо самый унизительный флирт в истории штата.

Она несколько раз попробовала что-то сказать своему отражению, тут же сморщилась и махнула рукой.

— Нет, это ужасно. Если я заранее придумаю фразу, все будет звучать ужасно. Ладно, черт с ним. Разберусь на месте.

Девушки вышли на крыльцо, и прохладный вечерний воздух коснулся их лиц, принося с собой запах, в котором смешались влажная трава и остывающий асфальт. Джесс позвякивала ключами, и в этом привычном звуке было что-то утешительное. Пока мотор заводился, Диана поймала свое отражение в стекле машины и почти не узнала себя. Платье, мягкий свет, распущенные волосы, чуть затемненные ресницы все это делало ее другой. Не счастливее, но заметнее.

Всю дорогу Джесс болтала почти без остановки. Она пересказывала школьные сплетни, вспоминала прошлогодний скандал с сывороткой правды на выпускном, рассказывала историю о голубе со шпаргалкой, о розовых стенах спортзала после чьего-то неудачного химического опыта и сама же смеялась громче всех. Диана слушала этот поток слов и постепенно чувствовала, как голос подруги заглушает из головы лишние мысли. Не навсегда, не по-настоящему, но хотя бы на время. К тому моменту, когда они свернули на оживленную главную улицу, ей уже казалось, что этот день можно дотянуть, если не пытаться объяснить себе все сразу.

Машина мягко остановилась у двухэтажного здания с коваными балконами, и, когда девушки вошли внутрь, мир вокруг мгновенно изменился. Бар был теплым и шумным, из тех мест, где люди быстро начинают чувствовать себя своими. Темное дерево стен, приглушенный свет ламп, старый паркет, запах гриля, кофе и чего-то сладко-пряного создавали ощущение места, куда люди приходят не просто выпить, а на несколько часов спрятаться от всего остального. Диана расправила плечи и поймала себя на том, что впервые за этот день действительно не хочет уйти сразу.

Они двинулись вглубь зала, лавируя между столиками и шумными компаниями. Джесс в своем желтом платье выглядела так, будто это место под нее и строили. Она махала знакомым, смеялась, ловила чужие взгляды и жила внутри этого света и шума совершенно естественно. Диана сначала шла чуть скованно, но потом тоже почувствовала, как атмосфера бара медленно втягивает ее в себя. Музыка, голоса, мягкий свет, ткань платья на коже, заинтересованные мужские взгляды, все это неожиданно вернуло ей ощущение, что она снова существует не только внутри своего страха.

Они добрались до длинной барной стойки из темного полированного дерева, за которой ловко работал бармен с татуировками на предплечьях. Джесс перекричала музыку и по-хозяйски оперлась локтями о стойку.

— Так, Ди, сегодня никаких нравоучений. Мы здесь, чтобы веселиться. Нам нужны два «Ягодных взрыва» и обязательно покрепче.

Бармен усмехнулся и принялся за коктейли с такой ловкостью, будто показывал трюк. Через минуту перед ними уже стояли два высоких бокала, украшенных веточками мяты и ежевикой. Жидкость внутри поблескивала густым пурпурным цветом. Диана коснулась холодного стекла и сделала первый глоток. Напиток оказался терпким, ледяным и сладким ровно настолько, чтобы расслабить мышцы, не затуманивая голову.

— Ну что, — с торжеством спросила Джесс, крутя трубочку в своем бокале, — теперь признаешь, что я была права насчет платья?

Диана опустила взгляд на темную гладь коктейля, в которой дрожал свет ламп, и вдруг поняла, что улыбается почти по-настоящему.

— Да, — призналась она. — В нем я хотя бы не чувствую себя человеком, который идет спасать свою академическую карьеру.

— Вот видишь. Иногда я гений.

Джесс расправила плечи с тем самодовольством, которое всегда казалось Диане одновременно раздражающим и успокаивающим. Она принялась пересказывать новые сплетни, строить планы на выходные, рассуждать о том, кто с кем расстанется раньше выпускного и почему мальчики в этом городе в массе своей не заслуживают хороших рубашек. Диана слушала, подпирая щеку рукой, и наслаждалась редким ощущением тишины внутри собственной головы.

Но идиллия длилась недолго. Где-то у входа Джесс вдруг заметила знакомую компанию, резко оживилась и вцепилась пальцами в запястье Дианы.

— Я сейчас вернусь. Мне срочно нужно узнать, правда ли Эрик подарил Кристи то самое кольцо, и если да, то мир уже не будет прежним. Сиди здесь и не скучай, я быстро.

Она не дождалась ответа и упорхнула в толпу, будто ее унесло течением общего шума. Диана осталась одна у стойки, лениво вращая в пальцах бокал. Ей было тепло, спокойно и почти хорошо. Улыбка все еще держалась на губах, а шум вокруг казался приятным фоном, в котором можно было наконец раствориться и не думать ни о школе, ни о доме, ни о собственном расшатанном восприятии. Но это ощущение длилось недолго.

Сначала она даже не поняла, что именно изменилось. Просто смех вокруг будто отступил на шаг, музыка сделалась глуше, а по позвоночнику прошел колючий холод. Кожа на руках покрылась мурашками, и внутри мгновенно поднялось то самое чувство, которое она уже начинала узнавать, что снаружи все осталось прежним, но что-то вдруг стало не так.

Только после этого кто-то опустился на соседний барный стул.

Диана вздрогнула не от звука, а от жара, который почувствовала кожей еще до того, как повернула голову. Рядом сидел Кай, небрежно откинувшись на спинку, с такой уверенностью, будто весь зал принадлежал ему по праву. От него пахло табаком, кожей и чем-то терпким, слишком резким после сладости коктейля и этот запах сразу перебил все остальное.

Черная футболка обтягивала плечи, а кожаная куртка была просто накинута сверху, будто он и правда не думал о том, как выглядит. Но именно это и делало его опаснее. В полумраке бара Кай казался жестче, чем в школе. Свет падал на его лицо сбоку, подчеркивая резкую линию скул, темный изгиб бровей и ленивую жесткость рта.

Его взгляд неторопливо прошелся по ее лицу, задержался на губах, потом ниже, на ключицах, и от этой неторопливости ей стало не по себе. Она почувствовала, как кровь приливает к вискам, а ладони становятся влажными. Еще секунду назад она сидела почти спокойно, а теперь тело отреагировало раньше, чем она успела что-то себе объяснить.

Диана хотела отвернуться, сказать что-нибудь колкое, сделать хоть что-то, чтобы разрушить это оцепенение, но тело на миг перестало ей подчиняться. Хуже всего было то, что страх никуда не делся, но и притяжение тоже. И именно это пугало сильнее всего. Они существовали одновременно, тесно переплетаясь, и именно это пугало сильнее всего. Она замерла, не в силах сразу заставить себя обернуться до конца, и именно в эту секунду поняла, что оставаться одной было ошибкой.

— Одиноко здесь без подруги, не правда ли?

Он говорил низко и медленно, тщательно выговаривая каждое слово, и от этого простого вопроса у Дианы перехватило дыхание. Она попыталась сделать вдох, но легкие будто отказались работать. Тонкие лямки сарафана, которые еще минуту назад казались невесомыми, теперь болезненно врезались в плечи, сковывая каждое движение. Ей стало жарко, и сердце забилось так сильно, что она почти разозлилась на себя.

Кай чуть наклонил голову, рассматривая ее с откровенным интересом.

— А ты умеешь удивлять, Блэквуд, — произнес он наконец. — Днем ты сбегаешь с урока так, словно за тобой гонятся призраки, а вечером сидишь здесь и делаешь вид, что ничего не случилось.

Диана заставила себя выпрямиться и крепче обхватила пальцами бокал. Холодное стекло хоть немного возвращало ощущение реальности.

— А ты, похоже, слишком любишь появляться там, где тебя не ждут.

Кай едва заметно усмехнулся, и эта усмешка вышла быстрой, почти резкой.

— Может быть, мне нравится смотреть, как ты на меня реагируешь.

Это прозвучало слишком прямо. Диана почувствовала, как к щекам приливает жар, и тут же разозлилась и на него, и на себя.

— Тебе не кажется, что это уже переходит границы?

— Кажется, — спокойно ответил он. — Но ты ведь не уходишь.

На это у нее не нашлось ответа. Хуже всего было то, что он попал точно в цель. Она должна была подняться, уйти, позвать Джесс, сделать что угодно, кроме того, чтобы продолжать сидеть рядом с ним и чувствовать его тепло так ясно, будто оно уже стало частью ее собственного дыхания.

Кай скользнул взглядом по ее шее, и Диана инстинктивно напряглась. Его внимание задержалось там, где под платьем скрывался амулет.

— Интересная вещь, — сказал он тише. — Старая. И странно на тебе смотрится.

Диана резко накрыла ладонью грудь, хотя сам металл под тканью пока оставался пугающе спокойным. Может быть, его успокаивал алкоголь. Может быть бар, свет и люди вокруг. А может быть, эта тишина была хуже любой реакции.

— Не твое дело, — отрезала она.

— Уже мое, — так же спокойно сказал Кай.

Его голос не стал жестче, но от этих двух слов у Дианы внутри все сжалось. Амулет под тканью вдруг коротко кольнул жаром и это ощущение оказалось почти невыносимым, потому что было слишком похоже на ответ. Не ей, а ему.

Диана резко поднялась со стула. Пол качнулся лишь на мгновение, то ли от коктейля, то ли от напряжения, но она удержалась ровно.

— Ты со всеми разговариваешь так, будто знаешь больше остальных, или это мой персональный кошмар на сегодня?

Кай тоже поднялся, но ближе не подошел. Он просто смотрел на нее с тем странным вниманием, от которого у нее снова перехватило дыхание.

— Пока не решил, — сказал он. — Но ты явно интереснее, чем я думал утром.

— А вот и я. Ди, ты не поверишь, Кристи клянется, что кольцо...

Голос Джесс ворвался в пространство между ними и мгновенно разрушил то оцепенение, в котором застыла Диана. Подруга бесцеремонно втиснулась в узкий промежуток у стойки, заставив Кая чуть отстраниться, поправила высокий хвост и ослепительно улыбнулась ему, явно наслаждаясь моментом.

Та уже что-то быстро тараторила, перекрывая гул бара, но Диана почти не вслушивалась. Она пыталась сделать глубокий вдох, и только теперь воздух наконец начал входить в легкие. Украдкой взглянув на Кая, она увидела, что теперь он слушает Джесс с вежливым, почти скучающим видом, как будто минуту назад между ним и Дианой не было ничего, кроме обычного разговора. Но потом он снова посмотрел прямо на нее. Он чуть прищурился и почти лениво подмигнул.

Это было так нагло, что Диану мгновенно обожгло злостью.

— Я заметил, что твоя подруга слишком серьезно изучает бокал, — ответил он Джесс.

Голос у него снова стал ровным, почти безразличным, лишенным той интимной хрипотцы, от которой у Дианы минуту назад кружилась голова.

— Диана? Серьезная? — фыркнула Джесс и приобняла подругу за плечи. Пальцы у нее все еще были прохладными, и это прикосновение неожиданно помогло Диане окончательно вернуться в себя. — Она вечно в своих мыслях. Мы, простые смертные, иногда с трудом понимаем, что творится у нее в голове.

Джесс повернулась к бармену, заказывая еще один напиток, и почти сразу втянула Кая в разговор о вечеринках, музыке и том, кого в этом городе давно пора сослать за дурной вкус. Он поддерживал беседу легко, отвечая короткими, точными фразами, но Диана кожей чувствовала каждое его мимолетное движение. Хотя он говорил с Джесс, его взгляд то и дело возвращался к ней и задерживался на лице чуть дольше, чем позволяла простая вежливость.

— Ты так отчаянно держишься за эту стойку, Диана, — произнес он, перебивая Джесс. — Боишься, что бар пустится в пляс, или просто проверяешь, крепко ли все здесь прикручено?

— Мне нужно выйти, — выдавила она, резко оттолкнувшись от стойки. — Здесь слишком душно.

Она не стала дожидаться ответа и не глядя ни на Кая, ни на Джесс, почти бегом направилась к выходу. Музыка, смех и голоса остались за спиной, но ей все равно казалось, что он смотрит ей вслед, уверенный в том, что она все равно не сможет просто уйти и забыть этот разговор.

Снаружи воздух оказался прохладным и влажным. Диана жадно вдохнула, пытаясь привести дыхание в порядок, но легче не стало. Сердце все еще билось слишком быстро, а под кожей оставалось то напряжение, которое Кай будто нарочно разбудил в ней и не дал погаснуть. Улица тонула в мягких вечерних огнях. Мокрая брусчатка отражала свет гирлянд, натянутых между домами, а гул города доносился сюда приглушенно, словно издалека.

Она свернула за угол бара, надеясь хотя бы на несколько секунд остаться одной, и почти сразу налетела на кого-то в полутьме. Подошвы скользнули по влажному камню, тело качнулось вперед, но падения не последовало. Чьи-то руки мгновенно удержали ее, крепко и точно, будто это движение было рассчитано заранее. Диана вскинула голову и замерла.

Это был Габриэль. Он держал ее за локти, не слишком сильно, но так, что она сразу почувствовала его уверенность, совсем не то, что было рядом с Каем. От него шла ночная прохлада и еще что-то резкое, свежее, от чего после бара стало не по себе. После слишком близкого присутствия его брата это ощущение оказалось настолько неожиданным, что Диана на секунду перестала понимать, зачем ей вообще вырваться.

Он не отпустил ее сразу, а просто смотрел. Этот взгляд тревожил сильнее всего. Не жадный и не насмешливый, как у Кая, а слишком внимательный.

— Осторожнее, — тихо произнес он.

Голос у него оказался низким и ровным, но под этой ровностью что-то дрогнуло, едва заметно, и Диана услышала это слишком ясно. Она заставила себя отступить на полшага, хотя его пальцы еще на мгновение задержались на ее руках.

— Ты всегда появляешься так внезапно? — спросила она, стараясь, чтобы голос не выдал внутренней дрожи.

Габриэль медленно разжал руки. Холодный воздух сразу лег между ними, но легче не стало.

— Нет, — ответил он. — Только когда кто-то выбегает из бара так, будто за ним гонятся.

У Дианы вспыхнули щеки. То ли от злости, то ли от стыда, то ли от того, что он слишком точно уловил ее состояние.

— Я не убегала.

Он слегка склонил голову, и в этом едва заметном движении было столько молчаливого недоверия, что ей захотелось тут же развернуться и уйти.

— Конечно, — сказал он.

Это прозвучало спокойно, без насмешки, но именно поэтому еще сильнее задело. Диана уже собиралась ответить резко, но не успела. Взгляд Габриэля скользнул ниже, к вырезу платья, туда, где под тканью скрывался амулет, и в ту же секунду у нее внутри все сжалось.

— Что? — спросила она почти сразу.

Он поднял глаза к ее лицу. Теперь в его взгляде были не только узнавание и странная сосредоточенность, но и настороженность, которую он не успел спрятать.

— Ничего, — ответил он слишком быстро.

— Это было не ничего. Ты смотришь на меня так, будто я должна что-то понять, а потом делаешь вид, что ничего не сказал.

На мгновение он снова замолчал. Свет дрогнул над его плечом, и лицо на секунду ушло в тень, став еще труднее для чтения.

— Твой брат, — сказала Диана, прежде чем он успел ответить. — Он тоже ведет себя так, будто знает обо мне больше, чем должен. Это у вас семейное?

При слове брат что-то едва заметно изменилось в его лице. Не раздражение, не злость, а усталое напряжение, словно эта тема уже слишком давно не давала ему покоя.

— Кай любит заходить туда, куда его не приглашали, — произнес Габриэль. — И любит смотреть, как люди на это реагируют.

— Очень исчерпывающе, — бросила Диана. — Спасибо.

Она собиралась обойти его и уйти обратно к улице, только бы не стоять здесь под этим взглядом, который тревожил сильнее любых прямых слов, когда Габриэль снова заговорил.

— Он тебя напугал.

Это был не вопрос и не упрек. Скорее констатация, от которой внутри у Дианы что-то болезненно дрогнуло, потому что после всех попыток держаться, после язвительности, после злости на саму себя услышать это вслух оказалось почти невыносимо.

— Я не из пугливых, — сказала она.

— Я этого и не говорил.

Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга. Из бара доносились музыка, смех, звон стекла, и все это почему-то ощущалось далеким, почти ненастоящим. Диана вдруг слишком ясно поняла, что если Кай был жаром, давлением и грубым вторжением, то Габриэль действовал иначе. Он ничего не делал нарочно, не приближался слишком резко, не говорил двусмысленностей, но рядом с ним становилось труднее дышать, как будто он приближался не к телу, а к чему-то намного глубже, куда чужим нельзя.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросила она наконец.

На этот раз он не отвел взгляд и не стал притворяться, будто не понял вопрос.

— Потому что ты напоминаешь человека, которого я не должен был увидеть снова.

По спине Дианы пробежал холод. Это было сказано слишком прямо, чтобы отмахнуться, и слишком непонятно, чтобы принять.

— Снова? — переспросила она. — Мы незнакомы.

— Да, — тихо сказал он. — Поэтому этого не должно быть.

Она нахмурилась. Эта фраза одновременно раздражала и затягивала, будто он специально оставлял ровно столько смысла, чтобы нельзя было успокоиться.

— Ты говоришь загадками.

— Я пытаюсь не сказать лишнего.

— А, может быть, тебе просто нечего сказать?

Габриэль не ответил сразу. Он смотрел на нее так, будто решал, стоит ли вообще продолжать этот разговор, и в этой паузе было больше напряжения, чем в любом признании.

— Есть вещи, о которых лучше не говорить на улице рядом с баром, — произнес он наконец.

Диана нахмурилась.

— Ты говоришь так, будто знаешь что-то важное.

На его лице мелькнуло что-то усталое, почти болезненное.

— Может быть.

Это прозвучало слишком спокойно, чтобы просто отмахнуться. Диана почувствовала, как внутри снова поднимается знакомая смесь злости, страха и необъяснимого притяжения. Ей хотелось вытрясти из него правду, одновременно хотелось отойти подальше и больше никогда не оставаться с ним наедине, и именно эта невозможность выбрать пугала больше всего.

Из бара внезапно донесся голос Джесс, сначала приглушенный, потом ближе:

— Ди? Ты где?

Диана вздрогнула, как будто ее поймали на чем-то недопустимом. Габриэль тоже едва заметно изменился, вся эта странная неподвижность в нем собралась и стала жестче.

— Тебе лучше вернуться, пока она не начала искать тебя всерьез, — сказал он.

— А тебе? — вырвалось у Дианы раньше, чем она успела подумать.

— Мне лучше держаться подальше, — ответил он.

Шаги Джесс звучали уже совсем близко. Габриэль отступил в тень у стены так легко, будто темнота сама сомкнулась вокруг него. Последнее, что успела увидеть Диана перед тем, как за углом показалось желтое платье подруги, был его взгляд, все такой же тяжелый и странно бережный.

— Ди! Вот ты где, — выдохнула Джесс, вылетая из-за угла. — Я уже решила, что ты ушла домой и бросила меня одну в самый драматичный момент вечера.

Диана не сразу ответила. Сердце все еще колотилось, а руки будто помнили его прикосновение.

— Я просто вышла подышать, — сказала она.

Джесс прищурилась, внимательно вглядываясь в ее лицо. Теперь, когда она подошла ближе, Диана уловила не только сладкий запах коктейля, но и что-то крепче, уже заметное слишком ясно. Щеки у Джесс горели слишком ярко, а зрачки блестели так, как блестят у человека, который уже выпил больше, чем собирался.

— Ди, — протянула Джесс уже тише, — У тебя такой вид, будто тебя здесь либо очень напугали, либо слишком впечатлили. И, если честно, мне не нравится ни один из вариантов.

Диана хотела отмахнуться, но слова снова застряли. Джесс слегка качнулась вперед, почти незаметно, но этого хватило.

— Сколько ты выпила?

Джесс сразу вскинула подбородок с тем оскорбленным достоинством, которое всегда появлялось у нее в самый неподходящий момент.

— Немного.

— Джесс.

— Ну хорошо. Не совсем немного, — призналась она и поморщилась. — Один коктейль с тобой, потом еще один, а потом Кристи решила, что мне срочно нужно попробовать какую-то местную мерзость с вишней, потому что она вообще не чувствуется.

Диана закрыла глаза на секунду и медленно выдохнула.

— Ты за руль не сядешь.

— Я бы и сама не рискнула, — пробормотала Джесс уже без прежней бодрости. — Если честно, у меня сейчас ноги вроде есть, но я им не до конца доверяю.

Это прозвучало настолько серьезно, что Диана невольно посмотрела на нее внимательнее. Да, Джесс еще держалась, еще улыбалась, еще могла спорить и строить из себя королеву вечера, но в движениях уже появилась та легкая неточность, которую не спрячешь ни болтовней, ни блеском на губах.

— Отлично, — сказала Диана. — Значит, машину оставляем здесь.

— Что?

— Оставляем у бара. Заберем завтра.

Джесс моргнула, будто только теперь начала собирать происходящее в одну картину.

— Ди, ты серьезно?

— Абсолютно. До твоего дома отсюда десять минут пешком, может, пятнадцать, если ты решишь драматично умирать посреди главной улицы. Это лучше, чем врезаться в чей-нибудь забор и потом объяснять твоей матери, почему ее дочь решила умереть красиво.

Несколько секунд Джесс просто смотрела на нее, а потом вдруг коротко фыркнула.

— Ладно, когда ты вот так говоришь, это даже звучит разумно. Ненавижу, когда ты разумная.

Она потянулась к сумке и не сразу смогла попасть пальцами в молнию. Этот маленький промах окончательно добил терпение Дианы.

— Ключи, — сказала она.

— Я не ребенок.

— Нет, ты подвыпившая девочка в слишком дорогом для этого вечера платье. Ключи.

Джесс театрально закатила глаза, но все же протянула связку. Диана сжала холодный металл в ладони и вдруг почувствовала, как от этого простого жеста становится чуть легче.

— Вот так-то лучше, — пробормотала Джесс, поправляя хвост. — А теперь, если ты закончила изображать мою няньку мы можем хотя бы уйти отсюда красиво?

Диана невольно слабо улыбнулась, но улыбка тут же погасла. Она еще раз посмотрела в темный угол у стены, где секунду назад стоял Габриэль. Там по-прежнему никого не было, и это почему-то тревожило сильнее, чем если бы он все еще смотрел на нее.

— Пойдем, — тихо сказала она.

У самой двери Диана все-таки обернулась. Сквозь теплый свет бара было видно Кая. Он так и стоял у стойки, опершись локтем о темное дерево, и смотрел прямо на нее. Не пытался остановить, не вышел следом, даже не сделал шага в их сторону. Только чуть заметно приподнял бокал, будто уже был уверен, что это еще не конец.

От этого спокойствия ей стало не легче, а только хуже. Если бы он пошел следом, это было бы хотя бы понятно. Но он остался внутри так уверенно, словно и без того знал, что вечер для нее еще не закончился.

Они двинулись вниз по улице, и влажный вечерний воздух наконец ударил в лицо по-настоящему. Джесс шла рядом чуть ближе, чем обычно, задевая ее плечом, и без умолку говорила что-то про Кристи, кольцо, отвратительный вкус местных парней и необходимость немедленно снять эти туфли, пока она еще чувствует свои ноги. Диана слушала вполуха.

Город вокруг жил обычной вечерней жизнью. Где-то смеялись, где-то хлопнула дверь, вдали проехала машина, а свет витрин дрожал в мокрой брусчатке. Все выглядело почти нормально. Диана сильнее сжала ключи в ладони, ей все сильнее казалось, что этот вечер еще не закончился.