Диван (джен)

Воркута — это город, который был построен исключительно для того, чтобы доказать Вселенной: если долго смотреть в бездну, бездна наденет ушанку и попросит прикурить. Здесь девять месяцев в году длится зима, а остальные три — суровая подготовка к ней.

Город напоминает застывший в вечности кубик льда, внутри которого, словно доисторические мухи в янтаре, замерли пятиэтажки. Стены домов выкрашены в яркие цвета не из любви к эстетике, а чтобы жители могли отличить свой подъезд от сугроба, не прибегая к помощи эхолокации.

Люди в Воркуте обладают уникальным биологическим свойством: их кровь наполовину состоит из антифриза, а наполовину — из чистого упрямства. Типичный воркутинец выходит на улицу в -40°C, расстегивает куртку и ворчит: «Что-то сегодня душновато, видать, к дождю». Местные дети не играют в снежки — они высекают из льда функциональные модели горнодобывающей техники и катаются на них в школу.

Воркутинский юмор сух, как замерзшая вобла. Здесь не говорят «у нас холодно», здесь говорят «сегодня птицы падают слишком громко». Если вы увидите человека, который улыбается, идя против ветра со скоростью 30 метров в секунду, знайте: это либо турист, у которого заклинило челюсть, либо местный житель, который только что нашел в сугробе вторую варежку.

В этом городе даже привидения предпочитают не летать, а перемещаться короткими перебежками от подъезда к подъезду, кутаясь в обрывки старых одеял, потому что метафизика метафизикой, а почки — одни.

Николай Больной был человеком настолько древним, что, казалось, именно он когда-то забивал первый колышек в вечную мерзлоту, промахнулся и с тех пор пребывал в состоянии перманентного недовольства мирозданием. Свою фамилию он носил как орден, хотя никто не знал, чем именно он болен: то ли хроническим дефицитом совести, то ли просто аллергией на солнечный свет.

Выглядел Николай как пересушенная вобла, которую забыли на батарее в 1984 году и случайно нарядили в тулуп из неопознанного зверя. Кожа его напоминала топографическую карту Воркуты, где каждая морщина была либо тупиковым переулком, либо закрытой шахтой.

Николай торговал всем, что отказывалась принимать земля и здравый смысл. В его ларьке, зажатом между двумя сугробами-великанами, можно было найти:

Ржавые гвозди, гнутые исключительно под углом человеческого отчаяния.

Батарейки, которые работали только в полнолуние и только если на них громко ругаться матом.

Варенье из еловых шишек, которое, по слухам, могло залечить душевную травму или прожечь дыру в бетонной плите.

— Товар — золото! — хрипел он, когда редкий покупатель забредал в его обитель.

Голос Николая напоминал звук пенопласта, трущегося о стекло в морозную ночь.

— Бери, милок, этот компас. Он не показывает север, зато всегда указывает в сторону ближайшей рюмочной. Геофизическая точность!

Николай Больной свято верил, что Воркута — это центр плоской Земли, а всё, что находится за её пределами, — лишь галлюцинация, вызванная кислородным голоданием. Он никогда не менял цены, он менял выражение лица: чем дороже был товар, тем сильнее его левый глаз косил в сторону светлого будущего, которое так и не наступило.

Утро Николая Больного Георгиевича начиналось не с кофе, а с инвентаризации собственных конечностей. Проснувшись в своей квартире, где иней на обоях сложился в причудливый узор, напоминающий график падения рубля в девяностые, Николай сел на кровати и крякнул.

— Здорово, старый хрыч, — сказал он, обращаясь к зеркалу, которое от старости и холода научилось показывать отражение с задержкой в три секунды.

— И тебе не хворать, Ваше Превосходительство, — ответило зеркало голосом замерзшего водопровода.

Николай Больной встал, аккуратно вставил в уши остатки вчерашней тишины, чтобы не слышать, как за окном завывает ветер, пытающийся перепеть Кобзона, и начал сборы. Процесс облачения напоминал снаряжение глубоководного водолаза: сначала три слоя маек, пропитанных запахом нафталина и исторического материализма, затем свитер, связанный из шерсти сурового заполярного барана, и, наконец, тулуп, который сам по себе имел паспорт и право голоса на выборах.

Его место службы находилось в конторе с гордым, но пугающим названием «Редактирование и переделка текста в городе Воркута».

Это было уникальное заведение. В Воркуте слова на морозе имели свойство замерзать и трескаться, превращаясь в бессмысленную ледяную крошку. Задача Николая заключалась в том, чтобы брать чужие, обледеневшие и корявые мысли, отогревать их над примусом и перековывать в нечто удобоваримое. Если кто-то писал «Я люблю лето», Николай редактировал это в «Я признаю теоретическую вероятность повышения температуры до уровня, когда сопли перестают звенеть при падении».

Засунув в карман огрызок карандаша, который помнил еще дореформенную орфографию, Николай вышел в подъезд. Ступеньки под его ногами запричитали о несправедливости бытия.

— Работа не волк, работа — воркутинский сугроб: подстережет и завалит, — прошамкал он себе под нос, выходя в серый утренний кисель, который здесь по ошибке называли небом.

Контора «Редактирование и переделка текста» встретила Николая запахом старой бумаги и звуком капающего времени, которое здесь замерзало, не долетая до пола. Николай едва успел повесить тулуп на гвоздь (гвоздь привычно пискнул и прогнулся), как дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Белый Медведь в поношенном пиджаке-тройке и с пенсне, которое держалось на честном слове и чистом арктическом пафосе. В лапах он сжимал клочок обледенелой бересты.

— Николай Борисыч... или Георгиич... в общем, Больной! — взревел клиент, обдав комнату запахом рыбы и экзистенциального кризиса.

— Редактируй немедленно! Это невыносимо!

Николай не спеша водрузил на нос очки, одна дужка которых была примотана синей изолентой к реальности. Он взял бересту и прищурился. На ней корявым почерком было выцарапано:

«Уважаемые льды! Прошу прощения за мое существование. Я просто ищу тюленя, чтобы обсудить с ним Шопенгауэра. С уважением, Михаил».

— И что тебе здесь не нравится, Миша? — проскрипел Николай, доставая из стола массивный красный карандаш, больше похожий на дубину. — Вполне в духе нашего города. Смирение, холод, тюлени.

— Слишком мягко! — ударил лапой по столу медведь, отчего в соседнем кабинете обвалилась штукатурка вместе с прошлым годом. — Переделай так, чтобы это звучало как манифест! Чтобы льды треснули от осознания собственной ничтожности! Воркута это или где?

Николай вздохнул, выплюнул в чернильницу замерзшее слово «ладно» и принялся за работу.

— Значит, так, — забормотал он, вычеркивая «прошу прощения». — Пишем: «Эй, застывшая субстанция! Я иду, и мой шаг тяжелее вашей вечности. Тюлень — лишь повод для дискуссии о плоти. Трещите, или я перепишу ваши молекулы в прозу!»

Медведь замер, его маленькие глазки наполнились слезами восторга.

— Гениально... — прошептал он. — Сколько я должен?

— Принесешь завтра полкило свежих метафор и пачку чая, — отрезал Николай. — И иди уже, от тебя в офисе весна начинается, а мне тут сырость не нужна.

Медведь ушел, оставив на полу мокрые следы и ощущение недосказанности. Николай Больной Георгиевич посмотрел на пустую страницу своего журнала и понял, что день обещает быть чертовски продуктивным.

Николай Больной Георгиевич резко захлопнул журнал, отчего в воздухе материализовалось облако пыли, отдаленно напоминающее профиль Гоголя.

— Какого еще медведя принесло? — проворчал он, протирая очки краем колючего свитера. — У нас тут приличное заведение, а не зоопарк на выезде.

Дверь, издав звук раненого контрабаса, отворилась, и в кабинет вплыл Гражданин. Именно так — с большой буквы и с невидимым восклицательным знаком над шляпой-котелком. Гражданин был настолько серым и невзрачным, что на его фоне даже воркутинские сугробы казались кричаще-пестрыми. Казалось, если он прислонится к стене, то просто впитается в штукатурку, оставив после себя лишь легкий запах казенного чая.

— Николай Больной? — спросил Гражданин, и его голос прозвучал как шелест гербовой бумаги в пустом коридоре министерства.

— По паспорту и по состоянию души, — огрызнулся Николай, не поднимая глаз от стола.

— Что притащил? Справку о несуществовании или жалобу на кривизну горизонта?

Гражданин молча положил на стол лист, который был настолько чист, что слепил глаза.

— Редактируйте, — велел он.

Николай прищурился, потыкал лист пальцем, словно проверяя его на наличие пульса.

— Тут же ничего нет, милок. Пустота. Голый вакуум в формате А4.

— Вот именно, — кивнул Гражданин, поправляя галстук, который, кажется, был нарисован углем прямо на шее. — Слишком много смысла. Уберите лишнее. В Воркуте не должно быть столько простора для воображения. Переделайте это в четкую, лаконичную и абсолютно непроглядную безнадежность.