Травинка (гет)

В мире, где одни лишь страданья

Там вместе: зной, холод и смог

Найдётся местечко такое,

Где будет сердцу

Тёплый уголок.

Тот, кто верит, — вероятно, испугается. Тот, кто нет, — ощутит противное чувство досады за ошибку в своих утверждениях, которые он доказывал с брызжущей изо рта пеной.

Есть где-то далеко-далеко место, куда приходят души людей злых, людей алчных, людей неисправимых. Многие считают, что узкая козья тропка к этому миру протягивается к горячим недрам земли или вовсе, что оно находится в океанских расщелинах. Но ни одно из этих суждений неверно, не ломайте себе голову над тем, что, вероятно, будет последним увиденным в вашей... Жизни?

— Я иду, отец! — чуть слышно из толпы донёсся молодой, высоковатый голосок. Наверное, если стоять рядом с обладателем этого голоса, было бы очень громко. — Подожди! Отец, почему ты так быстро идёшь?! Тут везде наши собратья, весьма трудно протиснуться!

— Если бы все были такими тощими, — спокойно сказал взрослый и серьёзный голос, — то ходить было бы легче.

— Я тебя не слышу, ты далеко!

— Я твой отец, Астарион. Тебе не обязательно слышать, что я говорю тебе, чтобы понять то, что я хочу тебе донести.

Наконец худое, как травинка, несуразное тельце ухватилось за довольно крепкое плечо:

— Вот сейчас вцеплюсь и не выпущу больше, пусть тебе даже будет больно!

— Глупо делать мне больно, когда тебе просто обидно. Никому нельзя делать больно без причин на то, сын мой.

— Делать больно — это наша работа, отец...

— Наша работа — наказывать, а не делать больно. И вот что, запомни, сын. Если ты увидишь чёрта, который работает с неподдельным, искренним удовольствием, — беги от него. Он страшнее самого ужасного человека, страшнее его величества в дикой ярости, страшнее ярости Фейбуша, страшнее ангельского копья и Господа.

— ... Я ничего из этого не видел.

— Значит, ты живёшь счастливо, Астарион. И не стоит жаловаться, что твои длиннющие ноги совсем (смахнул худенькую ручонку с плеча) ни на что не годятся.

— Ну почему ты всегда такой бука? Ты вечно у себя на уме, никогда не говоришь, куда и зачем мы идём!

В ответ Астарион услышал благородное молчание, которое разбавлялось звуком сопения носом. Этот звук Астарион знал хорошо, он означает, что этот сопящий нос очень достали вопросами.

— ... (Сопение носом.)

— Я его тебе оторву, и тебя станет ещё меньше. Нечего показывать отцу своё недовольство, в нашей рогатой парочке ответственность несу за всё я. Мне можно. Мне простительно.

— Когда-нибудь ответственность придётся нести мне. Но я не захочу, потому что ты меня Постоянно... Постоянно... Чморишь!

— Мм?.. (Пошире открыл глаза, начав уж было разворачиваться коренастым, но, на удивление, среднего роста телом.) Я тебе сейчас рога-то пооблома... Ю?..

Последнее, что он увидел, было то, как между грязными, плотно прижатыми друг к другу телами мелькнула длинная белая кисточка хвоста. Он, по обычаю своему, насупился и издал уставший вздох с ноткой досады. Афзал немного постоял, ощущая небольшую надежду на возвращение сына, быстро понял, что ждёт зря. Поэтому он так же грузно развернулся в сторону, куда они шли с самого начала, и побрёл уже один.

Астарион протискивался между собратьев. Ему уже хотелось остановиться от настигнувшей его усталости, однако он чувствовал, что плотность чертей становилась меньше. Он был уже совершеннолетний, проживший долгую жизнь в аду, чтобы понять: он всё ближе к центру. А центр близок к почётной границе и главной части. А главная часть — его Величество Люцифер!

Наконец Астарион поднял глаза. У него, как и у многих здесь, весьма полезная привычка для такого (и не только) мира — не поднимать на власть взгляд.

— ... (Прикрыл рот рукой, издав короткий вдох ужаса и восхищения.) ... Ваше... Величество...

И действительно, юноша никогда ещё не был так близок к властителю и создателю этого страшного, но очень упорядоченного мира.

Внезапно Астариона потянули за рог вниз, чтобы он не таращился так нагло, да ещё и открыв рот.

— А?!

— Неприлично. Его величество увидит тебя, вдруг ты ему чем-то не понравишься и он поглотит тебя. Он сегодня не в духе, я тут работаю, и, кому как не мне чувствовать лучше других то, что он захочет забрать чью-то жизнь.

— ... Спасибо большое, вы так добры... Я бы действительно так и стоя...

— Я не добр. Я просто стою рядом. А у Его Величества — большая рука.

— ... Оу.

— Иди, не мешай мне. Меня напрягает твоё присутствие. Молодой дьяволёнок рядом — риск для более старшего, что стоит неподалёку. Уходи.

— Хоро... Ох, это что, ложа?! — С восхищением вскрикнул сын Афзала.

— Ась? Ло... Ха-ха-ха, ложа?! Ты даже не смотри в ту сторону! Ложа! Какие тебе... Кха-хах! Какие тебе (шлёпнул мозолистой рукой по паху Астариона) ложа?!

— Больно!

— Ложа, не могу! Ваше Величество, помогите мне справиться с коликами смеха в моём пустом животе! Ложа! Он спросил про ложа! Ло...

Астарион почувствовал огромную тень над собой, от которой буквально сочился тёплый ветер, словно морской зефир. Это казалось даже чем-то приятным. Однако Астарион знал: тень эта — смерть. Он что есть сил опёрся на плечи рядом стоящих и начал перескакивать соратников, унося ноги, которые ещё совсем недавно так критиковал его отец. Он слышал вопли ужаса, в которых узнал голос своего насмешника. Пускай Астарион уже и убедился своими органами чувств, что рука давно поднялась, он не переставал бежать. Что-то внутри него сходило с ума. Внутри этого несуразного тела был страх, чувство несправедливости, вины перед отцом, новым знакомым и какое-то далёкое... чувство счастья. Да, счастья, ведь он впервые ушёл так далеко, один, и при этом выжил!

Он расталкивал руками собратьев, даже не успев понять, что в какой-то момент почти никого не оказалось рядом. Единственное, что его остановило, — удар. Он со всей своей инерции влетел в каменный уступ. Однако он даже не почувствовал боли из-за своего перевозбуждённого богатым спектром эмоций состояния.