Травинка (гет)

Тот, кто верит, — вероятно, испугается. Тот, кто нет, — ощутит противное чувство досады за ошибку в своих утверждениях, которые он доказывал с брызжущей изо рта пеной.

Есть где-то далеко-далеко место, куда приходят души людей злых, людей алчных, людей неисправимых. Многие считают, что узкая козья тропка к этому миру протягивается к горячим недрам земли или вовсе, что оно находится в океанских расщелинах. Но ни одно из этих суждений неверно, не ломайте себе голову над тем, что, вероятно, будет последним увиденным в вашей... Жизни?

— Я иду, отец! — чуть слышно из толпы донёсся молодой, высоковатый голосок. Наверное, если стоять рядом с обладателем этого голоса, было бы очень громко. — Подожди! Отец, почему ты так быстро идёшь?! Тут везде наши собратья, весьма трудно протиснуться!

— Если бы все были такими тощими, — спокойно сказал взрослый и серьёзный голос, — то ходить было бы легче.

— Я тебя не слышу, ты далеко!

— Я твой отец, Астарион. Тебе не обязательно слышать, что я говорю тебе, чтобы понять то, что я хочу тебе донести.

Наконец худое, как травинка, несуразное тельце ухватилось за довольно крепкое плечо:

— Вот сейчас вцеплюсь и не выпущу больше, пусть тебе даже будет больно!

— Глупо делать мне больно, когда тебе просто обидно. Никому нельзя делать больно без причин на то, сын мой.

— Делать больно — это наша работа, отец...

— Наша работа — наказывать, а не делать больно. И вот что, запомни, сын. Если ты увидишь чёрта, который работает с неподдельным, искренним удовольствием, — беги от него. Он страшнее самого ужасного человека, страшнее его величества в дикой ярости, страшнее ярости Фейбуша, страшнее ангельского копья и Господа.

— ... Я ничего из этого не видел.

— Значит, ты живёшь счастливо, Астарион. И не стоит жаловаться, что твои длиннющие ноги совсем (смахнул худенькую ручонку с плеча) ни на что не годятся.

— Ну почему ты всегда такой бука? Ты вечно у себя на уме, никогда не говоришь, куда и зачем мы идём!

В ответ Астарион услышал благородное молчание, которое разбавлялось звуком сопения носом. Этот звук Астарион знал хорошо, он означает, что этот сопящий нос очень достали вопросами.

— ... (Сопение носом.)

— Я его тебе оторву, и тебя станет ещё меньше. Нечего показывать отцу своё недовольство, в нашей рогатой парочке ответственность несу за всё я. Мне можно. Мне простительно.

— Когда-нибудь ответственность придётся нести мне. Но я не захочу, потому что ты меня Постоянно... Постоянно... Чморишь!

— Мм?.. (Пошире открыл глаза, начав уж было разворачиваться коренастым, но, на удивление, среднего роста телом.) Я тебе сейчас рога-то пооблома... Ю?..

Последнее, что он увидел, было то, как между грязными, плотно прижатыми друг к другу телами мелькнула длинная белая кисточка хвоста. Он, по обычаю своему, насупился и издал уставший вздох с ноткой досады. Афзал немного постоял, ощущая небольшую надежду на возвращение сына, быстро понял, что ждёт зря. Поэтому он так же грузно развернулся в сторону, куда они шли с самого начала, и побрёл уже один.

Астарион протискивался между собратьев. Ему уже хотелось остановиться от настигнувшей его усталости, однако он чувствовал, что плотность чертей становилась меньше. Он был уже совершеннолетний, проживший долгую жизнь в аду, чтобы понять: он всё ближе к центру. А центр близок к почётной границе и главной части. А главная часть — его Величество Люцифер!

Наконец Астарион поднял глаза. У него, как и у многих здесь, весьма полезная привычка для такого (и не только) мира — не поднимать на власть взгляд.

— ... (Прикрыл рот рукой, издав короткий вдох ужаса и восхищения.) ... Ваше... Величество...

И действительно, юноша никогда ещё не был так близок к властителю и создателю этого страшного, но очень упорядоченного мира.

Внезапно Астариона потянули за рог вниз, чтобы он не таращился так нагло, да ещё и открыв рот.

— А?!

— Неприлично. Его величество увидит тебя, вдруг ты ему чем-то не понравишься и он поглотит тебя. Он сегодня не в духе, я тут работаю, и, кому как не мне чувствовать лучше других то, что он захочет забрать чью-то жизнь.

— ... Спасибо большое, вы так добры... Я бы действительно так и стоя...

— Я не добр. Я просто стою рядом. А у Его Величества — большая рука.

— ... Оу.

— Иди, не мешай мне. Меня напрягает твоё присутствие. Молодой дьяволёнок рядом — риск для более старшего, что стоит неподалёку. Уходи.

— Хоро... Ох, это что, ложа?! — С восхищением вскрикнул сын Афзала.

— Ась? Ло... Ха-ха-ха, ложа?! Ты даже не смотри в ту сторону! Ложа! Какие тебе... Кха-хах! Какие тебе (шлёпнул мозолистой рукой по паху Астариона) ложа?!

— Больно!

— Ложа, не могу! Ваше Величество, помогите мне справиться с коликами смеха в моём пустом животе! Ложа! Он спросил про ложа! Ло...

Астарион почувствовал огромную тень над собой, от которой буквально сочился тёплый ветер, словно морской зефир. Это казалось даже чем-то приятным. Однако Астарион знал: тень эта — смерть. Он что есть сил опёрся на плечи рядом стоящих и начал перескакивать соратников, унося ноги, которые ещё совсем недавно так критиковал его отец. Он слышал вопли ужаса, в которых узнал голос своего насмешника. Пускай Астарион уже и убедился своими органами чувств, что рука давно поднялась, он не переставал бежать. Что-то внутри него сходило с ума. Внутри этого несуразного тела был страх, чувство несправедливости, вины перед отцом, новым знакомым и какое-то далёкое... чувство счастья. Да, счастья, ведь он впервые ушёл так далеко, один, и при этом выжил!

Он расталкивал руками собратьев, даже не успев понять, что в какой-то момент почти никого не оказалось рядом. Единственное, что его остановило, — удар. Он со всей своей инерции влетел в каменный уступ. Однако он даже не почувствовал боли из-за своего перевозбуждённого богатым спектром эмоций состояния.

— Хсссссс... — Раздалось сверху, словно какой-то пчелиный рой.

— ?...

Астарион поднял голову на противный, хрипло-шипящий звук. Этот звук состоял из разных голосов, словно сказочные гарпии нависли над ним.

Когда он поднял голову... Можно сказать, что слово «словно» в предложении выше было лишним.

— ...З...здрав... Здра... ...Здр-ра... а... а-а-а-а... А... Не убивайте.

От этих слов все смотрящие на него самки мигом изменились в лице, развернули уши и округлили глаза, спрятав клыки под поджатыми от удивления губами. Минута тишины и зрительного контакта между примерно восьмью парами глаз и двумя глуповатыми, испуганными глазёнками.

И тут... Раздался хохот!

— Девочки, вы посмотрите на него! Какой глупый, какой маленький и жалкий, смотрите, девочки! — Неутомимо заливалась смехом одна из самок. — Такой страшненький, но почему-то такой миленький!

Эта хохотушка свесилась с каменного уступа и протянула к нему руки. Она взяла его за щёки, начав наминать их. Никогда у Астариона не было настолько противоречивых ощущений между болью и приятностью.

— Лайла, отпусти его, он нарушитель, и его нужно прогнать, пока не увидела старшая, — сказала девушка посерьёзнее и, видимо, постарше.

— И что старшая? Он так молод, и мы впервые его видим, я думаю, это будет просто предупреждение!

— Да, лучше поскорее прогнать его, — перебирая ногами, двигалась гуськом по направлению к краю ложа, произнесла очередная адская нимфа. Она одной рукой держала недавно появившегося на свет малыша, который жадно насасывал молоко из её груди.

— Сам уйдёт... Вы посмотрите, как он напуган... Думаете, ему есть дело сейчас говорить с нами? Ему бы поскорее убежать, особенно при условии того, что его ещё и сверлят взглядом окружающие снизу...

Это сказала самка, которая спокойно прилегла на край женского ложа. Она была... Очень некрасивой. У неё были мягкие, утончённые черты лица, большие глаза, блестящие, заплетённые волосы и здоровое, слишком не «поношенное» тело — она никогда не рожала. Те, кому повезло работать рядом с ложем, прекрасно знали её имя. Её звали Бинея, хотя, как чаще можно было услышать, это было упрекающее, возмущённое: «Бина!». Прославилась она своим бунтарским, а порой и драчливым характером среди самок, и, несомненно, отвергающей внешностью у мужчин. Она всегда была спокойна, высоко держала свою голову, будто тянулась кончиком своего вздёрнутого носика к самому Люциферу. Никто не мог её задеть и довести до слёз. Её гнобили, но держалась она так, будто она по умолчанию хозяйка этого места.

— Бина?... Что там?...

— Иди сюда, посмотри сама. Весьма занимательное зрелище. Эти шоблы так взъелись, сделали такую проблему из-за совсем ещё молодого чертёнка...

— Чертёнка?...

Рядом с Биной появилась такая же «непривлекательная» мордашка. И насколько она была непривлекательна для коренных жителей ада, настолько она была прекрасна для людей. Пышнотелая, брызжущая здоровьем и каким-то жизненным огнём во взгляде при внешней забитости, она посмотрела на чужака своими огромными, умными глазами. Они и впрямь были самое удивительное в её лице. Такие большие, с густыми ресницами, и, что самое главное, — невероятного, какого-то волшебного зеленоватого оттенка. Они были похожи на морскую волну, на самые редкие изумруды, на прекрасный малахит и нефрит, и даже на аптечную зелёнку с сорняком-крапивой. Все эти цвета будто смешались во что-то одно и поместились у этого прекрасного существа на лице.

— Ала, смелее... Он хоть и клыкастый, но укусить не посмеет...

Астарион сначала, конечно же, обратил внимание на Бину, ведь говорила она. Но когда он увидел молодую Алу, его огромные, напуганные, как у котёнка в воде, глаза вдруг поменялись: огромными они так и остались, но... эмоция в них была совершенно другая. Он словно ребёнок, который всю жизнь мечтал увидеть северное сияние и вот наконец увидел его. Это был тихий восторг, с какой-то внутренней сдержанностью, будто чтобы не спугнуть. Он медленно наклонил голову набок. В его ушах стояла полная тишина, он не слышал тех воплей горя, что разносятся грешными душами на весь ад каждую секунду. Он смотрел на неё, то сводя, то расслабляя брови, в такт её морганию, поворачиванию ушами и точно такой же привычке наклонять голову набок при изучении чего-либо, как и у него самого. Молодой Астарион был словно под самым сильным гипнозом, будучи даже не в состоянии моргнуть.

— Пф... И правда... Забавненький... — Услышал он.

От этой интонации, в которой слышалась добрая усмешка умиления, он ещё шире открыл глаза, его будто ударили по голове. Он пару раз хлопнул веками, всё так же прибывая в удивлении. Видя её милую улыбку и небольшие белые зубки, что торчали из маленького ротика, он тоже улыбнулся. Он улыбнулся глупо. Просто неприлично глупо. За такое действие на него обрушилась огромная лавина хохота.

— ?... — Наконец Астарион повернул уши.

— Ала, это он на тебя так, что ли?! Напугала мальчишку, не порть ему впечатление о нашем райском уголке! — недоброжелательно, с долей насмешки сказали самки, что заприметили парня раньше.

— ...И не собиралась... Пойдём, Бина?..

Она приподнялась на ручках, развернулась и скрылась из его поля зрения. Бина, ещё немного посмотрев на Астариона, встала, с показушным негодованием посмотрела на девушек и ушла вслед за своей, вероятно, подругой.

— ! — Он, даже не успев ни о чём подумать, скорее подался грудью вперёд, ухватился руками за камни и начал лезть наверх, чтобы посмотреть на неё перед уходом. Она же так неожиданно ушла, да ещё и явно не в лучшем настроении!

Однако вместо молодой чертишки он увидел... Противную, шершавую пятку, которая со снайперской точностью прилетела ему между глаз. От такого лошадиного приёма он упал, как берёзовый листочек. Когда он оклемался от удара и посмотрел наверх, он увидел старую, дряблую и бесконечно строгую старуху. Это была старшая самка. Она стоит по главенству после Сатаны и высших демонов. Была первой «гражданочкой» и, по совместительству с этим, первой женщиной ада — прародительницей первых чертей. Достаточно знать три вещи, чтобы выжить в аду: не трогать Люцифера, не трогать высших чертей и не трогать самок, особенно — старшую. Глядя на Иманахаш, так звали адскую Бабу-Ягу, он снова потерял буквально недавно вновь приобретённое понимание происходящего.

Иманахаш, что на дословном переводе с их языка звучало как «крыса-змея», хотела было уже начать разбираться с ним. Но, как только она набрала в грудь воздуха, чтобы прошипеть что-то воспитательно-раздавливающее в его адрес, его схватили под мышки и уволокли. Он мигом взбодрился, но совсем не от того, что его кто-то схватил, а от жгучей боли, вызванной трением спины о пол. Он немного шипел, прижмуривался, но пытался запомнить это ложе, пытался ещё раз увидеть Алу, в надежде, что она увидит его тоже. На это он почему-то сильно хотел бы помахать ей когтистой ручонкой.

— Ну что? Попутешествовал? — Сказал Афзал, явно находясь не в самом лучшем расположении духа.

— Отец?!

— А кто. Кому ещё есть дело до несуразного чертёнка, который нарушил одно из главных правил — не трогать женщин, не подходить близко к ложу, если видишь их плохое расположение к себе. Если бы не я, тебя могли бы сильно избить: сначала — старшая, потом — наши. Ты такой легкомысленный, ты не думаешь ни о себе, ни обо мне. Я не молод, а ты молод, но не умён. Ты беззащитен и жалок в этом мире. Твоё дело — работать, а не подставлять морду под... (пригнулся к уху, тихо прошептав) Морщинистую (отстранился от уха) пятку старшей. Ты сегодня и разозлил, и напугал, и разочаровал меня... И насмешил. Но немного, не радуйся и не гордись этим (покосился на лицо молодого недотёпы).

— ...Прости, отец...

— Вот сейчас придём домой и поедим...

— Поедим?!

— Мм... Поедим... Смотри-ка...

Афзал осторожно показал человеческую ступню, которая была отрезана по голеностопному суставу и подвязана к его пояснице. Очень надёжно подвязана.

— ...Сегодня точно самый лучший день в моей жизн-

— Аргх! — Отец стукнул сына по рогам, показав своё недовольство. — До чего же ты не умеешь концентрировать своё внимание на важных вещах!

Знакомой дорожкой

Меж грязной толпой

Демон постарше

С таким же помладше

Как можно скорей

Торопя́тся домой

Домой? А что такое, этот дом? Для меня дом — это там, где тебе хорошо.

— Ну вот и пришли, давай, садись, и так сегодня набегался.

— И ты садись... Весь день на ногах.

— Мне эти ноги уже мерещатся, — произнёс Афзал, положив сегодняшнюю еду к сыну.

— Угу... Шейку бы... Или брюшко... Хотя бы кусочек... — Задумчиво сказал Астарион, глядя на ступню. У него моментально немного заломило между глаз, куда прилетело совсем недавно такой же ступнёй, только она была не отдельно от хозяина.

— Лыточку... Лопатку, может...

Они оба подобрали слюни, после чего сели компактнее, чтобы уберечь еду от тех, кто тоже не прочь полакомиться. Они находились у стены, на голом полу. Это и был их дом. Астарион сидел, опираясь на стену спиной, а отец был напротив неё и сына лицом. Между ними находилась редкая, желанная еда. Это было хорошее место для жилья, по меркам ада, им действительно повезло — жить у стены. Афзал и его сын были донными чертями, что является самым низким рангом. Это большая часть населения ада, напополам с низшими, представляющая собой основную силу. Этакие тягловые лошадки. Они работают не покладая рук, работают посменно, если находят заменяющего. В случае, если заменяющего нет — живи в своё удовольствие прямо на работе и спи по двадцать минут каждые часа четыре-пять... Афзалу повезло, у него есть подменщик. Для донных чертей такая жизнь очень даже неплоха. Да, чем меньше ты знаешь роскоши, тем больше ты радуешься мелочам в жизни!

— Эй, Ханем, не толкайся, так и поперхнуться можно! — Прошипел Афзал на соседа, Ханема. Что значит сосед? Очень просто, это тот, кто в прямом смысле делит с тобой тесную жизнь, упираясь своей спиной или боком в твою спину... Или бок.

— Извини меня, Афзал, меня самого толкнули, а того толкнули, а того того толкнули тоже... Ну, ты понял.

— Понял... Но ты мужик крепкий, ты как-нибудь, что ли...

— Стараюсь, друг мой... Но уж такой минус жить у стены — все волнения и толчки из центра принимаешь на свою шкуру... Ну, волна разносится, всё такое, хе-хе-х...

— Да... Я понимаю... Прости меня, мой брат... Сегодняшний день совсем меня обезумел...

— Опять твой сынишка? Такой пакостный, однако, главное — что старательный! — Посмеиваясь, сказал Ханем. Его живот интересным образом дребезжал. Но гораздо интереснее он дребезжал, когда он был полным, что большая редкость.

— Да не пакостный он, пакостят — это когда случайно... А этот просто себе на уме, упёртый баран, всё понимает, что делает, намеренно сбежал сегодня, меня на нервы вывел.

— Я вообще-то в сорока сантиметрах от тебя ушами! — Сказал с ноткой возмущения Астарион.

— Не мешай взрослым разговаривать... — Осекая, хлопнул кончиками пальцев сыну по оттопыренному уху папаша.

«Ай!..» — Вскрикнул Тар. После этого вскрика он выдержал небольшую паузу и, не долго думая, с размаху ударил отца в бок основанием рогов.

— Гх!.. Вот же наглый, не таким я воспитывал тебя! — Возмущённо рявкнул отец, после чего дал сдачи, однако эта сдача была посильнее удара сына. Астарион от такой взбучки стёк безвольной тряпочкой по стене.

— Ну что вы дерётесь... Я чаще вижу, что ты колотишь его, нежели целуешь родного сынишку... — Сказал Ханем, немного вздохнув и покачивая косматой головой, на которой красовались большие бараньи рога.

— А ты меньше подглядывай. А уж если и решил подглядывать — делай это лучше. Целуемся мы, любим друг друга. И вообще, не твоё это дело совсем, — пробурчал папочка.

— Вот бы мне такого сынчишку... Да хоть какого-нибудь... Я бы таким счастливым стал.

— Это точно, Ханем. Дети — это, безусловно, счастье. Но у меня что-то от них одни заботы (покосился на сына).

— Я твоё счастье, папа́. — Противненько и с улыбкой, дабы нарочно побесить отца, сказал сынок, который сегодня, для обычного чёрта, столько всего натворил.

После, поприличнее сказать, не особо плотной трапезы, что была рассчитана на двух мужчин, отец и сын стали тише, успокоившись от сегодняшней суеты.

Молодой Астарион, по обычаю своему, когда он ничем не занят, смотрел на ад: на работающих собратьев и их многострадальных «клиентов».

Ему, признаться, не нравилось, что он видел. Ну, как сказать видел... Сначала Астарион слышал, а потом уже смотрел. Его душе была противна мысль о том, что ему когда-нибудь тоже придётся топить грешников в булькающей от высокой температуры смоле. Его сверстники уже давно занимались этой работой, однако молодой Тар был совсем не готов к этому, что, конечно же, видел его отец.

Его отец был строгим, легко заводящимся, громким, но... Замечательным родителем. Ведь только замечательный родитель увидит в своём, достаточно проблемном ребёнке переживания и внутреннюю борьбу. Афзал, с его характером, по ожиданию многих давно бы заставил сына работать, сделал бы его своим подменителем. Однако он, как любящий отец, не препятствовал воле сына, считая, что никакое решение в жизни не будет принято верно, если оно не принято тобою лично.

Боялся Афзал лишь одного: что сын нарушит закон. Да, не работать — тоже нарушение закона ада, само собой. Однако на это можно ещё хоть как-то «прикрыть глаза» и отделаться предупреждением. Афзал переживал, что молодой демон ввяжется в драку на глазах у Сатаны, скажет что-либо, в связи со своим молодым умом, поперёк какой-нибудь большой адской шишки или, что ещё страшнее, — учинит бунт. Он думал об этом, всегда характерно прижимая уши и устремляя взгляд в знакомую каждому неизвестную точку расфокусировки зрения.

В такие моменты молодой Астарион не трогал его особенно. Не потому что знал, о чём думает отец, а потому что знал, что он в принципе о чём-то думает. Астариону знакомо это состояние, он понимал, как неприятно, когда тебя отвлекают от такого мысленного транса.

— Отец... — Сказал Астарион, нарушив свой принцип сохранения покоя думающего отца.

— М?... — Афзал повернул ухо, после чего посмотрел на сына, чуть проморгавшись.

— А почему ты не забрал маму?..

— ...Ох-х-х... Чем старше дети, тем сложнее вопросы... — Ответил он, немного нервно качнув ухом, словно на него села муха.

— Почему... В аду нет семей... Почему на каждого чёрта нет чертихи... Почему, отец?..

— Так нужно, сын... Не сомневайся в решении Его Величества... Он всегда прав...

— Правее меня?..

— В этом мире, сынок, да... В твоих чувствах — нет...

— Его Величество сегодня... не в духе... — подняв голову на Люцифера, сказал Астарион.

— А ты ещё и сбежал... Я понял это, когда Всевышний начал забирать жизни в месте, где неподалёку, по моему предположению, был ты. Так я и нашёл тебя у ложа. Сегодня... Он мог забрать у меня сына...

— Прости, отец...

— Скажи, что больше не будешь так, сын мой.

— Это обязате-

— Да.

— Я... больше не буду так... Отец...

«Будет.» — Полусонно прохрипел уже лежащий клубком Ханем.

— Твоего совета не спрашивали, Ханем. — Раздражённо ответил Афзал.

— Я тебя берегу... Чтобы ты не сильно разочаровывался, когда твой сынчишка ушарохает снова... И я знаю, где искать его...

— Какой Ханем умный... Ум любит тишину, потому что ум не любят соседи. Поэтому прикуси свой язык, Ханем.— Косо и и с прищуром презрения, произнёс Афзал, глядя на соседа. Его раздражало не то, что он встревает в разговор, а то, что зачастую он говорил как есть. Правда каждому резала в жизни глаза.

— Твой сын был у ложа... От него пахнет эфиром, пахнет женщинами, пахнет их украшениями, волосами и п- — Ханем вынужденно замолчал, по причине того, что Афзал зажал ему рот. Он поднял на него глаза и после спокойного смешка кивнул, в знак того, что не будет раскидываться словечками. — Он, определённо, если и вернётся, то вернётся туда... На что ещё более красивое и интересное можно смотреть в наших угодьях?.. Да ещё и спрашивал тебя только что о таких вещах, папаша...

— Ханем... Тебе бы на ложе со своей болтливостью, так тебя бы полюбили и приняли бы как родного. Трещал бы там сплетни с женщинами. А теперь — спать. Всем. Мне работать скоро.

Прошло время, и долгожданный отдых подошёл к концу. Густые брови Афзала немного дрогнули, после чего из-под них показался пока ещё сонный, но уже озадаченный сложной жизнью в аду глубокий взгляд.

Он посмотрел на своего сынишку, глянул на соседей и на уже порядком надоевшего за сегодня Ханема, который ещё крепко спал, сколько бы ему случайно ни колотило по всем эрогенным и неэрогенным зонам суетное окружение. Ещё раз глянув на сына, он нежно запустил когтистую, мозолистую руку в его белые, тонкие волосёнки, что больше были похожи на пух пингвинёнка. Афзал просидел так около семи минут, ласково почёсывая и поглаживая по пока ещё несмышлёной голове своё чадо.

Нехотя он встал, с трудом разгибаясь, в чём ему старательно мешала нескончаемая боль в спине.

Подъём его тела после сна почти всегда сопровождался хрустом. Он был не громкий, однако по звуку было понятно, что что-то хрустит очень глубоко, и это что-то наверняка давало о себе знать не только характерным звуком, но и ноющей болью.

Афзалу приходилось оставлять сына, однако, уж как ни казалось бы, что Афзал не переваривает Ханема, именно Ханем добросовестно и безвозмездно помогал Афзалу с Астарионом.

Почему? Потому что они черти, и этим всё сказано. Ну а если такой ответ кого-то не устраивает — когда была смена у Афзала, у Ханема был отдых. В отличие от Афзала, у Ханема не было подменщика. Он работал дольше, но работал на себя, позволяя делать свои перерывы между работой более длинными.

Когда Астарион открыл глаза, он увидел всех, кроме папы. Тар вздохнул и почесал свой живот, который уже так привык быть пустым. Он посмотрел на Ханема и, выждав небольшую паузу, осторожно подлёг напротив него. Лёжа, он рассматривал свою нянечку, однако в какой-то момент с его лица пропало увлечение в рассматривании дядькиной морды. Он будто продолжал смотреть на Ханема, но думал о чём-то другом. Астарион осторожно повернул ухо, после чего перевёл свои большие глаза в сторону Люцифера. Он смотрел на своего второго отца и думал о том, как, наверное, здорово быть таким большим, ведь виден весь ад. И ложе. И куколка-Ала.

Пролежав так некоторое время и погоняв кучу мыслей через свои извилины, он посмотрел на до сих пор дрыхнущего Ханема. Немного посомневавшись, он поджал губы, после чего расслабил их и, легонько похлопав Ханема по плечу, тихо сказал:

— Ханем... Эй... Эй, Ханем... Ты слышишь?..

— Мр-х-х-х-х-хр-р... — Невнятно издал Ханем, лениво переворачиваясь на другой бок.

— Ай, мой хвост!!! — Громко, хоть и сквозь зубы, вскрикнул чёрт поблизости.

— М?.. Ну ты его зажми между ног, что ли, у тебя там вон сколько места свободного... — Потягиваясь и садясь, по обычаю пошутил Ханем, скрипя сонным голосом, словно он много лет курит.

— Пф-ха-ха-х, Ханем, ты как обычно... Вдруг ему больно и обидно? — Улыбаясь, сказал Астарион, после чего спрятал взгляд от посмотревшего на него Ханема. Ему было стыдно за то, что он потревожил драгоценный сон.

— Больно и обидно это немного другой случай...-Усмехнулся своей же шутке пробудившийся демон. — Не переживай, я быстро засну... Что ты хотел?.. Свалить от отца на ложе к прекрасной даме, а меня попросить прикрыть твой пока ещё неоволосенённый зад?

— А... Э... — Астарион смотрел на Ханема, в который раз убеждаясь, что он никогда не постигнет тайн его разума. Иногда он думал, что в его рогах находится ещё по дополнительному полушарию мозга.

— Иди... Иди, взрослей, дружок... Иди, когда тебе ещё этим всем заниматься.

— Правда? Ты не против?

— Конечно нет, меня же никто в случае чего не съест.

— ...

— Прости, не акцентируй внимания на моих словах.

— ...Постараюсь, но будет трудно.

— Ты справишься, у тебя такой отец, ты же как-то его терпишь.

— Точно прикроешь?

— Точно... Если отец пойдёт за тобой, я пойду с ним, буду его держать. Клянусь тебе на рогах и хвосте.

— Спасибо, Ханем... Спасибо! — Сказал Тар, крепко обняв Ханема за шею.

— Я ещё ничего не сделал, любой дядька тебе может сказать «сбеги из дома», Астарион.

— Ты делаешь меня счастливым и даришь чувство свободы выбора.

— ...У тебя психологическая травма.

От этих слов Астарион кривенько улыбнулся, показав свои клыки, что уже были пропорционально крупнее других зубов. Он притянулся и ласково стукнулся своими рогами о рога Ханема. Это был жест дружбы, доверия, нежности, любви, благодарности... В общем, всего самого положительного и доброго, что можно представить. Просто ударьтесь рогами, если вы хорошо ладите! Ханем натянул губы в довольной улыбке, его глаза стали уже от этого, в их уголках появились морщинки — «гусиные лапки».

«Беги скорее, не трать время, успеешь ещё насидеть это место», — по-доброму сказал он своему воспитаннику.

От этих слов Астарион улыбнулся ещё шире, воодушевлённо набрав воздух в грудку.

Ханем посмеялся, увидев, как мелькнула белая кисточка в толпе. Астарион всегда очень шустро пропадал из виду. Пожалуй, невероятная юркость для такого неказистого тельца... была единственным его талантом.

Если оторвать взгляд от привычной суеты ложа, которая представляет из себя бесконечные выявления отношений в женской войне, плаче и смехе детей, стуке тела счастливчика о девичье тело и наставлениях старшей самки... То можно увидеть две худенькие ручонки, что робко показывались на краю каменного уступа. Эти руки стеснялись и боялись. Боялись, что их хозяина прогонят или, что ещё хуже, — убьют.

Наконец Астарион медленно высунул голову, настороженно, но всё с тем же неподдельным интересом в своих оранжевых глазах, начав зрительно разведывать местность. Разведчик из него был так себе.

— Эй! Не подсматривай! — Раздражённо прошипел счастливый обладатель женского внимания на территории ложа.

— Извините, я не специально!

— Извращенец!

— Я не извращенец!

— Наскреби себе на стенке углём титьки и наяривай на них, а не на нас смотри!

— Фу! — Голос Астариона от смущения дрогнул, и это самое «фу» прозвучало так, будто наступили на лягушонка. Он резко отвернул голову, морща свой нос и немного нервно бегая глазами, от всей несуразности произошедшего.

— Мр-р-р... Роди мне самого крепкого чертёнка...

— ...А двоих не надо? Троих? Я тебя пожалела, Госед. — Обратилась к нему по имени женщина.

— ...Чего?

— Дослужился до того, чтобы сюда залезть, но ни делом, ни рожей ты на ребёнка пока не заработал, так что иди-ка ты с нашего ложа и с меня слезай!

— Я же ещё даже не...

— Сам. Справишься. Не маленький, умеешь, руки есть.

Астарион повернул ухо и оглянулся на притупленный звук рядом. Госеда скинули маленькие, но сильные женские ноги.

— ...Это всё из-за тебя, маленький уродец!— Озлобленно прорычал демон, медленно поворачиваясь к нашему герою полубоком.

— ... Ну, она была прав...

Тар отскочил от рогов, которые со всего размаху, к счастью, промазали, ударившись о камень.

— Ну зачем же вы так!.. А? Дядечка?

Госед неудачно ударился рогами. Он влетел частью лба, от чего его состояние было... Стояния только снизу, после такого внезапного прерывания дружбы между разнополыми организмами.

— ! Помогите ему!

— Ай-й-й, ты себе лучше помоги, за каждого идиота трястись будешь — сдохнешь раньше него, и потом ещё думать придётся, кто тупее из вас. Пойдём, мужик, пойдём... — Сказал чёрт, беря под руки Госеда.

Астарион проводил их глазами. Слишком часто в последнее время он чувствовал вину. Однако пришёл он не за этим. Астарион вновь опёрся руками на край ложа, подтянулся и заглянул на просторы мужского рая.

— Это опять ты?...

— ... — Астарион проглотил не то что язык, но и все свои многочисленные зубы.

— Я Ала, помнишь меня?..

Он по-идиотскому, быстро кивнул.

— Ты немой?...

— У меня есть папа и Ханем...

— ...Всё... Хорошо?

— ...ЭТО ТЕБЕ!

— ?! — Она резко отшатнулась от внезапно вытянутой руки.

— ЭТО ТЕБЕ, ВОЗЬМИ, ПОЖАЛУЙСТА!

— Да что с тобой не так?! Успокойся, я не кусаюсь!

Ала посмотрела на то, что ей предложили. Это были пястные кости стопы, которые ещё не успели обглодать. Самое съестное, что в принципе есть в ней.

— ...Ты... Чего взамен хочешь, а? — Она прищурилась и наклонила голову, с подозрением разворачивая уши в его сторону.

— Я... Хочу, чтобы ты просто съела это... Ну, или хотя бы взяла...

— С чего такое желание?...

— Ну... Мне показалось, что... С тобой очень интересно, а у меня никого нет... Так... Хочется иногда иметь рядом хоть кого-то, кроме тятеньки и Ха-

Астарион отпустил свои мысли и резко развернул уши на звук. Это был звук хруста. Ала приняла валентинку футфетишиста.

На это в глазах Астариона показалось счастье, такое чистое и лучезарное. Оно дополнялось точно такой же улыбкой, из которой аж торчали клычки, сверкающие, как наточенные кинжалы.

— Я благодарю тебя, Астарион... Я давно не ела...

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?! Ты спрашивала про меня?! — С ещё большим счастьем сказал Тар.

— ...

— ...А... Точно... Мы же все знаем... Как кого зовут.

— Ты всегда... Такой?

— Какой?

— ...Глупый.

— Да, всег- ... ?

— ...Ох... Прости, я...

— Ничего, я и правда немного... Ну, хех... С ветром в голове. Мне... Наверное, стоит... Уйти?..

— Ты накормил меня и проявляешь ко мне интерес... Ты точно не плохой... Почему нужно куда-то уходить?.. Мне точно так же, как и тебе, скучновато здесь... Расскажи про себя.

— ...У меня есть отец, его зовут Афзал... Друг семьи и по совместительству сосед — Ханем... Мы живём во-о-он там, у той стены.

Ала посмотрела в сторону, куда Астарион показал пальцем. Она прищурилась, после чего высоко подняла брови и посмотрела на него.

— И ты ОТТУДА пришёл ко мне?

— Да... Откуда ещё, я в соседнем у ложа котле не ночую...

— ...Пф... пф-ха-х-хи-хи...

— ...Хе... хе-хе-х...

— А твой отец... Он...

— Да... Он мой отец, меня создал не его Величество...

— Надо же... Редкое явление, что такие взрослые черти живут с родными, да ещё и в принципе имеют их, будучи донным чёртом...

— Мм... Мы с папой любим друг друга, он не хочет меня отпускать, хоть я и сам понимаю, что мне пора... Уйти от него.

— Не забивай этим голову, Астарион... Цени это время, пока оно есть... Твой отец, должно быть, хороший работник, раз живёт в угодьях донных чертей и смог обзавестись семьёй.

— Да... Мой отец очень серьёзный демон — дело...

— А я вот своего папу особо не помню... — Она прилегла на край, подперев щёку и свернув хвост колечком.

— У тебя вот сколько... Сестричек тут...

— Пф... Сестричек... Да эти сучки только и хотят мне сделать подлянку...

— Почему?..

— Ну... На то есть причины, Астарион... Я как минимум не из красавиц.

— Ты очень красивая.

— М?.. Думаешь? — Она покосилась на него, растянув губки в лёгкой полуулыбке, лишь одними уголками рта.

— Знаешь, мой отец всегда говорил: то, как ты считаешь, какая мысль посещает твою голову первой, — то и правда. Остальное — накручивание. Ты красивая.

— У тебя... Чудесный отец, столько цитируешь его неглупых слов... — Гемного задумчиво сказала она, подогнув ноги в коленях и скрестив их в голеностопных суставах.

— Могу познакомить!

— Чувствую, если я буду каждый раз смеяться, то совсем исхудаю с тобой. — Она с тихим посмеиванием перевернулась на спину, лёжа к Астариону затылком.

— В нашей семье рады всем.

— Неужто хочешь меня в неё затащить, м?

— ...Нет?

— А не боишься сюда бегать?

— Боюсь.

— Зато честно... Ну, может, тогда бы и не бегал?

— Дядя Ханем сказал, что...

— А ты что скажешь?

— ...Что хочу.

— Вот и всё... Знаешь... Я не советовала бы тебе злоупотреблять такими прогулками. Не сюда, по крайней мере.

— Почему?

— Во-о-о-от поэтому... — Ала вытянула палец вверх, показав на Сатану.

— ...

— Его Величество очень часто смотрит сюда... На этом ложе Старшая самка, вероятно, поэтому... Так что... Не то ложе ты выбрал, Астарион... Его Величество видит тебя всегда.

— ...Его Величество справедлив... Он всегда рассудит меня за правоту и неправоту... Я верю ему и каждому его решению...

— М... Какой ты...

— Какой?..

— Подсатанишник.

— Ала, не шути так, это опасно!

— Это тебе опасно... А мне... А у меня другие права. — Сказала она, лениво покачивая ногой и изредка поворачивая уши в его сторону. Она смотрела на Люцифера, на потолок ада. Иногда она прикрывала глаза, будто абстрагируясь от всего. Если за нею понаблюдать достаточное количество времени, то станет понятно: абстрагируется она часто.

— Астарион... Иди домой, теперь пора, хоть мы и совсем немного поговорили с тобою...

— Но... Я только пришёл...

— Иди... Тебя выгонят, и будет шум... Нам не нужно такого... Я жду тебя завтра, в это же время... Сейчас у нас обед, мы едим и кормим детей... Меньше шансов, что тебя не то чтобы заметят, а то, что ради твоего отпугивания откажутся от еды... Иди, Астарион... Я обещаю тебе, что завтра я буду здесь...

— ...Хорошо, Ала... Спасибо тебе...

— За что же...

— За то... Что ты заговорила со мной...

— ...У тебя психологическая травма...

— Пф... Пф-ха-ха-х!.. — Засмеялся Тар. — Я это уже слышал сегодня!

— Это хорошо или плохо?

— Это... Весело.

— Иди... Они догрызают кости...

— До завтра, Ала!

— До завтра... Астар...

— Я вижу тебя!

— Чт...

— Мы не поприветствовали друг друга! Я вижу тебя, Ала!..

— ...Я вижу тебя... Астарион... — Сказала красавица, специально перед этим перевернувшись обратно на живот и посмотрев ему в глаза.

— До завтра!

Ала долго провожала его глазами. Астарион, как самый хреновый гость, долго уходил.

Не помня про голод,

Тесноту и бессонницу,

С улыбкой в лице

И поющей душой

Бежит он домой,

Словно дура-поклонница,

Охваченый женской,

Родной красотой!

— Кого я вижу! — Послышалось хриплое, с кряхтением от подъёма на ноги звучание Ханема. — Как дела твои? Не убили — и уже прекрасно, а что ещё лучше — мне совсем ничего не пришлось делать, твой отец ещё не вернул... О-хо-хо-х!

Ханем отшагнул назад от того, что Астарион с разбегу налетел на него, обвив руками его крепкую шею. Он тёрся об него, целовал в уши и щёки, шоркал руками по лопаткам.

— Ну что за нежности, дружок... — Ласково сказал он, поцеловав Астариона в скулу. — Как мало нужно тебе для счастья, да?

— Мало?! Сходить на ложе — это не мало!

— Твоё счастье не в ложе, Астарион... Оно в свободе... Выбора, времени, решения, становления взрослым.

— Ты даже оторвал пятую точку от земли и встал!

— И пятую, и шестую, и точку семьдесят семь.

— Семьдесят семь???

На это Ханем перевёл взгляд от лица Астариона себе вниз. «Семьдесят семь», — сказал он, одобрительно кивая. Это явно было упоминание о дьявольских бубенчиках.

— ...Фу, Ханем!

— Фу, если бы этого не было. Ангелы — вот это фу. Гладкопаховые уродцы...

— Они красивые... Не видел, но знаю, что светят...- Ай!

— Дурак.— Буркнул Ханем, убирая тяжёлую ладонь от затылка Тара.

— Ну, это, по крайней мере, единственное, о чём с тобой нельзя поговорить.

— Держи в себе хоть немного нелюбви, чтобы выжить, мой тебе совет.

— Я не люблю... Я... Не люблю... Липких чертей!

— ...Липких чертей? — Ханем посмотрел на него, подняв брови. После этого жеста он неосознанно пощупал свой бок. Бок был липковат.

— Да, это так неприятно, когда ты спишь, но при этом к кому-то прилипаешь и становишься липким тоже.

— ...Липкость тебя не убьёт, если ты не муха. Сегодня мыться пойдём, позовём твоего отца, дождаться бы его только.

— Ура, мыться! Мы редко это делаем!

— М-дэ... — Всё так же задумчиво ответил большой чёрт, не отставляя руки от своего бока.

— Давай-ка ты поваляешься хорошенько на полу и пообнимаешься со мной побольше, чтобы твой отец не разнюхал, в прямом смысле, куда ты бегал, дружок. — С этими словами Ханем отодвинул ногой спящего рядом чёрта и толкнул Астариона на освободившееся место. Астарион послушным воробушком начал приводить план по обману отцовских рецепторов в дело!

С работы тяжёлой

Под взгляд Сатаны,

Идёт отец к сыну,

Из жестокой страны.

Идёт он, не слушая горе и плач,

Привык он к такому,

Ведь он же...Палач.

Не рубит голов,

Не несет с собой смерть...

Но если вина ты тяжёлых грехов -

Приготовься узреть,

Казнь Афзала рогов.

— Астарион, сын мой, сегодня едим! — сказал Афзал, грузно шагая к своим родным.

— Ого, шикуете в последнее время. — Поворачивая голову на приближающийся голос Афзала, ответил Ханем.

— Я вижу тебя, отец!

— Я вижу тебя, мой сын... Ты зачем в грязище извалялся? От тебя отвратительно прёт Ханемом. Вы валялись вместе?

— Вместе валяются только на ложе, — сказал Ханем, сложив руки на груди.

— Ты всё такой же старый хрен, который так и не попал в женщину, но очень хочется. И колется (ткнул в бок Ханема когтем). Вот и в голову всякое беспардонство лезет.

— Отец, а мы сегодня моемся!

— Я хотел бы наехать на тебя за то, что ты выставляешь мне такие ультиматумы, но это действительно нужно, настолько много запаха Ханема я не потерплю и выхерю тебя из дома.

— А почему меня, а не его?!

— Его маршрут понятен, он не сбегает, в отличие от некоторых. А я люблю стабильность.

После скромной еды они втроём пошли на второе после ложа по излюбленности место у чертей. Оно представляло из себя небольшую, относительно ада, каменистую местность, где из земли и между валунами струйками сочился белый, плотный пар. Кое-где лежали плоские камни, размером с кондитерский скребок, которым гении гастрономии темперируют шоколад или ровняют крем на торте. Если оглянуться — станет понятно, зачем нужны эти камни, идеально подходящие для игры в блинчики. Демоны, пришедшие на это место, нагревали их под струёй пара, сами подставлялись под неё, чтобы немного отмочить грязь и верхний слой ороговевшей кожи, после чего принимались соскребать лишнее этим незаурядным инструментом. Чертей могло быть двое, трое, четверо и почти никогда — по одному. Они сидели обособленно и, словно обезьянки, с большой привязанностью друг к другу ухаживали за ближним.

— Ребята, давайте я первый буду, мне выходить скоро на смену. — Усаживаясь к пару, сказал Ханем. Он уже знал, что ему не откажут.

— Давай, давай... Отмоем тебя, дружище... — Ответил Афзал, укладывая камни на струйку пара. Она удивительным образом, будто вода, окутывала эти камни, оставляя на них мелкий конденсат, настолько мелкий, что казалось, будто камни вельветовые, мягкие.

Спустя примерно пятнадцать минут размачивания Афзал и Астарион взяли скребки и начали усердно «отмывать» Ханема. То, что удавалось наскрести, стряхивалось кашицей куда подальше. Некоторые черти вытирали это о пол или о камни.

Считалось свинством, если эта кашица была определена близко к пару: она не высыхала и находилась там до тех пор, пока кто-нибудь её не уберёт. Та дрянь, что всё-таки была правильно «утилизирована», высыхала и развеивалась по всему аду... Снова налипая на тела. Что поделать, круговорот грязи в аду!

Ханема быстро отмыли в четыре руки, и он, сердечно поблагодарив, скорее пошёл по своим делам. Отлынивать в аду никак нельзя, как бы Ханем ни желал этого. Ханем вообще, если и был дома, то почти никогда не вставал и даже изредка менял положение своего тела. Он не ленивый, он — энергокумулирующий. Поэтому если Ханем встал, при условии, что ему не нужно на смену, это значит три вещи: что-то случилось, он безумно рад вас видеть, он хочет вас убить.

— Ну вот и побуду с сыном, без задней мысли... — С умиротворённым вздохом сказал Афзал, немного подставляя труднодоступные места под пар.

— Как на работе? Как тот грешник? — спросил Астарион, протянувшись своим тельцем на щели.

— Скоро помрёт, слава Всевышнему... Надоел он мне... Люблю грешников, которые лишь периодически показывают, что им не нравится тут находиться... А этот такой буйный, уж мучается почти три месяца, а из последних сил всё пытается мне глаза выцарапать... — Ответил отец, неосмысленно почесав следы человеческих расчёсов на своём теле.

— А что он сделал?...

— Ай, да чепуху простительную, ты сам знаешь, что не нам решать, кому в рай, а кому в ад. Друзья напоили сильно, а он взял да не выдержал — помер... Вот и всё, тут теперь.

— А раньше пил?...

— Да как все, по праздникам... А тут перебрал, друзья вон какие хорошие, подливали да подливали... И всё, смерть от пьянства — грех.

— Даже... жалко как-то...

— Астарион, ты имеешь право не разделять решения определения в рай или ад, но ты не должен жалеть.

— Но я имею право?

— ...Имеешь... Аргх, сколько тебе всего нужно дотямать своей головой... Ты то ли глупый, то ли сильно добрый, Астарион... Но ни то, ни другое в аду так явно лучше не показывать...

— Ну отец... — С улыбкой сказал Астарион, поднимаясь со своего места. — Давай я тебя пошоркаю...

Они оба принялись отмывать друг друга. Афзал смотрел на счастливого сына, которому любая вылазка как глоток свежего воздуха, особенно если это было с отцом и без привычной торопливости и жизненно необходимой важности. Астарион смотрел на строгого, но бесконечно любимого отца, видя все его мысли и наслаждаясь времяпровождением.

— Па-а-а-па... — Ласково боднул он тятеньку в плечо.

— Ну... Ну... — Улыбнувшись, ответил он тем же.

— Отец... Ну почему ты... Никогда ничего не рассказываешь про мою маму... Я ничего не знаю о ней... — Отвёл взгляд Астарион, ожидая услышать и увидеть привычный уход от темы. Однако он всё чаще пытался узнать о маме больше.

— ...Астарион... Сын мой... — Тяжело вздохнул Афзал.

— Я понял, понял... Чем старше становятся дети, тем сложнее от них вопро-

— Твоя мама... Была самой прекрасной женщиной...

Астарион, не поднимая взгляда, чтобы не спугнуть речь отца, развернул лишь только уши. Внутри него случилась маленькая победа.

— Она была красивая... Ты похож как на меня... Так и на неё... Если бы ты увидел её глаза и волосы... Рыжие... Рыжие волосы... Ты бы не поверил, что такая женщина могла быть твоей мамой... У неё всегда было такое... Умиротворённое лицо и лёгкая полуулыбка...

Афзал немного помолчал, после чего продолжил скрести сына каменной мочалкой.

— ...Ты любил маму?... А она тебя?...

— Наверное... Наверное, любил... А она меня... Это сложно, Астарион... Я боюсь ранить твоё молодое сердце...

— Пап... Я приму правду, какой бы она ни была... И я понимаю... Уже с давних пор... Что, наверное... н-наверное, у меня нет... Мамы...

— Астарион... Сынок... — Каждый вздох Афзала был тяжелее и тяжелее, уши его опустились.

— Твоя мама... Умерла, когда ты только-только встал на ножки... Ещё неуверенно и шатко, но ты ходил...

Астарион слушал, не перебивая, устремив взгляд в пол. Он понимал о таком исходе, однако понимать и услышать подтверждение — это разные вещи. Ему стало грустно и... Немного страшно.

— Её звали Фелиция... Она была самая высокая самка за долгое время в аду... Примерно сто семьдесят, представляешь?.. Грациозная... Красивая... Но почему-то только для меня... Она... Наверное... никогда меня не любила, однако встречала меня она всегда так, будто даже ждала... Она... Выбрала меня... Потому что я выбрал её... Единственный, кто выбрал её... Из-за... Надобности... Я всегда игнорировал этот момент, однако каждый раз, когда я вспоминаю о ней, я это понимаю... — От этих слов Афзал поджал губы.

— Надобности?...

— ...Самка, не рожавшая детей... Очень несчастная самка в плане общественности... Но знай и никогда не сомневайся в том, что она безумно ждала и любила тебя... Любила, даже до встречи со мной, в своих мечтах... В своём желании быть твоей мамой... Это было такое счастливое время: когда я приходил к ней, и мы оба ждали тебя... Она дала тебе жизнь... Она дала тебе имя... Она дала мне счастье... Она подарила мне сына... Родила она тебя на ложе... И... К твоему вопросу, почему я не забрал маму... Я скажу, что забрал... Я забрал её оттуда, и мы жили там, где видно Его Величество очень близко...

— ?... Это где?...

— Во-о-он там... — Афзал показал взглядом. И действительно, это было очень далеко от их настоящего жилья.

— А Ханем?..

— А Ханем... Что там был нашим соседом... Что здесь...

— Он знал маму?!.. Знал, и не рассказывал?!...

— Знал... И я благодарен ему, что не рассказывал... Я с этим сильно затянул, однако... Я твой отец... И он дал мне возможность самому тебе рассказать обо всём.

Немного помолчав и снова тяжело вздохнув, Афзал продолжил:

— Я много пропадал... Нужно было вас кормить... Маленького тебя, ты уже тогда начал кушать сам, мы начали приучать тебя приучать к нашей еде, а мясо тебе можно было только нежное... Фелиции нужно было восстанавливаться после... Признаться, тяжёлых родов... И... Просто... Я хотел приносить самое лучшее вам... И я приносил...

...Но... Однажды... Наверху пробилась брешь... И в наш Ад спустились ангелы...

— ?...

— Астарион... Я... Я бежал со всех ног... Быстрее, чем бегаешь ты... Но когда я добежал до вас... — Афзал прижмурился. От того, что веки его сомкнулись, на ресницы отделились слёзы, которые тут же стали испаряться паром, оставляя едва заметный, белый из-за соли, след на них.

— В неё попало копьё, Астарион... Она оттолкнула тебя... Ведь как только я начал приближаться к нашему дому, ты... Маленький потеряшка, выбежал ко мне в слезах... Она всегда... Всегда держала тебя на руках, даже когда я общался и гладил тебя, это было с её рук... Не оторви она тебя от себя в тот момент... Ты, мой драгоценный ребёнок... Погиб бы вместе с ней... И я не знаю... Что было ей больнее: раскалённое копьё или то, что тебя пришлось откинуть от себя с мыслью, что ты можешь потеряться... Что тебя затопчут в панике...

Я пришёл к ней... Подложил к ней тебя... Целовал и гладил её... Но она быстро... И молча умерла... Если бы я оставил её на ложе, Астарион!..

— Пап!... — обнял и уткнул его в себя Тар, силясь не терять слёзы.

— Я достал это проклятое копьё, обхватив его своей повязкой, вытащил его... Погоревал... Взял её на руки... И отнёс к Его Величеству... Он посмотрел на меня... Поднял руку... И стёр мою Фелицию о пол... Словно чиркнул спичкой по коробку... Но, поверь мне, сынок... Это было лучше, чем бы её съели... После этого, Астарион... Я взял тебя и ушёл туда, где мы живём с тобою сейчас... Я не забыл твою маму... Я никогда не забуду её, и отдал бы всё, чтобы она была рядом... Всё, если только это не будешь ты...

Мне нельзя было впадать в убивающее уныние, ведб у меня был малыш — ты. Я всюду ходил с тобой: носил тебя на шее или подвязывал к своей груди повязкой... Твоё крохотное личико дало мне сил справиться со всем... Ханем пришёл спустя несколько дней, позволив мне побыть со своими мыслями и с тобой наедине... И с тех пор, как бы я ни ругал его, ни злился, ни возмущался, ни не понимал его... Он мой друг, которому я благодарен... Он всегда помогал нам с Фелицией... А потом мне... А потом тебе... И по сей день он продолжает делать это... Я, конечно, ревную тебя к нему... Но он сделал слишком много для нас с тобой, чтобы я как-то оправдывал эту ревность... Он по праву твой второй отец... Люби его... Цени и уважай его... Береги... И бесконечно благодари, как это делаю я...

— Я всегда знал, что он тоже наша семья, пап...

— Астарион... Ты понимаешь, почему я рассказал тебе об этом?.. Не только потому, что ты в любом случае должен знать правду...

— ?...

— Сын мой... Ты не можешь обниматься с Ханемом, перенимая его запах, и кататься в грязи вечно... Я знаю, что ты ходил на ложе, я твой отец. А ещё я знаю это, потому что делал то же самое... Сын мой... Я хочу тебя уберечь... Этот мир не создан для любви между родителями... И не создан даже для любви между родителем и ребёнком... Ты очень молод, Астарион... Не нужно забивать свою голову теми мыслями, о которых можно думать лишь только после того, как ты получишь своё имя в аду... Ты должен работать, работать и ещё раз работать... Для того чтобы быть живым, сытым... И если уж на то пойдёт... Чтобы была жива и сыта твоя будущая женщина и твой ребёнок... Я хочу, чтобы ты был рационален... Чтобы ты был умён, способный отличить желание и необходимость... И чтобы ты ставил необходимость на первое место. Такой наш мир. Ты можешь быть другим внутри, сын мой... Но следуй законам этого места, и жизни в нём... И тогда я буду спокоен... И ты тоже, Астарион...

— Я постараюсь, отец... Я...

— Астарион... Я очень надеюсь, что ты перешагнёшь через свои порывы и дашь себе паузу для того, чтобы встать на ноги... Потом это будет поздно...

На это сын промолчал. Отец не стал нарушать эту тишину, давая ему возможность всё осмыслить. Афзал, в принципе, больше любил молча думать, чем разговаривать и уж тем более чем думать вслух. Астариону, признаться, порой не хватало того, чтобы разговор с отцом не заканчивался тем, что ему следует быть осторожным и работать, что ему нужно делать для того, чтобы элементарно жить. Тар не знал другого мира, однако от этих жутких правил... Жить в этом мире ему периодически становилось противно. От того, что Афзал во время разговора погружался в воспоминания, не переставая шоркать сына камнем, на спине Астариона остались вполне ощутимые надавы, которые ломили ему лопатки и позвонки. Это было неприятно, однако не сравнимо с тем, что было у Тара на душе и в мыслях.

Они молча отмылись, молча пришли домой и так же молча легли спать. Ханем ушёл надолго, смысла ждать его не было. И вообще, ждать кого-то в аду, чтобы поспать, — глупейшая затея. Сон — великое наслаждение и драгоценность, и это вам скажет любой житель жестокого ада.

— — — — — — — — — —

Так молод и счастлив,

Красив и силён,

К прекраснейшей Лици

Торопится он

Она его ждет,

Словно птичка воды,

Своё тело отдав,

Для любви их...Плоды

— Фелиция! Я здесь, дорогая!...

— Афзал... Тебя не было два дня... — С тревожной ноткой сказала рыжеволосая девушка, которая долгое время сидела у края ложа, высматривая его. Когда она заприметила его в толпе, её лицо сразу же изменилось, ведь она увидела родной силуэт среди тысяч других.

— Я знаю, Лици... Я знаю, моя девочка... Прости меня... Но... Я не могу прийти с пустыми руками... — Немного виновато говорил он, вскарабкиваясь к ней.

— Ты никогда не приходишь пустой... Ты приходишь с заботой, Афзал... Мне этого достаточно, чтобы ждать тебя каждый раз после твоего ухода... — Она немного приложила руки на его лопатки, чуть подтягивая к себе, помогая ему забраться.

— Гх... Фух... — Перевёл он дух, растёкшись на ложе. Плечи его опустились, будто он бежал марафон и добежал до финиша, заслужив отдых и пустив в тело усталость.

— Устал... Чумазый весь... Запыхался... Зачем же ты так... — Говорила она спокойным голосом, нежно вытирая его лицо пальцами.

— Ох-х-х... Фелиция... Мм-р... — Изнеженно, с огромной душевной умиротворённостью бурчал он, утыкаясь в неё и вдыхая её запах.

В ответ на это она улыбалась и гладила его, позволяя ему абсолютно всё, при этом наслаждаясь чувством нужности и собственной незаменимости.

— Как там наш маленький демишка, а? Наш маленький родной деми-и-и-шка-а-а... — Пригибаясь к её большому животу, ласково мурчал он.

— С ним всё прекрасно... Но ему нужен сильный папа, а не грязный доставщик еды... — В полуусмешке произнесла Фелиция, переведя ладонь Афзалу на голову, начав нежно её гладить и перебирать его волосы тонкими пальцами.

— Мм... Ради этого стоит жить... Родная...

— Да... Кажется, я понимаю... О чём ты говоришь мне... — Отвечала она ему, смотря вдаль.

— Поешь... Поешь прямо сейчас, чтобы я видел... Чтобы никто не посмел позариться на твою еду и еду нашего ребёнка...

Афзал достал кусок печени и немного мяса с внутренностным жиром. Вероятно, это была диафрагма и все те мышцы, которые выстилают брюшную полость. Это было нежное мясо, хоть его и было немного.

— Ох... Благодарю тебя, дорогой... Ты будто считываешь мои желания издалека, при помощи своих чудных рожек... Спасибо тебе... Спасибо, мой кормилец... Наш кормилец... — Ласково гладя по рогам, благодарила она его.

— Ешь... Я чего сказал тебе... Давай, давай...

— Хорошо... Не ругайся... — Посмеивалась она.

Она ела, при этом всегда хорошо. Этот раз не был исключением. Но чем глубже была её беременность, тем активнее она проглатывала еду.

— Ч... Ч-ч... Осторожно, не торопись, Лици... Не торопись, плохая привычка...

— Угу... Прости...

— Голодная... Обещаю, завтра я приду... Я договорился со сменщиком... Завтра я принесу ещё, обещаю тебе...

— Договорился? — Немного грозно покосилась она на него.

— ...

— Афзал, не смей закладывать свою порцию еды, чтобы накормить меня. Голодный живот — это одно, а больная, тревожная душа за тебя — это другое.

— Я не закладывал ничего, не бойся, я просто... Работал за него чуть дольше...!

Афзал нагло соврал ей. Это было единственное попущение к правде между ними, которое он позволял себе.

— Я сделаю вид, что этого разговора не было между нами... Я слишком рада видеть тебя, чтобы омрачать нашу встречу...

— Спасибо, милая... Ты, как всегда, права... — Говорил он всё с такой же виной, крепко прижимаясь щекой к животу, в котором подрастал бесконечно долгожданный их ребёнок.

— Сегодня, когда я думала о тебе... Наш малыш толкался...

— Толкался... Главное, чтобы не бодал маму...

— Не бодает... Он у нас ласковый... Наверное, весь в тебя...

— Милая... Как у тебя дела?.. Как ты чувствуешь себя, дорогая?... — Поднял он на неё всё ещё тревожный взгляд, держа крепкие руки на её животике.

— Всё хорошо, не бойся за меня... У меня больше поводов беспокоиться о тебе, чем тебе обо мне...

— Я... Фюблю вас, Лици...

На эти слова она вновь приулыбнулась, прикрыв глаза после долгого смотрения вдаль. Она бесконечно ценила эти слова. Но ещё больше она ценила то, что Афзал никогда не спрашивал, любит ли она его тоже.

— Сегодня Его Величество долго пребывал в смурном расположении духа...

— Ох... Неужели... — Сказал он, развернув длинные уши в сторону Сатаны, после чего повернул голову, уже при этом посмотрев.

— Сейчас с Его Величеством всё хорошо... Его пасмурность прошла...

— Что-то случилось?...

— Мм... Старшая самка хорошенько набодала какого-то чудака... Его Величество всегда обращает на это внимание... Дураки его... Приводят в чуть более приподнятое настроение...

— Уж лучше пускай тогда дураков будет больше...

— Хм... Сейчас передо мной только что родился ещё один...

— А?...

— Не говори такое... Глупость — это ужасно...

— Не буду... Милая... Не буду... — Улыбался он, не прекращая любоваться ею.

— Ты хочешь меня поцеловать...

— Это вопрос или утверждение, моя милая?

— Я думала, ты лучше знаешь... — Фелиция повернула на него лицо, и, внимательно смотря на него, медленно наклонила голову набок, развернув достаточно оттопыренные уши. Она действительно была лапоухонькой.

— ... —Его глаза округлились, а уши — развернулись. Пару-тройку секунд он смотрел на неё, после чего расправил плечи и немного всколесил свою грудь.

— Всхорохорился как... Смешной...

Она притянулась к нему и нежно поцеловала. Та жизнь, которую Афзал проживал сейчас — самое счастливое и большее, чего он хотел.

— М... Толкается... — Тихо прошептала она в поцелуй, нежно прижимая его руку к своему животу ещё крепче.

— М... М... — промычал папаша в ответ, сводя брови от счастья и любви. Он даже немного жмурился, чтобы не проронить чувственную слезинку любви, заботы, счастья, отцовства. Фелиция никогда не чувствовала касания нежнее, чем касание влюблённого в неё Афзала, который так часто гладил и обнимал её, слушал и утешал, веселил и смеялся сам... А теперь его руки гладят её большой живот с плодом этой большой любви.

— Спасибо, что ты рядом, Афзал... Мы ждём тебя... И бережём...

— Я всегда буду отвечать вам тем же, мои родные...

— — — — — — — — — —

— Мнгх!... Лици!.. А?.. Мрхнгмхгх...

Афзал потёр лицо, пытаясь справиться с небольшой головной болью и звоном в ушах после столь резкого пробуждения. Он посмотрел на ещё спящего Астариона, молча, с некой грустью после такого сна. На его душе, даже спустя столько лет, висел тяжёлый камень.

По каждодневному обычаю, продолжающемуся уже много лет после каждого своего пробуждения, он начал гладить спящего сына по голове. После чего он пригнулся и поцеловал его в лоб, а затем в макушку. Он любил его слепой любовью.

Афзал долго сидел молча, прокручивая свой сон, пытаясь справиться с бурей нагрянувших воспоминаний, которые, конечно, преследовали его всегда, однако сны снились ему... Почти никогда. Он давно потерял покой, и, видимо, после столь откровенного разговора с сыном, когда в его душе появилась капля спокойствия, это спокойствие дало о себе знать такими красочными сновидениями. Он вновь потёр лицо, но уже не из-за того, что оно чесалось или его глаза слипались... По другой причине.

Так он просидел около сорока минут в своих мыслях, пока по уже привычному сценарию не вернулся Ханем. И опять приветствие... И опять прощание... И опять работа и ожидание возвращения домой, с надеждой, что это возвращение будет не с пустыми руками.

Когда Астарион проснулся, он подполз ближе к Ханему. Первые его мысли после разговора с отцом были о том, что он обнимет его. Так он и сделал.

— Я тоже тебя люблю...

— Угу...

— Сегодня не пойдёшь никуда, малёк?

— Не-а...

— А что так? Вчера вроде с хорошим настроением пришёл, не выгнали же тебя.

— Ханем, я... Я хочу пока побыть дома...

— Ну... Это тоже хорошо, когда ты знаешь, чего хочешь... Поговорим с тобой...

— Ты хочешь спать... Я тоже вздремну с тобой дальше... Сна много не бывает...

— У тебя что-то случилось, Астарион... Но я не буду приспрашиваться... Просто знай, что я всегда услышу тебя. И твой папа тоже.

— Я знаю... Не бойся за меня...

И так прошёл день... Потом второй, третий... Неделя, а затем и вторая... Астарион так и не пошёл на ложе. Его напугал рассказ отца и держало чувство ответственности за обещание. Но его также не могло держать дома и чувство вины из-за того, что он пообещал Але прийти, но не пришёл.

Она нравилась ему, он хотел к ней. Наконец, спустя привычный уход отца на работу, Астарион поставил Ханема в известность о том, что пропадёт.

А Ханем, как бы ни понимал Афзала и где-то в недрах души разделял с ним одно мнение по поводу вылазок к ложу... Был рад увидеть, что Астарион вновь собрался туда. Глубоко внутри у Ханема была вина за такое партизанчество, но он знал, что из всех опек и предостережений... Нужно давать возможность испытывать ребёнку самостоятельность и собственнодостигнутое счастье. Поэтому Ханем помогал своему «сыну».

— Ала!... Ала... Это... Это я...

— Мм... Ох, кого я вижу... Помнится, твоё имя Астарион... — Сказала Бина, спустив кучерявую голову к нему с ложа.

— Эй, я тебя... помню.

— Бинея... Я с Алой в хороших отношениях...

— Я вижу тебя, Бинея...

— Я вижу тебя, Астарион... Мне стоит её позвать, или ты передумал? Я вижу грусть на твоём лице и неуверенность...

— Я пришёл к ней... Но... Н-наверное, она обиделась на меня...

— Не обиделась, но ходила грустно-возмущённая, говорила мне о том, зачем ты ей нужен. — Усмехнувшись, сказала она, вильнув при этом хвостом.

— Ох...

— Я пошла звать!

— Ай! Стой, я ещё поду... Дело дрянь... х-хе... — С нервным смешком сказал Тар, сползая безвольной тряпочкой под ложе. Он бы там так и сидел, спрятавшись.

— Ты ещё и прячешься от меня? — Послышался голос Алы, которая спрыгнула с каменного уступа женского угодия. Она встала прямо перед ним, наклонив голову набок и немного нервно покачивая развёрнутыми к нему ушами.

— Ала?! Не ожидал тебя уви-

— Ещё и «не ожидал», какой ты врун! — Боднула она его.

— Ала!

— Рассказывай, что с тобой случилось. — С этими словами она плюхнулась рядом с ним.

— Я... Ну... Личные причины... Но поверь, совсем не из-за того, что я не хочу тебя видеть!

— Я верю тебе... Сама виновата, что пришла и ждала как дурочка, а потом выслушивала смешки. Да, Бина, даже от тебя, между прочим!

«Пф-хи-хи!» — послышалось сверху. Бина пыталась подслушать, но её раскрыли. Она этому не разочаровалась, а наоборот, получила азарт.

— А?.. Ч! — Зажала ему рот Ала, чуть выглянув из-под ложа.

— ?!

— Его Величество пошуршал...

— Пошуршал?...

— Мм... Смотрит...

Астарион тоже вытянул шею из-под камней. Люцифер действительно смотрел на ложе, но не на них. Даже наоборот, его зрачки двигались от края ложа к центру, медленно фокусируясь. Уголок его рта немного натянулся книзу, после чего он, не переставая смотреть, поднял голову в привычное положение вперёд, и лишь после этого отстранил свой испепеляющий взгляд.

— Ох, никогда мне не нравится это, каждый раз, когда именно на этом проклятом ложе что-то происходит, он смотрит сюда, это всегда так жутко, так опасно!

— Почему?...

— Я же тебе уже говорила, потому что тут ма- Старшая самка!

— Мама?!

— Я не говорила «мама».

— Ты сказала «мама», не обманывай.

— Ты тут пока что обманщик.

— Я не обманывал тебя! Я же сказал, личные причины!

— Да, мама.

— Мама?!

— Мама.

— ...Ма-а-а-а-а-ма-а-а... — протянул Астарион, но это «мама» уже не было привязано к тому, что старшая самка — мать Алы. Это было выражением шока.

— Не распространяйся особо, она не любит об этом говорить, и я, кстати, тоже.

— Ну... Мама и мама... Что теперь...

— Не пугает?

— ...Чертовски.

— ...Пф... Ф-ф... Пф-ха-ха-ха-х!.. — Смеясь, боднула она его.

— ? — он встрепенулся, заулыбался и тоже игриво боднул.

— Ты бы так не делал, а то мало кому покажется, что ты меня бьёшь.

— Ну... Ты же скажешь, что это неправда, да?

— Кто сказал?

— ...Ала, я расскажу твоей маме!

— ...Узурпатор.

Астарион сделал вдох, принюхавшись к на мгновение появившемуся запаху. Его зрачки пофокусировались, а уши начали лавировать в сторону его источника.

— Это от тебя так пахнет?...

— Может быть...

Тар пригнулся и начал достаточно нагло её обнюхивать.

— Ну и манеры у тебя. То, что мы в диковатом и голом аду, ещё не значит, что можно на меня швыркать носом!

— Как... пахнет... Как же пахнет, что это?...

— ...Эфир.

— Эфир...

— Мм... Несколько дней назад мы с Биной намазались им... Он делается из концентрата специй, который смешивается с жиром и аромамаслами, когда они есть... Их мы получаем, долго растирая специи... Если это возможно. Обычно, между прочим, это подарки мужчин. Нам, конечно, никто ничего не дарил... Но не правда ли, что всё ворованное — самое лучшее? — Усмехнулась она.

— Вкусно... Как вкусно... И так долго держится...

На это Ала приулыбнулась ещё шире и, взяв одну из своих многочисленных кос в руку, немного натёрла ею Астариона. От этого он испытал большое тепло на душе.

— Ого... Спасибо...!

— Пожалуйста...

— А от меня как пахнет?

— Кхм... — Ала прочистила горло, отстраняя от него нос. Через ноздри она прогоняла воздух, чтобы очистить свои рецепторы.

— Ну как?

— Прокисшим ребёнком.

— Ребёнком?!

— От мужчин пахнет иначе, а от тебя — кисленьким душком. От них — немного потом, грязью, чуть дымом... И чем-то другим... То ли это мужские феромоны, то ли страдания грешников... Но уж поверь, мы очень это чувствуем... А ты просто чумазый.

— Но я мылся чуть меньше двух недель назад, на паровых источниках!

— Хм... Недавно. Я бы тоже, кстати, с удовольствием помылась.

— Вы ходите к парилке или моетесь здесь?

— И то и то...

— А как вы моетесь тут?

— Жиром... Намазываешь самые злачные места и трёшь либо таким же плоским камнем, либо пористой породой... Счищается всё хорошо. Можно ещё выудить у какого-нибудь дурачка хорошей глины: намазываешь, она быстро сохнет, и можно тоже помыться, просто хорошенько друг друга выбить.

— У вас жир вообще в дело идёт, я посмотрю. Пф, сидите в глине, а ещё меня чумазым обзывать!

— Мм... У нас на этом всё... А над глиной не смейся, она хорошо влияет на кожу, после неё эфир держится дольше! — Ответила она, фыркнув при этом носом, после чего продолжила тему мытья: — Редко мы всем ложем идём к паровым источникам... Без старшей никуда, она нас туда ведёт...

— Жаль, что редко... Я бы посмотрел... Наверное, такое зрелище...

— Ты такой маленький, а такой озабоченный.

— Это не то, о чём ты подумала! Просто... Мне было бы так приятно от мысли, что ты будешь где-то относительно недалеко...

— Хм... Вот как...

— Ала...

— Да?

— А ты... Знаешь Фелицию?.. Рыжеволосая самка... Высокая...

— Нет... А что, ты к ней тоже бегаешь, м?

— Это... Моя мама...

— Оу... Извиняюсь, нужно больше слушать собеседника, прежде чем пошутить... Ну, мы с тобою примерно одного возраста, я её не застала...

— ...Она была высокой...

— Ох, что ж ты сразу не сказал? Тогда наслышана, но не больше, чем наслышан о ней ты... Но то, что была высокая, — это да... Сто семьдесят... сто семьдесят пять даже, может быть...

— Ого...

— Её называли дылда, поэтому... Я не особо знала, какое у неё имя... Прости, Астарион...

— Ох... Я... Ну... Да ничего... Ты же не специально так... — С этими словами он опустил глаза и немного опустил уши.

— А что с ней случилось?..

— Ангелы...

— Ангелы... Никогда не видела, для меня они больше как сказка какая-то...

— Для меня тоже... Были.

— Астарион... Мне жаль... Но такова жизнь здесь, в аду... Редко кто поддерживает контакт с матерями... Вернее, наоборот, матери со своими детьми... Тут... Привязанность... Не очень хорошо. — Сказала Ала, утешительно положив руку на его плечо, начав нежно поглаживать. — Главное, что ты жив, здоров... А твоя мама хоть и погибла, но поверь, она всегда бы любила тебя... Даже... Моя мама любит меня, хоть в это порой трудно поверить аж мне самой... Она родила больше ста шестидесяти детей, представляешь?

— ...Ого... Поэтому такой живот?

— Мм... — Покивала она.

— Ала... А ты... планируешь в ближайшее время... Ну... стать мамой?

— У тебя такие нетактичные вопросы, сразу в лоб. Ты думаешь, о чём ты говоришь, хоть иногда?

— Угу, я долго думал, прежде чем спросить это у тебя...

— Вот как... Нет, не от кого и не хочется. Это были бы мои первые роды, я хоть и грубовата, но всё же девушка. Я хочу покоя... Хочу отца моему ребёнку, с которым было бы о чём поговорить, которого было бы приятно видеть... А не от первого встречного... Как это делают самки, похожие на меня некрасивой судьбой, тсх...

— Ты красивая.

— Я помню, можешь меня не поправлять каждый раз.

— А Бинея?

— Бинея? Кто такая Би- а, Бина.

— ...Вы же подруги.

— Ну и что... Бина... Бина разделяет со мной это мнение, однако, если взять меня и её... Желания на обзаведение семьёй во мне больше.

— Ну она такая... Своенравная.

— Я тоже... Может, поэтому мы и держимся рядышком...

— А чем вы обычно занимаетесь на ложе?

— Сидим с детьми, редко когда кормим, разговариваем, выметаем пыль... Любим смотреть на ад, когда нечем заняться больше... Смотреть и над кем-нибудь подшучивать... Над тобой, например, — произнеся это, она стрельнула на него своими очаровательными глазками и качнула ушами.

— Пф...

— Бина часто сидит лицом к Его Величеству и смотрит на него... Я бы так не рисковала на её месте, вечно осекаю её... Но она на это постоянно говорит: «Что такого, он же на нас всех тоже смотрит! Может, ему приятно, если ему хоть кто-нибудь заглянет в глаза?». Чумная она, с подвывихом... А я вообще-то пытаюсь её уберечь...

— Отец всегда учил меня не таращиться на Его Величество... Это нарушает его покой... Это наглость по отношению к нему... Вот представь, я буду таращиться на тебя?!

— ...Уж и не представляю. — Ответила она, окинув Астариона с головы до ног взглядом несколько раз.

— Вот и я о том же!

— Ну, Бина хоть и странная... Но права свои она знает от и до... И чужие права...

— Не доведёт её это до добра...

— Вот и я боюсь... Как бы Его Величество её не погубил...

— Отец всегда говорил мне: «Всевышний жесток, но справедлив. Не сомневайся в его решении, не перечь его воле, не осуждай его действий. Он всех нас хранит, а наша доля — хранить его: исполнительностью, верностью, порядочностью».

— Он прав...

— А ещё меня учили... Что часто жестокость к другим — милосердие к себе...

— ...Жутко...

— Ну... Я не знаю, как на ложе... И я не обесцениваю того, что у тебя свои трудности, я верю тебе... Но... Вы не расчленяете людей... не слушаете их крики и мольбу... Не вздрагиваете от любого движения Всевышнего.

— Я понима-

— Он такой же, как и мы, если у него затёк противоположный от рогов конец тела, это ещё не значит, что он хлопнет вас рукой, как комара. Он просто хочет прилива крови, вот и шевелится, от чего вы все сразу в панику. Не сидеть же ему истуканом всё время! — Сказала Бина, поворачивая пушистые уши, сложив голову на руки. Она смотрела на них сверху слегка укоризненным взглядом, немного хмуря брови. Ей словно было оскорбительно и неприятно такое услышать.

— Бина, потише!

— Ала, Его Величество нам отец, особенно мне... — Продолжила Бина.

— Вот и уважай его.

— Я уважаю... И считаю, что он всё понимает, в отличие от вас, — задумчиво ответила Бина, переведя взгляд на Люцифера.

— Твой язык тебе точно выйдет боком.

— Ну... Это же моё дело...

— Твоё... Но думай о тех, кому ты дорога!

От этих слов и без того молчащий Астарион на пару секунд задумался. Они вызвали по его телу неприятные мурашки, ведь такие слова... Относятся и к нему тоже.

— Когда-нибудь я свалю отсюда... И это будет стоить мне любого наказания... Там, в мире смертных, всё совсем по-другому...

— Бина, даже не втягивай меня в это. А ещё, разве это уважительно по отношению к Его Величеству?

— Ты трусиха, ты бы не пошла... А Его Величество я бы всегда помнила. Здесь мне всё равно делать нечего, я страшная и вредная!

— Скорее страшно вредная!

— Ала... Ты могла бы... Сходить со мной... Пусть не к смертным, но... Просто по аду... — Скромно вмешался Астарион.

— Ох, надо же, Ала, это хорошее начало! — Сказала подруга, спустив руку с ложа и постучав по её рогу.

— Бина, мне твои советы не нужны. — Осекла Ала в ответ, после чего мягко качнула головой, освобождая рожки от рук Бины.

— Демон может забрать чертиху с ложа... Это не приветствуется, но... Вроде и не пресекается... — Продолжил Тар.

— Астарион... Какой же ты мечтательно-легкомысленный... Не зря твоё имя связано со звёздочками. Ты витаешь где-то вместе с ними, — бессильно вздохнув, сделала вывод Ала. Однако это не раздражало её, а скорее умиляло.

— Ала, какая ты осторожная и серьёзная... Столько лет жить, и ни разу для себя... Что ж это за жизнь такая... — Покачала головой Бина.

После этих слов Бина подняла голову и развернула уши на странную активность в толпе, посмотрев за пределы ложа.

Она увидела Афзала, который шёл к нему твёрдой походкой, находясь в просто разъярённейшем расположении духа. За ним ковылял Ханем, периодически мягко касаясь его локтя, на что Афзал им дёргал и мог даже ударить друга во время такого резкого движения.

Если Афзал был зол, то Ханем — печальный. Это был... Очень плохой знак.

— Астарион, я бы не хотела нарушать идиллию нашего общения, но...

— Сын... — Хриплым басом прозвучал голос отца.

На это Астарион резко развернул уши, посмотрев на Алу, после чего медленно развернулся корпусом. Он, мягко говоря, не ожидал увидеть здесь отца, тем более ещё злее, чем он себе это, хоть и нежеланно, но представлял.

Астарион не успел ничего сказать, как вдруг его резко прибили основанием рогов к краю ложа. Афзал начал бить. Он бил его так сильно, что сын начал видеть пелену перед глазами, безвольно стекая по стене и борясь с «желанием» упасть в обморок. Старший демон наносил удар, после чего выдерживал паузу, давая сыну лишь немного разогнуть ноги в коленях, чтобы тот успел приподняться до наступления новой атаки.

— ОТЕЦ, ХВА- — Его речь прервалась глухим хрипловатым выдохом, спровоцированным очередным тараном.

— ТЫ РАЗОЧАРОВАЛ МЕНЯ. У ТЕБЯ НИЧЕГО НЕ ОТКЛАДЫВАЕТСЯ В ТВОЕЙ ДУРНОЙ БОШКЕ. КАК У МЕНЯ МОЖЕТ БЫТЬ НАСТОЛЬКО НЕВОЗМОЖНЫЙ СЫН.

— Отец... Успокойся!...

— Я вижу тебя, Афзал. — Сказала Ала, с презрением наклонив голову набок. Она по-удивительному безбоязненно подошла к Астариону, помогая ему встать. Ей было известно, что это лучший способ остановить Афзала.

— Я вижу тебя, Ала. И я должен сказать, что если мой сын и придёт сюда ещё раз, в чём я уже особо не сомневаюсь, учитывая сегодняшнюю ситуацию после нашего с ним откровенного разговора... К моему огромному удивлению, этот разговор не повлиял на него. Я хочу сказать тебе, Ала, о том, что гони его. Говори старшей самке, и пусть она уже разговаривает с ним, если не получится.

Афзал говорил сквозь зубы, периодически рыча. Глаза его, и без того красные, были как у дикого, бешеного животного. Он был так похож сейчас на волка, загнанного в угол, у которого страх сменился на атаку любой ценой.

— Афзал, успокойся... — Попытался вмешаться друг семьи.

— Отойди от моего сына... — Эти слова нежданный гость адресовал Але, таращась на неё так, будто она запретный плод. Запретный плод для атаки.

— Афзал... Друг мой... — Продолжал Ханем.

На эти слова Афзал развернулся и ударил его, сбросив таким образом копящуюся агрессию:

— ТЫ ПОДДЕРЖИВАЕШЬ МОЕГО СЫНА НЕ ТАМ, ГДЕ НАДО. НЕ СМЕЙ ВОСПИТЫВАТЬ МЕНЯ, НЕ СМЕЙ УЧИТЬ МЕНЯ. У ТЕБЯ ЭТО ХУЁВО ПОЛУЧАЕТСЯ.

— Нет уж, послушай меня, Афзал. — С этими словами Ханем принял защитно-атакующую позу, наклонив рогатую голову вперёд.

Они сцепились рогами, инициатором чего стал Афзал. Афзал атаковал, а Ханем... Лишь удерживал его.

Астарион не выдержал такого зрелища и попытался их разнять, как только кровь более-менее прилила к его голове. Но как только он вскочил на ноги, Афзал, увидев это, вновь развернулся и продолжил атаку уже на сына. Любое движение и звук для него был «красной тряпкой». Астарион начал вновь надрывно хрипеть от таких ударов, от них на его теле начали появляться багровые ушибы и кровоподтёки из размозжённых кожи и мышц.

— Отец, я прошу тебя, успокойся, на нас уже плохо смотрят... Мы привлекаем лишнее внимание... — Говорил он отцу, пытаясь остановить его теми фразами, которые Афзал сам часто говорил.

— ПЛОХО СМОТРЯТ?! А НА ТЕБЯ НОРМАЛЬНО СМОТРЯТ, КОГДА ТЫ БЕГАЕШЬ СЮДА?!

— Отец, хватит, успокойся... Пойдём домой и поговорим...

— С ТОБОЙ? ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ?! ДА С ТОБОЙ БЕССМЫСЛЕННО РАЗГОВАРИВАТЬ! Я С ТАКИМ ОБЛЕГЧЕНИЕМ ВЫДОХНУЛ ПОСЛЕ НАШЕГО ДИАЛОГА, РЕШИЛ, ЧТО ТЫ УСЛЫШАЛ И ПОНЯЛ МЕНЯ. НО ТЫ ПРЕДАЛ. ПРЕДАЛ МЕНЯ, МОЁ ДОВЕРИЕ. ТЫ ПРЕДАЛ СЕБЯ И СВОЁ ЧЕСТНОЕ СЛОВО, АСТАРИОН.

— Я НЕ ДАВАЛ ТЕБЕ НИКАКИХ СЛОВ, УСПОКОЙСЯ! — Внезапно появившимся впервые в его жизни басом рявкнул Астарион, за что после секундного колебания он снова получил сильный удар.

— АФЗАЛ, ПЕРЕСТАНЬ БИТЬ ЕГО. ТЫ БЬЁШЬ ЕГО КАК ВРАГА, КАК ЧУЖОГО. ОН ТВОЙ СЫН! — В попытках вразумить повысил тон уже Ханем, попутно пытаясь оттащить Афзала, крепко вцепившись в него руками. Но, как известно, Афзал хоть и достаточно низкого роста — не по росту крепок и силён. Он рвался вперёд, как питбуль, нанося сыну один жестокий, уже убивающий удар за другим.

Ала смотрела на происходящее с шоком, который периодически сменялся на отвращение в её глазах. Она пошла к ним вновь, пытаясь своим присутствием повлиять хотя бы на размашистость и силу удара Афзала.

Над ними нависла большая тень. Первым её увидел Ханем, после чего на неё резко повернула голову Ала.

— Афзал, Астарион, ХВАТИТ, БЕГИТЕ! — Со всей мочи вырвалось из груди Ханема.

Он собрал все свои силы и схватил товарища, обхватив его руками за плечи и грудь так, чтобы тому было труднее поднимать их. После резкого торможения, когда друг попытался осмыслить ситуацию, он резко дёрнулся назад. Афзал же, наперекор, дёрнулся вперёд. От этого дисбаланса они упали.

Упав на Ханема спиной, Афзал увидел над ними руку Его Величества. Бешеность из его глаз не пропала, он смотрел на неё, оскалившись, ощетинившись и стиснув зубы, будто в своей никак не угасающей слепой ярости... Он был готов не только на то, чтобы его придавили, но и, кажется, на то, чтобы пустить кровь уже самому Сатане. Демоны вокруг ринулись врассыпную в агонии, особенно когда увидели наглость Афзала по отношению ко власти.

— АЛА, УБЕГАЙ! — Крикнула Бина.

Но Ала стояла и смотрела на огромную ладонь. Это тот самый случай, когда в самый неподходящий момент твоё тело оцепеневает. Она видела эту руку и видела, как рассержен был Сатана.

— АЛА! АЛА, УБЕГАЙ! — Кричала ей Бина. Но на последнем своём выкрике она поднялась с места и спрыгнула к ней, схватив её за руку и начав оттаскивать к ложу, чтобы прижаться к его стене, укрыться от опасности.

Рука внезапно затормозила. Она оставила лишь небольшой поток воздуха, в память о своём смертельном напоре. Этот тёплый ветер с инерцией распространился, довольно ласково пошевелив волосы рядом находящихся.

Астарион медленно поднял взгляд. Он не испытывал никаких эмоций, на его душе было пусто. Отец никогда не был так зол и никогда не бил его всерьёз, да ещё и настолько сильно. Астарион знал, что папа мог его сегодня убить.

Рука нависала над ними. Она была такой огромной и горячей, несла за собой на памяти всех находящихся рядом ничего, кроме смерти. Никто, попавший в эту ладонь... Уже никогда не ступал ногами на землю.

Пальцы её медленно разжались, после чего сложились так, что свободен был лишь указательный. Когтем Его Величество небрежно разъединил Ханема и Афзала. Так как отец был сверху, основной удар пришёлся на него, из-за чего его откинуло, несколько раз прокувыркав по земле. Черти расступались, не смея помочь.

— Астарион... Медленно иди ко мне... — Тихо произнёс Ханем, вытянув к нему руку.

Астарион посмотрел, подполз и лёг рядом. Ханем обнял его и прижал к себе, поднимая взгляд на руку и немного жмурясь от справедливо посещающей его голову мысли о том, что больше они не обнимутся. От мысли, что Афзала сейчас нет в этих объятьях.

Один разъярённый происходящим чёрт из толпы посчитал себя правым свершить самосуд. Он, наклонив с агрессией голову, начал делать шаги к Афзалу, желая добить его, растерзать за учинённое.

Послышался громкий хлопок, от которого земля пошла дрожью.

Люцифер ударил рукой в толпу, через которую пробивался этот демон. На этом месте уже не было никого в живых.

Медленно отняв руку от земли и протянув по ней прилипшие к ладони тела, Его Величество захватил когтями то, что удалось соскрести, начав поднимать. В момент, когда рука начала проходить над ложем, пальцы его разжались.

Бывшие соратники, которые сейчас лишь драгоценная еда, упали на ложе, едва узнаваемые в красной, липкой каше. Они попали на то самое, желанное всеми место, ради которого работали всю свою жизнь.

Без каких-либо колебаний от произошедшей ситуации, без ужаса смерти и брезгливости, этот кроваво-тёплый фарш был вмиг растащен по углам женских угодий. Глубоко в душе самок, которые урвали мясо, была не горечь... Там была радость от того, что у них есть чем насытиться сегодня.

Бина смотрела на это, щурясь в отвращении и прижимая к себе Алу.

А Ала... Смотрела на Астариона и Ханема. После нескольких минут отхождения от произошедшего она встала и осторожно подошла к двум лежащим в объятьях демонам:

— Скорее уходите... И... Прошу, простите меня... Моя доля вины в случившемся... Велика...

— Никто ни в чём не виноват... — Уставше ответил Ханем, поднимая глаза на Алу. — Не бери на себя такую тяжесть... Нам явно есть о чём поговорить, Ала, и причём давно... Сегодняшняя ситуация будет к тому толчком. Мы живы, и это — главное.

Астарион медленно повернул уши, после чего тоже поднял взгляд на Алу. Он смотрел на неё виновато, но в большей степени он смотрел на неё как на то, что у него отберут прямо на глазах, прямо сейчас.

— Астарион... — Сказала она. — Я чужа тебе... Никогда не ставь наше всего лишь общение... Выше твоей семьи. Ты не должен выбирать, ты должен уметь совмещать... Удели им время... Особенно своему отцу. Я не буду говорить тебе сейчас о том, что буду ждать тебя. Я не буду тебя ждать, Астарион. Пусть пройдёт время, хорошо?..

— Ала... Я достаточно взрослый, чтобы решать самому... Отец никогда не согласен со мной в моих же...

— Он любит тебя... Он не несогласен. Он боится за тебя, и далеко не зря... Но то, что тебе есть что обсудить с ним, что доказать и показать ему... Это бесспорно. Займись этим, и будет тебе счастье. Ты никогда не найдёшь счастья для себя, если его не будет внутри твоей семьи, не будет спокойствия на твоей душе. Пообещай мне, хорошо?...

Астарион смотрел на неё и внимательно слушал. По его лицу было непонятно, испытывает ли он сейчас трагедию, думая, что эти слова она сказала с целью, чтобы он от неё отстал, или он чувствует ответственность, пообещав ей сделать так, как она ему сказала... А может, он вообще отключился мыслями от всего происходящего и просто смотрел на неё, пытаясь запомнить черты лица.

— ...Тю... Да это чудо, что тебя отсюда не выхерили за столько времени. — Пытаясь разбавить обстановку, пошутил Ханем, отметив торможение Астариона.

— Обещаю, Ала... Я... Я стану лучше.

— Ты замечательный. Я не о том сказала тебе, Астарион. Я сказала тебе о примирении полови-

— ...Я вырву зубами своё право. — Прервал он её на полуфразе.

Ала молча и долго смотрела на него, после чего тяжело вздохнула. Она резко повернула голову, заметив периферическим зрением движение. Это был Афзал, который поднялся с пола и, не оборачиваясь, пошёл в толпу. Толпа расступалась перед ним.

Ханем посмотрел на друга, после чего перевёл взгляд на воспитанника. «Дружище... Нам пора... Пойдём... Пойдём...» — Мягко сказал он, поглаживая Астариона по голове. «Он не будет ругать и бить тебя... Пойдём, он остынет, не переживай...»

— Не переживаю... Сколько уже можно... Переживать о том, что я расстрою отца, о том, что я припозориваю его. Я абсолютно спокоен.

— Сильно же тебя он побил...

— ...Дурь выбил... — С этими словами Астарион поднялся и протянул руку Ханему. Ханем с большим трудом встал, на что Астарион, не долго думая, подлез под его руку, чтобы удержать его.

— Ала... — произнёс он, лишь повернув на неё ухо. — Я приду к тебе ещё, обязательно... Что бы мне ни сказали, как бы ни изменилась моя жизнь после этого... Я приду сюда ещё и ещё. Ты невероятно добра ко мне... Мне так легко с тобой и спокойно... Даже если ты молчишь... Даже если ты смотришь на меня как на рогатого идиота. Я приду, да ещё и не с пустыми руками. Отец научил меня... Что хороших демонов нужно держать рядом и никогда не отпускать до тех пор, пока они не передадут тебя или не захотят прекратить с тобой общение окончательно. Ни того, ни другого я в тебе не увидел. Мне стыдно, мне жаль... Что ты так испугалась сегодня, жаль, что таким неприятным образом ты впервые познакомилась с моим отцом и Ханемом. Мне очень хотелось бы по-другому. Ты можешь не ждать меня. Пусть мой приход будет сюрпризом, Ала...

Она промолчала на эти слова. Однако уши её были развёрнуты, а к концу его монолога её голова была заметно наклонена набок. Это была очаровательная, неконтролируемая ею привычка. Она услышала и оценила каждое сказанное им слово, но решила не говорить в ответ ничего, лишь провожая глазами исчезающих в шокированной произошедшим толпе. Сейчас она поняла, что он менее глуп, чем то, как она думала о нём.

— ...Ала, ты дура. — Сказала Бина, наблюдая эту картину от начала и до конца.

— Спасибо за твою сегодняшнюю отвагу, Бина... Ты настоящая подруга...

— Раз у меня отвага, то у тебя — слабоумие. — Фыркнула она. Бина явно до сих пор удерживала эмоциональное перевозбуждение. Она сильно испугалась за Алу сегодня.

Ала мягко улыбнулась, после чего повернула на Бинею голову, встретившись с ней взглядом. После этого она, прикрыв глаза, медленно кивнула, в знак согласия.

— Смотри, все извиняются за то, что Его Величество нарушил свой покой... — Проговорила Ала, переведя взгляд на демонов, медленно опускающих рогатые головы в знак покаяния и просьбы о прощении. Те, кто был максимально близок к эпицентру событий, и вовсе припадали на колени.

— ...Пойду-ка я в пещеру, сделаю вид, что я всё проспала... — Пробормотала Бина, плавно разворачиваясь, в надежде, что так она будет менее заметна.

— ...Бина, ты совсем охренела в край? — Тихо упрекнула её сквозь зубы подруга, подняв лишь глаза, ведь она уже присоединилась к остальным в плане этого уважительного жеста Сатане.

— Я сегодня чуть не умер... Хс-с-с-с!...

— Быстро, чертовка. — Прошипела старшая самка, отнимая руку от рогов Бины, по которым она только что ощутимо щёлкнула пальцами. — Когда от тебя уже кто-нибудь оторвёт кусочек, чтобы ты наконец прижала свою пятую точку?... Ты должна быть благодарна Его Величеству больше всех, ведь он создал тебя.

— Тебя он тоже создал... Но что-то я не видела, чтобы ты уважительно относилась к его трудам. — С презрением ответила Бина, явно имея в виду под «трудами» себя.

— ...Я тебя сгною, голубая ты дря-

— ...Мам... — Прервала их Ала. — Сегодня и так всё... Очень насыщенно. Давайте отдадим дань уважения Его Величеству... Он смотрит на всё происходящее, а ему бы отдыхать глазами, видя стабильность и покой...

— ...Не зови меня матерью... На глазах... И не смей меня перебивать... — Проскрипела Иманахаш, с презрительным прищуром глядя на дочь. В этом прищуре не было и искорки теплоты к ней.

— Никогда особо не звала, Има... Просто понадеялась, что твоё сердце хоть чуть-чуть подтает, и ты услышишь меня...

— У нас нет сердца.

Люцифер смотрел на то, как его народ преклоняется перед ним. В его глазах не было ничего, кроме сжирающей его рутины. Ему частенько осточертевало смотреть на то, как перед ним пресмыкаются за, порой, всякую мелочь. Смотреть, может, и не особо приятно, но быть без такого внимания как-то... Не солидно. Однако его реакция на это больше зависела от настроения. Он вообще во многом был демон-настроение. И, к несчастью, этот настрой было почти невозможно понять по аристократическому и, признаться, гордому лицу Повелителя. А он... Зачастую оказывался плохим. Так что, если вы когда-нибудь встретитесь с Сатаной лицом к лицу — не постесняйтесь и поклонитесь ему. Это более действенный, и, пожалуй, единственный способ усмирить его пыл... Поесть.

За много веков,

Что пробыл он в аду,

Он надёжно запрятал

Души чистоту

И за множество лет,

Давний свет погасил,

Пребывая в привычном

Ничтожестве сил

Он, привыкнув к быту,

Ничего не хотел.

Нёс с венцом правоту,

Нёс, и молча терпел

И хоть время прошло,

С наказанья Творца,

В глазах тысячи душ...

Он был в роли отца

В их глазах он сиял,

Он сиял без конца...

И, не зная, влюблял,

Преисподни сердца!

Ханем и Астарион медленно шли за Афзалом, наблюдая за его состоянием. Они не тревожили его и не догоняли, чтобы не отвлекать от важных мыслей, что, вероятно, сейчас кишили в его голове. Афзал был всегда вспыльчив и эмоционален, изливал миру весь свой спектр чувств на максимум. Вспыльчив, но не в пустую, как это, к сожалению, часто бывает: покричать, потоптать ногами и, не сделав никаких выводов — повторить содеянное, заставляя ближнего снова страдать. Он, напротив: очень подолгу молчал, всегда ища вину, в первую очередь, в себе, редко извинялся вслух, однако, показывал сожаление ненавязчивыми касаниями, спокойным голосом и заботой.

Демоны вокруг, по-прежнему, настороженно уступали нашей троице дорогу. Они не хотели испытывать терпение Сатаны, и, что было важнее — перечить его решению о помиловании. Однако, это ничуть не мешало им бросать косые взгляды, или вовсе, нагло таращиться на них исподлобья.

Ханем ступал тяжёлым шагом, периодически окидывая спокойным взором окружающих. Он держался просто прекрасно:

— Эй, малой... Не переживай... Сейчас важный момент, знаешь почему, м? ...

— Потому что мы отбросы общества?

— Нет. Потому что от того, как ты сейчас покажешь себя... Будет напрямую зависеть то, как к тебе будут относиться после произошедшего.

— Ты вроде ведёшь себя так же по-наплевательскому, как и всегда.

— Нет, у меня внутри абсолютно другой оттенок похуизма.

На это Астарион натянул уголок рта кверху, слегка усмехнувшись, молча продолжая идти.

— Идёшь как на казнь.

— Я иду с неё.

— Так радоваться надо — Ханем подтолкнул его бедром в бок.

— Гх! Больно...

— Я тебя вроде нежненько.

— Да? Ты на меня посмотри повнимательнее, ничего не замечаешь?

— В тебя как будто напихали петард.

— Да лучше бы их...

Ханем смотрел на него. Его зрачки пофокусировались, словно самый высокотехнологичный объектив дорогой камеры. Он остановился.

— ?... Ханем? ...

Ханем, не отвечая, чуть нагнул свою голову.

— Что там?... Рана? ... — С этими словами, Астарион не раздумывая, с тревогой в глазах, подошел ближе, желая посмотреть дядьке на макушку.

А Ханем этого и ждал: резким движением он подался вперед, подсадив своего воспитанника рогами. После этого он резко разогнулся, поведя широкими плечами, от чего Астарион скатился на его шею, испуганно ухватываясь за его рога и челюсть.

— Ты чего удумал?!

— Ну вот, уже и пободрее, да? — Речь друга семьи была забавно изменена, ведь пасынок зажимал его щёку

— Спусти меня!

— Нет, моя очередь таскать тебя на шее, пока твой отец не заговорит с тобой.

— У меня кое-что болит от твоего хребта! Это нежное место, вообще-то!

— Ну и ладно. Я думаю, твой отец будет доволен если ты станешь чуть-чуть менее полноценным. Помиритесь сразу. — Невозмутимо говорил он, грузно шагая вперёд. Когда Ханем говорил, он часто вальяжно жестикулировал рукой, что придавало ему особенную харизму.

— Держи меня лучше, а не бултыхай своей ру-

— А вот, смотри-ка, наверное ад хорошо видно. Ищи свою самочку глазками. Только не особо активно, пожалуйста, ты у меня всё-таки на шее. Не хочу почувствовать чего лишнего, знаешь ли.

— Нас определённо будут чморить до конца жизни... — Со вздохом смирения произнёс Астарион, отводя взгляд от окружающих. В их глазах читалось уже не осуждение , а удивление и непонимание. Да. На них точно смотрели, как на больных. И всё же, как безмерно он любил своего специфического дядю Ханема.

Впереди идущий Афзал, покосился по сторонам, отвлекшись от своих мыслей. Он слегка повернул голову назад, посмотрев на этих двоих. Недолго задержав на родных свой взгляд, демон насупился и отвернулся, продолжая идти домой.

— Афзал... Что это было сейчас? — Спросил знакомый на лицо чёрт. Демонов в аду много, однако, если ты живешь в той или иной части, ты многих знаешь, точно так же, как и они знают тебя. Это очень контактный друг к другу народ.

— Не твое дело. — Грубо ответил он. — Сплетни быстро разлетаются, успеешь наслушаться. Занимайся лучше своими делами, они здесь есть у каждого.

— Злющий то какой... — Покачивая рогатой бошкой произнёс собрат Афзалу вслед.

На это Афзал резко повернул голову, агрессивно прижав к ней уши. В его глазах вспыхнул недобрый огонёк ярости, который за сегодня уже успел разжечься до неконтролируемого пожара. Он, взбрыкнув рогами, сделал размашистый шаг вперед, от чего послышался звук угрожающего топота. Его явно не стоило сейчас донимать вопросами.

— Всё, всё, понял ! — Черт сделал успокаивающее движение руками. Хвост и уши его были слегка поджаты.

— Почему я должен угрожать, чтобы дать вам что-либо понять? Грх, люди...Черти... А дерьмо у всех ОДИНАКОВОЕ. — Еле сдерживаясь, цедя слова сквозь зубы, проворчал он. Выдержав пронзительный зрительный контакт, чтобы уж наверняка осечь любопытного собрата, Афзал выдохнул струйку пара из нервозно расширенных ноздрей, после чего грузно развернулся и скрылся в толпе, которая уже потихоньку начала возвращаться к привычной, кишащей в делах жизни.

Они шли долго, пока наконец, прошагав весь ад поперёк, не вышли к знакомой стене — дому

Соседи, живущие рядом, тут же стали возиться, уступая троице место.

— Что, нервничаете чтоли, м? — Сказал им Ханем, заметив такое суматошное шевеление.

— Вы чего такое творите... — ответил из толпы один, по имени Шет

— Ну, для начала мы просто пришли, — с этими словами Ханем громко приземлился на пол, протянув уставшие ноги. — А остальное... Смотря что долшло до твоих ушей, брат.

— То, что вы вызверили Его Величество. То, что вы устроили драку прямо под главным ложем и перед глазами Всевышнего. То, что вы напугали женщин и детей, потревожили трудящихся рядом, всполошили грешников. Я ничего не упустил?

— Мы чуть не умерли.

— Ох, действительно. Как я мог не озвучить этот момент. Ханем, вы в своём уме?

— А ты чего у меня-то спрашиваешь? Я ж не один там был.

— На Афзала и посмотреть лишний раз не хочется, Астарион и так явно натерпелся. У кого ещё?

— Всё нормально, хвост трубой. А то, я погляжу, тут все свои хвосты так поджали, что придётся из междужопия вытаскивать.

— Ты неисправим... Я же ведь переживаю... — качал Шет головой.

Афзал повернул голову, молчаливо просканировав глазами рядом находящихся:

— Кому на смену — идите. Кто отдыхает — пользуйтесь этим моментом. Если я услышу хоть одно шушуканье касаемо моего сына, меня и Ханема... Я лично набодаю тому бока. Раз слышали что было в той части ада, то должны понимать своей головой то, что меня мало что остановит это сделать.

"Пап..." — Тихо позвал его Астарион, заметно прижимая к голове свои длинные уши. Ему было не по себе, однако он слишком устал от ссор за сегодня

— Я с тобой пока что не разговариваю.

Тар некоторое время постоял, смотря на отца, который тоже уже сел на землю — отдыхать. Молодой демон опустил глаза в пол, о чем-то глубоко задумавшись. После того, как из его взгляда пропал туман мыслей, он поднял голову и осмотрелся вокруг, ища самые знакомые лица. Он повернул уши на движение : его подзывал к себе рукой Шет.

— Иди сюда... Иди, я понимаю что ты хочешь побыть отдельно... Я пододвинусь, тебе будет место, дружок... — Говорил старший демон спокойным голосом

— Спасибо, дядя Шет...

Афзал преоткрыл глаз, провожая сына взглядом. Глубоко внутри, ему было больно видеть своего ребёнка, уходящего в толпу. Но отец уже принял решение о том, что в последущие дни он будет с ним более строг. Да и, признаться, Астарион знал на что шёл, заслужив его обиду на себя.

— Переживаешь... Может и не стоит тогда, м?... Идите, поговорите, вам же есть о чём... — Заметил нотку тревоги во взгляде друга Ханем.

— Ты тоже виноват. Очень.

— Мы квиты, ты меня здорово побил.

— Ханем... Вот всё то ты говоришь правильно, да только позволяешь себе много лишнего. Не твоё это дело, моего ребёнка на верную гибель отправлять.

— Но он уже не ребёнок, брат мой... Ты любишь его, и боишься... Ты боишься испытать до боли знакомое чувство — потерю. Я знаю, что я порой беру на себя твои обязанности, и когда нужно, и когда совсем не стоит вмешиваться...Что не советуюсь с тобой, иногда утаиваю от тебя что-либо... Прости меня за это, но я ведь тоже люблю его не меньше...

Ты ощутимо придушиваешь малого предостережениями и опекой, а я стараюсь хоть как-то разбавить это. Разбавить, чтобы в один из дней он не обозлился, не разочаровался, не сломался...Нельзя так с ним, он ведь у нас такой славный парнишка...

Афзал, мой драгоценный друг... Ты боишься потери, но ты не думаешь о том, что она бывает не только в лице смерти. Она бывает в виде отрешения. Это не менее страшно, если не страшнее. Ты хочешь сделать из него, так скажем, "порядочного гражданина". Однако, ты никогда не добьёшься этого, тем более такими методами. Эта воля лишь в его руках. Не сомневайся, он им станет обязательно... Но если ты не притормозишь... Ты этого никогда не увидишь...

— Хватит... И так дурно...

— Я замолчу... — Ханем положил на его плечо руку, мягко похлопав, — я понимаю тебя, поверь мне... Но ты не спрячешься никуда, будь то я, окружающие, твой взрослеющий сын... Или мысли...

На это Афзал молчал, немного кусая щёки. Его губы еле заметно поджимались, толи от такого действия, толи от слов друга, которые, как обычно, били своей правдой в лоб. Он окончательно успокоился: касания, движения и слова больше не вызывали желания рвать и метать. Однако... Душа его болела невыносимо. Это было тихое, горькое осознание произошедшего, вместе с медленным, но верным пониманием и принятием своих ошибок. Да, странноватый сосед снова прополоскал другу мозги.

Ханем так и сидел, держа свою руку на плече товарища. Астариона не было видно, даже при том условии, если подняться и намеренно поискать его взглядом. Они оба молчали, чувствуя гнетущее, непривычное чувство от того, что на данный момент его нет рядышком.

Волнение вокруг постепенно стихло полностью, словно ничего и не происходило. Жизнь в донниках не терпит долгих пауз: у каждого работа, смена, голод, усталость. Никто не мог позволить себе роскошь бесконечно пялиться на чужую драму. Шет, пристроивший Астариона возле себя, делал вид, что дремлет, хотя на самом деле — внимательно наблюдал за парнем. Ему было искренне жаль мальчишку, но лезть в семейные дела без приглашения он не собирался.

Астарион смотрел в пространство перед собой, не фокусируя взгляд ни на чём. Тело ныло от полученных увечий, а в душе боролись между собой пустота и боль. В глубине неё, он, признаться, ждал. Ждал, когда отец позовёт его, смотря добрым взглядом, расставив большие руки для обьятий.

—Дядя Шет...

Шет лежал, сложив руки на животе, чтобы не смущать своим взглядом молодого соседа. Но едва Астарион подал голос, его уши сразу повернулись к нему, а глаза открылись — спокойные, внимательные.

— Ну? — Голос у него был низкий, но мягкий, больше похожий на тёплое урчание, чем на вопрос. Он не торопил, не дёргал, не лез с расспросами. Просто дал понять, что слушает. Что бы Тару ни понадобилось сейчас: совет, тишина рядом или просто чьё-то присутствие — Шет был готов дать это. Без осуждения и лишних слов.

— А ты... Ну... У тебя есть...Подменщик? ...

Демон чуть приподнял бровь — вопрос застал его врасплох. Он ожидал чего угодно: жалобы на отца, тяжёлого молчания, может, просьбы о совете. Но не этого.

— Подменщик? — он хмыкнул, почесав за ухом. — С чего вдруг такой вопрос, дружок?

Он посмотрел на Астариона. Парень сидел, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в пол. Вид у него был не только уставший, но и какой-то чересчур собранный, словно он пытался решить сложную задачу у себя в голове.

— Нет, — ответил Шет спокойно. — Нет у меня подменщика. Я сам по себе. Работаю, сколько могу, отдыхаю, когда сил больше нет. Астарион, милый мой ребёнок, о чём же ты думаешь, раз задаёшь такие вопросы?

— Я думаю о том...Что мог бы им стать...

Шет замер. На его лице отразилась целая гамма эмоций: удивление, недоверие, а затем — глубокое, почти отеческое беспокойство.

— Астарион... — Начал он и замолчал, подбирая слова. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

Он сел, развернувшись к парню всем корпусом, и заглянул ему в глаза — не для того, чтобы осудить, а для того, чтобы... Понять.

— Ты никогда не работал. Ты даже не видел толком, что это такое — стоять над грешником, смотреть ему в глаза и делать то, что положено. Это не игра. Это тяжело. От этого внутри всё переворачивается, особенно если ты не бездушный кусок камня. А ты — не бездушный.

Шет вздохнул и положил свою широкую ладонь на плечо парня — бережно, стараясь не давить на синяки

— Я не отказываюсь. Но я хочу понять... Почему? Почему именно сейчас, так внезапно? И что скажет твой отец?

— Я уже взрослый, ты знаешь это... Все знают. Мне целых 22 года, дядя Шет. Мои ровесники уже столько крови с себя счистили в парилке. Я хочу начать. Рано или поздно, всё равно придётся. Сейчас у меня есть причина, она послужит мне хорошим толчком.

Шет долго сканировал его взглядом, не убирая руки с плеча. В его глазах читалось что-то среднее между уважением и печалью. Он видел перед собой не просто «мальчишку Афзала», а молодого демона, который принял, возможно, первое, по-настоящему взрослое решение в своей жизни.

— Пора, — повторил он задумчиво, кивая. — Да, пожалуй, пора. Но, дружок... Я надеюсь ты уверен в своих намерениях, а не "устраиваешься на работу" с целью отцу насолить... Это ведь серьёзно...

Он убрал руку и почесал горло, обдумывая что-то. Потом снова посмотрел на Астариона — уже без снисходительности, как на равного.

— У меня условия простые. Первое: я не буду тебя жалеть. Работа грязная, тяжёлая. Если возьму — будешь делать всё, что положено. Никаких поблажек. Второе: я не полезу между тобой и отцом. Если он спросит — я скажу правду. Если будет против — ты сам с ним решаешь. Я в ваши семейные дела не лезу, сам понимаешь...

Он замолчал, а потом добавил, уже мягче:

— Но раз ты точно решил... Я не против. У меня давно не было помощи. И, признаться... Из всех, кто мог бы попроситься, ты последний, кого я ожидал. Но, может, это и к лучшему. Для тебя особенно. Ведь моя морда тебе знакома, сосед.

— Когда мы идём? ... — Сказал Астарион, направляя разговор в нужное для себя русло

— Да хоть сейчас, — он развёл руками. — Моя смена как раз скоро. Спину ломит, устал как собака... А тут ты со своим предложением.

Он поднялся с пола, разминая затёкшие плечи. Суставы хрустнули — привычное дело для рогатого работяги. Затем он оглянулся на Астариона, всё ещё сидящего.

— Только... — Шет замялся на мгновение, бросив взгляд в ту сторону, где остался Афзал. — Может, предупредишь отца? Просто чтобы он знал, где ты. А то он сейчас не в том состоянии, чтобы гадать.

— Нет. Без отца сегодня. Отдохнём друг от друга. Я же хотел самостоятельности — вот и получу её. А ещё, я помню твое условие, о котором ты сам же и забыл: ты не лезешь в наши отношения.

Шет кивнул. Без лишних слов он развернулся и зашагал туда, где в красноватом полумраке угадывались очертания рабочей зоны. Астарион шёл следом, стараясь не отставать и не показывать, как ноет всё тело и... Нервно мечется "сердце" в груди. Вот он, день, когда он сделает первый шаг.

В какой-то момент они остановились.

— Я вижу тебя, Аир. Благодарю тебя, друг мой, что последил за моим грешником. — Сказал Шет, стукнувшись рогами о рога Аира, что работал рядом. Он глянул на грешницу, коротко ей кивнув, после чего перевёл взгляд обратно, на собесебника.— Как твоя проститутка, м?

—Я вижу тебя, брат... Ничего, уж скоро моя жрица любви отмучается, выделю тебе кусочек. Есть предпочтения? — Растягивая улыбку, из которой виднелись острые клыки, доброжелательно ответил собрат, отстранив свою голову после "рогатого" приветствия.

— Это я должен тебя угощать... Но в моём совсем жрать нечего... Раз уж на то пошло, то давай мне по-скромному: пару рёбер с грудным хрящом. Я в долгу не останусь, постараюсь урвать кого пожирнее из следущего набора. Сам знаешь, люди в последнее время полные. Жизнь у них, видите ли, благоустроенная. Ох, кстати... Мой-то как? Ничего не учудил?

— Насмешил. Он тише воды ниже травы, за ним можно и не следить. Как будто не в смоле, а в джакузи сидит, тьфу... Хотя чего жаловаться, побить и сбежать не пытается, дискомфорта мне не приченяет. Так что давай, расшевели его, чтоли. Признаки жизни быть должны, так, для приличия...

— Да уж... Я с ним отдыхаю ушами... А шевелить его будет вот, пожалуйста, — с этими словами Шет показал на Астариона.

— А-а, надо же... Неужели сынок Афзала?... Ну ведь да, точно, узнаю знакомую ряху! Астарион, помнится?

— Я вижу тебя, Аир. Да, это моё имя, ты правильно помнишь...

— Я вижу тебя. Поздравляю, малой. Если можно так сказать. Знаешь, его грешник тихий, спокойный... Не пискнет даже. Мой первый был орущим настолько, что у меня в ушах постоянно звенело по первому времени. Это я к чему... С орущего легче начинать — его хочется заткнуть, по морде врезать. Парадокс — как раз наша работа! Шет, может подыщешь ему кого погромче, м? Что-то переживаю я, Астарион у нас это самое... Законсервированный.

— Спасибо, дядя Аир... Но если мне попался именно такой, то значит судьба моя начать с него. Я и так засиделся в тунеяндцах...

— Аир, мы пошли работать, давай. Если что, мы... За спиной.

— Ага, дава- Куда-а-а? Далеко собралась, гонорейка моя, м? — Говорил демон, подтягивая за волосы девушку обратно, в котёл. Она попыталась под шумок свалить. Глупо? Да. Бессмысленно? Тоже да. Но вы же не были на её месте, чтобы судить, верно?

Когда Астарион повернул голову после разговора с новым знакомым, он увидел своё рабочее место: это был старый, покрытый копотью и запёкшейся многовековой кровью чан, в котором булькала густая, тягучая смола.

А в чане был... Грешник. Мужчина средних лет, уже порядком измученный, страшно худой... Но, всё же, как ни удивительно, учитывая состояние мученника — живой. Его глаза, полные безысходности и печали, остановились на Астарионе — в них мелькнуло что-то похожее на удивление. Он явно не ожидал увидеть здесь такого молодого демона.

Астарион остолбенел. Он смотрел на ЖИВОГО человека у которого есть боль, эмоции, мимика, что выражала усталость и страдание. Однако, было для демона самым страшным то, что он всеми своими фибрами чувствовал: человек этот — далеко не плохой.

— Вот, знакомься, — буднично произнёс Шет, подходя ближе и окидывая котёл взглядом. — Это наш «клиент». Три месяца уже тут. Скоро отмучается, но пока — наш. Я просто с ним на "ты" . Он откликается. Итак, первое правило: всегда здоровайся с грешником. Сам решай — словом или делом. Но поприветствовать надо. Таков порядок. Ну, давай. Он ждёт. — С нотой повседневного, рабочего позитива произнёс старший чёрт, поворачивая голову на своего новоиспечённого подменщика.

Астарион от этих слов резко повернул уши и округлил глаза , будто его разбудили: посмотрев на Шета, он похлопал веками, пытаясь сориентироваться в том, что ему только что сказали. Когда понимание происходящего всё же дошло до его головы — он изменился в лице, показав свою неуверенность. Слишком большое впечатление от предстоящей работы, а вернее — от предмета труда. Заставив себя выдохнуть, после чего, слегка поджавши и прикусив губы, молодой работник нехотя произнёс:

— Я вижу тебя, — голос предательски дрогнул, из-за чего Тар заволновался сильнее. От такой неожиданности, взгляд нервно забегал, пока не встретился с томным взором мужчины. Астарион уставился : что-то в этом зрительном контакте заставило его остолбенеть.

Мужчина смотрел. В повидавших многое глазах не было ни злобы, ни мольбы — только глубокая, всепоглощающая, мучительная усталость. Три месяца в котле, три месяца боли. Но почему-то, глядя на этого тощего, побитого чертёнка, он вдруг издал звук, похожий на смешок. Горький, сухой, надтреснутый

— Привет-привет...Надо же... — Прохрипел он. — Совсем ещё молодой... А здесь, в аду, хоть тебе, наверное полегче чем мне будет, да?... Неужели тебе не нашлось другого занятия, мальчиш? — Довольно ласково поприветствовал он в ответ. Так, словно пытался успокоить.

— Моя работа... Это ты. — Ответил Астарион, не отводя взгляда. Любое движение, любой звук жертвы ставил демона в ступор, заставляя активнее наблюдать за каждым его шевелением.

Грешник немного помолчал. Его худые пальцы чуть шевельнулись, на что парень сразу же среагировал бдительным слежением.

— Понимаю. Понимаю, парень. Я не против... Я заслужил... Учись на мне... У вас ведь... Никак по-другому, да?... У вас тут не выбирают...

Повисла тишина. Даже смола, казалось, булькала тише

— ... Тебя зовут Орен... — пробормотал Астарион, фокусируя свои зрачки.

— Надо же... Уже прознал... Давно меня не называли по имени... Ты уже что-то да умеешь...

— Я... Астарион.

На это Шет нервно завилял кончиком хвоста. Я думаю, это нервное виляние видел каждый из вас, кто живёт с кошечкой. В аду лучше не использовать имена, особенно — своё.

— Красивое имя... Звёздное...

— А у тебя оно означает... Ясень... Сосна...

— Забавно... Никогда об этом не думал... — Выдержав молчаливую, задумчивую паузу, он добавил:

— Действительно, всю жизнь тянулся вверх, к карьере... Совсем как дерево... Только если бы я и был деревом... Я был бы баобабом или дубом... По-глупому непробиваемый... Хех, как вы яхту назовёте, так она и поплывёт, да, мальчиш?

— Ты... Поэтому здесь?...

—Да... Ангел сказал, что мне нет места в раю... Моя душа жестока... А потом я открываю свои глаза здесь. Не успели они отдохнуть от увиденного света, как их ослепили местные темнота и жар...

— И... Чем же она... Неприглянулась ему? — Продолжил демон.

— Игнорированием... Неумением ценить свою жизнь, которую я тратил совсем не на то... Тратил, тратя вместе с тем жизнь своей любимой жены и своей драгоценной дочки...

— Что же это... За грех такой. Ты не воровал, не убивал, не насиловал... — С непониманием говорил Астарион, слегка покачивая головой. Неясно, спрашивал он это у грешника, или задавал этот вопрос самому себе, в попытках найти на него ответ. Однако, было понятно лишь то, что такой предлог попадания в ад ошарашил молодую, неопытную голову.

— Я... Был офисным планктоном, мальчиш... Всю свою жизнь я просидел в своём кабинете, в куче бумажек... Мне сказал об этом Ангел... Однако, признаться... Я и при жизни часто корил себя за это, всё понимал...

Астарион не перебивая, слушал, спрашивая своими большими и выразительными глазами о продолжении истории. Одновременно в нем боролись желание знать... И не знать таких подробностей.

— Моя доченька, Элли... Лиёночек-котёночек... Появилась на свет поздно... Сейчас ей всего-то 8 лет. Мне же ведь было не до детей, я весь из себя занятой... Кх-... Хех... Работа... Бесконечная работа, а дом... Дом только лишь чтобы поспать и помыться. Редко — поесть. Я жрал всякую дрянь из автоматов и доставок, пока моя Стеша ломала голову, чем бы порадовать своего непутёвого мужа... Меня ждали... Меня любили... А я... Всё понимал, Астарион... — Орен прижмурился. В адском полумраке на ресницах блеснули такие драгоценные, и такие запоздалые слёзы.

— Понимал, но каждый раз думал, что выделю себе побольше выходных, что успею. В последнее время моя Стефонька уже и перестала плакать... И лишь сейчас, в котле, я вспоминаю, как изменились её глаза... Они стали такими уставшими и пустыми, из них ушла былая синева, сменившись на рутинную серость разочарования в замужестве со мной... Никак не выходит у меня из головы её взгляд, в котором она пыталась из последних сил зажечь искорку радости, при виде меня... А знаешь, что самое глупое?...

— ?...

— Я даже умер мордой в документах... Мне закололо сердце. Мимолётно, словно ужалила пчела. Последнее, что я почувствовал — это удар с глухим звуком. Глухим звуком моей пустой, пятидесителетней бошки, что свалилась на столешницу...

Мой отец тоже умер рано, тоже от сердца. А я даже ведь и не задумывался о том, что такое может коснуться и меня. Хоть я это и знал. Знал, и не напугался своего возраста, что приближался к отцовскому, не одумался, не отставил работу на второй план...

— Но...Ты ведь хотел только добра... Ты хотел, чтобы твоя семья ни в чём не нуждалась... — По-прежнему непонимающе говорил Астарион себе под нос

— Да. И я думал, что она не нуждается не в чём, оправдывал этим себя. Оправдывал, собственноручно отбирая у них самое важное: то, что не заменит никакая еда и одежда — себя. Отца и мужа, мальчиш... Моя долгожданная дочка видела своими ясными глазками только маму, мучая её вопросами про меня: где я, приду ли я сегодня, сходим ли мы вместе в парк, про который я ей наплёл в усталости... Астарион, она ведь у меня уже взрослая, чтобы запомнить меня, и понять, что папа уже не придёт...

Голос захудалого человека надломился. Слёзы уже не просто смачивали его ресницы, а потекли ручьями по морщинам, появившимся от голода и жары. Они выглядили словно капли ртути, так сильно схожие по цвету с сединой на его былых тёмно-русых волосах

Шет стоял чуть поодаль, держа руки за спиной, молча наблюдая словно с каким-то... Одобрением? Он не вмешивался. Не поправлял. Не подгонял. Его глаза, внимательные и мудрые, видели — мальчишка сейчас проходит через что-то важное. Через то, что не объяснить словами. Через то, что либо сломает, либо закалит навсегда.

—Я...Я ничем не могу помочь...Я... Орон... Орон, не плачь...! — Астарион, будучи не в силах удержать эмоции, подался вперед, и, немного разводя руки в стороны, начал пригибаться

— А НУ СТОЯТЬ, АСТАРИОН. — Гулким, хрипловатым басом вырвалось из груди Шета. — У тебя таких будет гора и куча поменьше, по каждому будешь плакать и кажого будешь обнимать?! Жалко, да, бесспорно. Но ты один. Твоя жизнь длинна и она ЗДЕСЬ. И она ЕДИНСТВЕННАЯ. Они свою жизнь потратили. ПОТРАТИЛИ а не прожили. Наша работа— наказывать. Ты не плохой и не хороший, друг мой. Ты в этом мире — нейтральный для них. Но как только ты позволишь себе склониться в ту или иную сторону — ты пропал Астарион, пропал, понимаешь? Мне тоже жаль его, я тоже не разделяю мнение небожителей в том, что он находится здесь. Но это НАША работа. А работу нужно выполнять. Не смей привязывать и привязываться самому, ТЫ не вытянешь этого.

Астарион вздрогнул. Он застыл в полусогнутом положении, после чего его глаза и уши опустились. Медленно разогнувшись, он надолго замолчал

— Астарион... Ты ведь уже неплохо начал выполнять наше дело: он довольно давно не сожалел и не лил слёз... Ты смог вывести его на это, — сбавив обороты, продолжил Шет.

— Я и руки на него не поднял...

— Можно поднимать руку, а можно разговаривать. Итог должен быть один — получить раскаяние грешника. Напомнить ему, вытащить всеми силами из него понимание собственных ошибок. Да, через боль, душевную или физическую. Но это не равно колотить его до потери сознания. Колотят лишь монстры, которые ходят здесь вместе с тобою по одной земле . Ты начал хорошо, продолжай.

— Это очень трудно, дядя Шет... Я думал будет легче...

— Трудно, верю, особенно тебе, с твоей мягкой душонкой. Но продолжай. Рано или поздно, Астари-

— Я знаю. — Нервно прервал его Тар

— Быстро. Вон крюк в ручке котла. Возьми, может попроще станет. Бегом, я тебе сказал. Ты можешь не быть моим напарником, но жизни я тебя научу. Ты должен знать, с чем столкнёшься. И уж поверь, я чувствую свою ответственность за твой первый шаг. Лучше со мной, чем с кем-либо другим, и ты это знаешь.

Астарион, всё так же молча и медленно, достал, признаться, для виду, гарпун, на котором красовался крюк. Это остриё было отполировано до блеска о многострадальные тела. Когда Тар окончательно вынул оружие из ручки котла —он почувствовал тяжесть. Непонятно, была ли она от того, что орудие металлическое... Или от чего-то другого, глубоко находящегося в душе демона. Пальцы чувствовали шероховатость: нагар и кровь всех тех, кто ощутил на себе жестокость этого сплава.

Попроще не стало.

Глаза Астариона медленно поднялись на грешника. Он видел в нём всё: боль, вину, отобранную любовь и утёкшую, собственноручно неуспевшей стать счастливой, жизнь. Сейчас его глаза мало отличались от тех, что были у мученника.

Они друг на друга смотрели,

Под звуки тяжелых оков.

Такого они не хотели:

Никто к тому не был готов.

Они друг на друга...Смотрели

Один видел тремор в юнце,

Другой видел то, как тускнели

Глаза на добрейшем лице.

В месте, где не было цели,

Он думать устал о конце.

В ушах его чаны кипели,

Шипя свою песнь о глупце.

Он был человеком обычным,

Работал лишь, больше других.

Однако, до жути, привычно

Забыл о семье, о родных.

Погиб на своей же работе:

Сердечко впустило удар...

И умер в рабочей заботе,

Растративши жизненный дар.

В аду тело в муках томится,

Не в офисе будучи впредь...

С семьёй не успевши проститься,

Он вынужден ЗДЕСЬ сожалеть.

Глаза у чертёнка блестели,

Глядя на тяжёлую смерть.

Они... Друг на друга смотрели.

Смотрели, стараясь терпеть.

Шет видел, как дрожит гарпун в руке мальчишки. Дрожит мелко и противно, даже при своём величии серьёзного оружия. Плохо. Очень плохо. С таким настроем не работают — с таким настроем калечат собственные души.

— Астарион. Посмотри на меня, снова. — Вновь заговорил он.

Тар поднял глаза. В них стояла такая мука, что демон на мгновение увидел в них отражение самого себя. Себя много-много лет назад, когда его собственный наставник впервые вложил ему в руку такой же крюк.

— Ты сейчас думаешь, что если ударишь — станешь чудовищем, — произнёс Шет, делая шаг ближе. — А если не ударишь — предашь меня, отца, Ханема, опозоришься на весь ад. Так вот — это неправда. Ты станешь чудовищем только если начнёшь получать от этого удовольствие. А ты его не получишь. Я вижу.

Он подошёл вплотную и накрыл своей широкой, мозолистой ладонью руку Астариона, что сжимала гарпун, останавливая при этом дрожь, успокаивая парня контактом:

— Ты не обязан бить сильно. Ты не обязан бить насмерть. Но ты обязан сделать так, чтобы он понял: наказание — реально. Боль — реальна. Ад — реален. Это его плата, дружок... Не твоя жестокость. Ты — только проводник к истине. Понимаешь?

Новый работник молчал. Но взгляд его медленно менялся. Из затравленного он становился сосредоточенным, внимательным и... С каждой секундой взрослее.

— Позволь мне...Самому... Я, вроде, собрался с мыслями...Я готов... — Прошептал он наконец.

Шет убрал руку, вновь отойдя в сторону.

Астарион повернулся к Орону. Грешник смотрел на него — всё так же устало, но без страха. Он словно понимал, что сейчас произойдёт, полностью это принимая.

— Прости меня, Орен...Я должен...

— Я знаю, мальчиш, — прозвучал спокойный ответ, и в его голосе не было ни упрёка, ни мольбы. — Делай, что должно. Я не в обиде.

Гарпун поднялся в руках с глухим, неловким замахом. Не сильно, не наотмашь. Крюк медленно впился в бок, от чего было больнее, чем если бы ударили с размаху. Орен дёрнулся и сжал зубы, издав сдавленный стон. Из раны лениво потекла кровь — густая, почти чёрная.

Астарион замер. Его лицо побледнело. Это сделал ОН. Он, который перживает от случайного наступания на соседский хвост. Что уж говорить о кровопускании, и без того измученной душе?

Руку, державшую гарпун, свело судорогой. Он смотрел на а то, как густая и тягучая, словно сироп, тёплая жидкость стекает по истощённому, болезненно-серого цвета телу, и по грязному, окровавленному уже на протяжении сотен лет, чугуну. Грудь Орена прерывисто трепыхалась от сбившегося дыхания, от чего смола ходила волнами, жадно, словно живой организм, сжирая свежую жидкость.

Внутри что-то надломилось.Что-то детское. Что-то, что ещё вчера верило: он сможет обойтись без этого. Без крови и криков. Без этой липкой, тошнотворной правды, которую вдалбливал ему отец. Но в то же время... Внутри что-то встало на место. Словно шестерёнка, давно болтавшаяся вхолостую, наконец вошла в паз со звонким щелчком.

— Вот так, — глухо произнёс Шет за спиной. — Теперь ты знаешь. Это не становится легче. Но становится... Правильно. Ты делаешь то, для чего рождён. Не больше и не меньше.

Астарион выдохнул. Он вытер остриё о край котла — медленно, тщательно, как это делают все в этом месте. Затем снова поднял глаза на Орена. Тот уже приходил в себя после боли, смотря мутным взглядом на своего мучителя, что годился ему в младшие сыновья.

Молодой демон ощутил тёплоту на своей руке — кровь не засохла, медленно сползаля вниз по металлу — к его пальцам и тылу ладони, аккуратно огибая костяшки пальцев и сухожилия. Он не мог заставить себя ни вытереть ее, ни замахнуться снова. Глаза уже видели её раньше : и на грешниках, и в принесённой отцом еде. Однако сейчас, от увиденного, к его телу подступило чувство тошноты.

Так вот какой ценой достаётся еда. Достаётся право жить.

— Ну же, — прохрипел Орен. — Давай. Я выдержу.

Астарион вздрогнул и поднял глаза. Грешник смотрел на него. Спокойно, почти ласково. В его взгляде не было ни ужаса, ни осуждения — только усталое, какое-то отеческое терпение. Словно ему было жаль не себя, а молодого чертенка с крюком в дрожащих пальцах, что стоял напротив. Его жизнь закончится здесь, а этому ребёнку придётся держать этот металл ещё очень долгое время, каждый день смотря на подобных Орену. И хороших. И плохих.

И от этой доброты... Астариону становилось только хуже.

— Ты чего замер, мальчиш? — Орен попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, перекошенной болью. — Работай. Я готов. Я... Я заслужил. Ты же знаешь.

— Ты не заслужил.— Выдохнул Астарион, удерживая тон более-менее нейтральным.

— Господу лучше знать... Где в его испытаниях я пошёл неправильной дорогой...

Астарион зажмурился, пытаясь развернуть свои мысли, заглушить боль и жалость. Перед глазами встали ложе, каменный уступ, и Ала. Ее глаза — зеленые, как малахит. Ее очаровательные, чуткие уши, что были всегда чуть развернутые в его сторону.

И... Ее голос: «Я давно не ела». Он вспомнил, как она приняла от него те жалкие кости — и как он был счастлив в тот момент. Счастлив, потому что мог дать ей хоть что-то, а не потому что она обратила своё внимание на него, приняв пищу.

А что он может дать ей сейчас? Пустые руки? Позор папенькиного-сынка в свои-то годы? Он побещал не только ей, но и себе — рвать зубами.

Отец был прав. Ханем был прав. Шет был прав. Все они, каждый по-своему, твердили одно и то же: этот мир не прощает слабости. Этот мир требует работы. Грязной, кровавой, выворачивающей душу наизнанку. Но — работы. Потому что если ты не работаешь — ты не ешь. И те, кого ты любишь, не едят тоже.

Хотябы ради них — он должен.

Должен.

Астарион открыл глаза. Сейчас, уже смешная вера в лёгкость первого рабочего дня, медленно, почти беззвучно, умирала. Он чувствовал, как она уходит, словно тёплая вода скозь пальцы. Если бы на данный момент, это, к сожалению, не была кровь. Но на ее месте вырастало что-то другое. Холодное, твердое, безжалостное. Так ужасно по сути, но так хорошо для жизни в этом мире.

"Прости." — Прошептал он. И размахнулся вновь.

На этот раз удар вышел сильнее. Крюк вошел глубоко — под ребра, туда, где у человека печень. Орен дёрнулся, захрипел. Из его горла вырвался сдавленный, булькающий стон. Кровь хлынула гуще — уже не тёмной ленивой дорожкой, а струйкой алого цвета, внутри которой виднелись коричневато-оранжевые разводы — желчь.

Астарион смотрел, не отворачиваясь. Он заставлял себя смотреть. На то, как дергаются мышцы под рассеченной кожей. На то, как у мученника дрожит нижняя челюсть от боли, пытаясь сдержать крик. На то, как ещё сильнее белеют костяшки и кончики его пальцев, которые безнадёжно сжимали край котла.

— Хорошо... — выдохнул Орен сквозь стиснутые зубы. — Хорошо, мальчиш... Не останавливайся... Я знаю, что ты можешь...

— Замолчи.— В полный голос попросил Астарион, и голос его дрогнул от этого. — Пожалуйста... Не говори со мной так.

— А как мне... С тобой говорить? — Орен поднял голову. Ты же... Ты же не злой, мальчиш. Ты просто... делаешь свою работу. Я понимаю. Я правда понимаю...

Это был зацикленный на одной мысли бред, кроме которго мужчина уже ничего не мог произнести. Каждое его слово било больнее, чем что-либо. Потому что Астарион ждал ненависти, проклятий, воплей, угроз. Он был готов к тому, что его будут называть чудовищем — и, возможно, тогда стало бы легче. Тогда он мог бы разозлиться в ответ. Мог бы ударить по-настоящему.

"Она быстро и молча умерла." — Слова отца, которые почему-то всплыли в молодой голове.

Смирение. Вот что Тар видел перед собой, и чувствовал сам. То самое, страшное, невозможное смирение перед тем, что нельзя изменить.

Астарион снова замахнулся. На этот раз он не думал. Он просто позволил телу двигаться. Замах — короткий, хлесткий, без лишней амплитуды. Удар — точный, под углом, чтобы крюк не застрял в кости. Небольшой проворот, и рывок назад, чтобы вырвать кусок плоти.

И вот тут-то...Орен закричал.

Это был страшный звук: сдавленный, хриплый, словно из него вырывали жизнь по кускам. Кровь брызнула Астариону на руки, но уже выше. Настолько, что медленно потекла застывающими каплями по груди, осела но подбородке. Горячая. Густая. Пахнущая железом и солью, со знакомым с детства металлически-сладковатым привкусом.

Именно сейчас он понимал каждого демона, не говоря уже о своём отце. Не умом, а телом. Не мыслью, а инстинктом. Это было не удовольствие. Не наслаждение. Это была работа: тяжелая, грязная, необходимая. Работа, которую кто-то должен выполнять.

И если не он — то кто?

Шет стоял поодаль, скрестив руки за спиной. Лишь стоящим сзади, было видно как он переминает свои ладони и нерно покачивает кисточкой хвоста. Он просто смотрел — с той особой, горькой нежностью и переживанием, с какой мастер смотрит на ученика, впервые берущего в руки инструмент. Он видел, как дрожали плечи Астариона. Видел, как он боролся с собой перед каждым замахом. Видел, как после каждого удара в его глазах что-то умирало — и что-то рождалось заново.

"Бедный мальчишка..." — Думал Шет. — "Ты не заслужил этого. Никто из нас не заслужил."

Но вслух он не сказал ничего. Потому что знал: слова сейчас не помогут. Они сделают лишь хуже, вскрыв то, что только-только начало рубцеваться.

Он помнил свой первый раз. Свой первый удар. Свой первый крик, сорвавшийся с чужих губ. Он помнил, как долго его тошнило потом от еды. Но он пережил. И его ученик переживет, ведь иначе — нельзя.

— Ты... — Орен закашлялся, выплевывая кровь, — Ты не думай... Что я держу на тебя зло... Ты ведь... ты ведь просто...

— Просто что? — Он остановился, тяжело дыша. Руки его уже перестали так явно дрожать в покое, лишь переодически входя в тремор от сжимания оружия или при замахивании.— Я просто что, Орен? Скажи мне. Что я?

— Ты просто... — Губы грешника дрогнули в слабой, едва заметной улыбке, — У тебя глаза... Как у моей Стеши... Когда она хотела сделать для нас что-то хорошее, но не знала как... Ты делаешь это не только из-за того, что так нужно... Ты заставляешь себя, думая о ком-то... — Говорил он свистящим от хрипа голосом.

Астарион замер. Сердце — то, чего у демонов нет, сейчас разрывалось в груди. Стиснув зубы, и тряхнув рогатой головой, он ударил снова, издав сдавленный звук ломающего отчаяния от отсутствия выбора.

Он бил уже не думая, не считая, не чувствуя. Просто делал то, что должен. То, что было его работой. Плоть рвалась под крюком, открывая белые ребра и темные, пульсирующие внутренности, в которых можно было различить травмированнын лёгкие, что вспенивали кровь со звуком, чем-то похожим на хрустящий снег. Смола шипела и плевалась горячими каплями, принимая в себя то, что еще недавно было частью живого человека.

Орен уже не кричал. Только тихо, едва слышно стонал — на хрипящем выдохе, на присвистывающем вдохе. Его глаза остекленели, но он все еще был в сознании.

— Малой, хватит. На сегодня хватит... — Сказал Шет, делая шаги к нему. Он не говорил, что Астарион бьёт неопытно: по слишком важным местам, что сделает пребывание грешника в аду короче. А это не хорошо для работника. Но, демон, конечно же, не хотел расстраивать Тара: молодая, и без того неустойчивая психикой голова, много бы накрутила себе от этих слов.

Астарион стоял над котлом, тяжело дыша. Руки дрожали, почувствовав окончание этого кошмара. Гарпун выпал из ослабевших пальцев и со звенящим звуком ударился о каменный пол.

— Ты справился, — произнес он, уже привычно, и так по-тёплому, кладя руку на плечо. — Ты справился, Астарион. Теперь ты — настоящий работник. Молодец...

Парень молча вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав уже подсвернувшуюся, и от этого липковатую, кровь. Поморщившись от этого и скривив рот в полуотвращении, он поднял гарпун с пола, и вставил его на своё место — в ручку котла. Сейчас он не понимал, было ли это остриё его помощником... Или оно было врагом.

— Я закончил. Когда следующая смена?

— Завтра, — ответил он. — А пока... Иди. Тебе нужно отдохнуть.

Демон кивнул и наклонился к котлу, посмотрев Орену прямо в глаза. Неожиданно, он приложил руку на плечо мужчины. Молчаливо, однако, для того чтобы описать чувства парня слова были не нужны. Да и... Что сказать?

Орен поднял взгляд. Не в силах приложить свою ладонь на руку Тара, он лишь слабо кивнул. Когда мученник начал пытаться произнести звук, Астарион отстранился, и так же молча развернулся, скрываясь из виду обоих.

Он шел через толпу быстрой, но покачивающейся походкой — и демоны расступались перед ним. Они видели: этот мальчишка только что стал кем-то другим. Кем-то, кто имеет право идти с высоко поднятой головой. Кем-то, кто заработал это право кровью — своей и чужой.

Выбора не было.

Выбора не было никогда.

Он не пошёл к родным. Не мог. И уже не потому что отец был на него зол. Нет. А потому, что слишком сильно любил их, боясь принести им свою боль и чужую кровь, ещё не смытую, противно пахнущую солоноватым железом. Хотелось прийти домой очищенным. Или, хотя бы, чуть менее разбитым. Вернуться не глуповатым и пугливым мальчиком, а мужчиной, который принял свою ношу и готов нести её дальше, не только за себя, но и за других.

Он всё чаще мечтал о том, чтобы им гордились, а не жалели, привычно вздыхая о том, что тот испытывает с чем-то трудности... Снова.

Ноги сами понесли хиловатое, молодое тело далеко, прочь из донников — туда, где воздух становился горячее, а толпа редела. Он миновал среднюю часть, сам не замечая, как далеко забрёл. Лишь когда под ногами зачавкала горячая, спекшаяся порода, а жар стал обволакивать всё тело... Его глаза освободились от пелены, а в голове созрело понимание своего местонахождения.

Лавовое озеро.

Огромное, бескрайнее, оно простиралось перед ним, дыша жаром и светясь изнутри — неярко, приглушённо, словно угли в прогоревшем костре. Оранжевые прожилки змеились по чёрной корке, застывшей у берегов, которая тут же трескалась от любого неосторожного движения, обнажая жидкое, тягучее нутро под собой. Над поверхностью поднималось марево: горячий воздух дрожал и плавился, по-волшебному искажая очертания дальних стен.

Здесь, у озера, почти не было суеты, ведь для большинства демонов...Оно не представляло из себя чего-то интерессного в рутинной повседневности. Сюда редко приходили отдыхать, и, в основном, тут хоронили умерших от болезней. Вокруг царил только редкий звук потрескивания, равнодушный ко всему, но от этого...Почему-то странно успокаивающий, словно молчаливый свидетель и внимательный слушатель всех страданий этого мира.

Астарион медленно побрёл вдоль берега. Каждый шаг отдавался в теле валящей усталостью.

Когда-то, совсем ещё мелким чертёнком, отец приводил его сюда, чтобы просто показать это сокровенное место, полное величия и тихого восхищения.

"Здесь всё заканчивается, сынок. И здесь же — всё начинается. Лава забирает то, что отслужило, но она же и греет наш мир. Если ты будешь долго смотреть в самую середину... То, возможно, увидишь пульсацию. Как человеческое сердце. Как огонь в нашей груди. Твоей... И моей". Тогда он не понимал смысла этих слов, воспринимая их как очередную отцовскую мудрость или красивую историю, которую нужно просто принять на веру.

Вокруг всё же не было абсолютно пусто: в Аду слишком много живности, которая имея тут более низкую плотность, всё равно шумно работала.

И тогда, Астарион шагнул в горячую жидкость. Приятно, хоть и слегка поджигает. Вдали виднелись голые скалы, где, как ему подсказывало "сердце" была необходимая пустота. Впервые в своей жизни Тар захотел полнейшего одиночества, понятия которого в преисподне просто не существует. Но почему-то, он был уверен, что преодолев расстояние по озеру, он найдет желанное.

Шаг. Лава скрыла голени, облизывая костлявые колени Астариона. Ещё пару шагов. Ступни провалились в яму, от чего этот горячий студень медленно принял парня по самые рёбра. От неожиданности он расставил руки в стороны, развернув на субстанцию уши. Несколько секунд на обдумывание окончательного решения, и... Ещё шаг, от которого уже медленно скрыло грудь а затем и шею. Лава плевалась мелкими каплями на щёки и скулы. Жар. Такой, что уже очень близок к границе с болью. Однако, по-удивительному целебен, словно выжигающий изнутри всё, что может тяготить.

Чертёнок просто плыл, лишь переодически осматриваясь вокруг и направляя своё тело по выбранной траектории. Сегодня был первый раз, когда он плавал. Лава плотная, наверное, это неплохое начало. Для демона.

Взгляд упал на место, где, казалось бы, были лишь камни. Но именно оно и превлекло большее внимание. Подобравшись ближе, ноги опёрлись на каменистое дно и пошагали вперёд, нащупывая и цепляясь пальцами за наваленные друг на друга камни, скрытые под горячей, иногда лениво булькающий гладью. Тело медленно вышло из вязкой жидкости, которая нехотя начала стекать по коже.

За одним из больших валунов, там, где край озера делал небольшой изгиб, прятался крохотный закуток. Маленькая каменная площадка, нависавшая прямо над раскалённым, жидким горизонтом. Укромное место, что было скрыто от миллионов пар глаз. Он нашел его.

С трудом от усталости в теле и душе, он забрался, сев на край. Немного помолчав, Тар свесил ноги, мягко опустив ступни в уже знакомую жидкость, к температуре и состоянию которой демон успел привыкнуть.

Она ласково обняла их, по-ненавязчивому игриво облизывая щиколотки. Тепло и успокаивающе, почти как прикосновение родных рук отца, и приятное пошоркивание ладони Ханема о плечо. Демону такой жар был не страшен — он был частью его природы, частью его сути. Сейчас, всё, что случилось сегодня, можно было отпустить. Озеро будто еле слышно шептало ему: "Я принимаю всё. Я принимаю тебя. Ты — не один»".

Астарион поднял глаза к сводам пещеры. Отсюда не было видно ни Люцифера, ни ложа, ни родных донников. Только лава и шевелящаяся от марева каменная стена. Только он — и его "сердце", которое, перестав чувствовать чужое присутствие, снова начало учащённо биться где-то у самого горла.

И мысли. Мысли, которые он так пытался сначала отогнать от себя, а потом просто донести их до определённого момента. Сейчас этот момент и настал. Поэтому они потекли из его головы свободно, бурным потоком.

Он думал об Орене. Не о том, как входил в его плоть крюк, и даже не о том, как текла страдальческая кровь. А о том, как Орен улыбался ему. Ему. Своему мучителю. Как ласково, и почти по-отечески называл его «мальчиш».

"Ты не злой. Ты просто делаешь свою работу" — эти слова должны были бы утешать, служить оправданием. Но они жгли какой то ядовитой, болезненной благодарностью. Той самой, которую испытываешь, когда кто-то видит в тебе лучшее — даже когда ты сам не можешь его разглядеть.

И ещё они рождали вопрос. Самый сложный и самый глубокий, который только может задать себе живая душа: а что есть добро и что есть зло, если один и тот же поступок может быть и мукой, и милосердием? Если один и тот же человек может быть и палачом, и утешителем? Если граница между светом и тьмой проходит не между мирами, а внутри каждого сердца?

Орен был израненный, истерзанный, но живой. Его душа ещё держалась в изувеченном теле, которому предстояло страдать завтра, и послезавтра, и ещё много дней, пока назначенный срок не выйдет. Астарион не убил его. Но от этого почему-то не становилось легче. Напротив — осознание того, что этот добрейший человек снова будет невиновно страдать, а Астарион снова возьмёт на себя ответственность за это, обрушивалось на него всей своей неподъёмной тяжестью.

Но где-то, глубоко-глубоко, под ней, теплилась крохотная, ещё не осознанная искорка: радость, что Орен жив. Что он выдержал эту тонкую грань между жизнью и смертью и у него есть ещё один день. Ещё одна возможность вдохнуть, даже если воздух Ада обжигает лёгкие. А у Тара есть ещё один день чтобы осознать своё место в жизни, пусть даже это осознание сейчас приходит труднее, чем ему представлялось.

Он думал об отце — и впервые за долгое время не с обидой, не с горечью, а с тихой, щемящей нежностью. О том, как Афзал ходит на смену, как возвращается с пустыми, уставшими глазами, как молча гладит его по голове, пока думает, что сын спит. Как корит себя за то, что не принёс сегодня еды. Сколько таких Оренов прошло через его руки? Скольких он выслушал, и скольких после этого не смог забыть? Скольких уносил с собой в свои короткие, беспокойные сны, где, даже там, снова и снова пускал кровь и сеял страдания?

Теперь Астарион знал. Знал цену каждому куску мяса на их столе. Знал цену каждому спокойному вечеру, когда отец просто сидел рядом и молчал, глядя в одну точку, погружаясь в свои глубокие толи мысли, толи воспоминания. Это не было холодностью или вредной несговорчивостью на фоне плохого настроения. Это была любовь — такая огромная, что не умещалась в словах, такая глубокая, что могла существовать только в родительской немоте. Потому что есть вещи, которые невозможно высказать вслух — они становятся только меньше от этого. И самая большая из них — это то, как отец любит сына.

Он думал о Ханеме — и губы сами собой тронула слабая, едва заметная улыбка. О том, как этот большой, неуклюжий, вечно сонный и шутящий демон ни разу не повысил на него голос. О том, как он прикрывал его вылазки к ложу, хотя сам не одобрял их. О том, как он учил его — не словами, а поступками. Своим терпением. Своей неизменной, молчаливой или юморной поддержкой. Ханем ведь тоже работал. Тоже мучил. Тоже носил в себе эту тяжесть — и ни разу не показал её. Но, при этом, всегда показывал широкую, зубастую, родную улыбку.

"Держи в себе хоть немного нелюбви, чтобы выжить" — так он сказал однажды. Тогда Астарион воспринял эти слова как что-то замудрённое, сказанное с целью успокоить. Теперь-то, будучи здесь, он понял.

Нелюбовь — это не жестокость, не закрытое сердце. Это стена, которую ты строишь вокруг своей души не для того, чтобы не впускать других, а для того, чтобы сохранить себя для тех, кого любишь. Чтобы не растратить всю нежность на чужих, а принести её домой — туда, где ждут.

Как же у них получается держаться? Если у них выходит, то и у него, должно получиться, да?

Он думал об Але.

Её лицо всплыло перед глазами — ярко, отчётливо, до мельчайших деталей. Её зелёные, как малахит, глаза, в которых он увидел всё, что есть в этом мире. А может быть, и в других мирах, которых он не видел никогда. Её привычка наклонять голову набок, когда она слушает — так, словно весь ад замирает в затишье, и остаётся только этот миг, где они проводят, пусть и короткое, но время. Вместе.

Её голос — чуть насмешливый, однако под видом лёгкого презрения... Такой ласковый и добрый, что от одного воспоминания о нём внутри разливалось тепло.

Однажды, этот голос стал впервые уязвимым :

"Я давно не ела". Страшный звук, до сих пор отдающийся эхом в ушах.

Тогда он принёс ей жалкие кости — и чувствовал себя героем. Теперь он знал: настоящая любовь — это не подачки жалких, хоть и драгоценных крошек. Настоящая любовь — это когда ты готов каждый день идти туда, откуда каждую секунду хочешь убежать. Но ты остаёшься. Ради кого-то. Когда ты готов пачкать руки в крови, чтобы любимые руки оставались чистыми. Когда ты принимаешь на себя тьму, чтобы те, кого ты любишь, могли видеть свет.

"Я вырву зубами своё право" — он сказал это тогда, не особо подумав о смысле. Сказал с целью, чтобы показать ей: я приду к тебе снова, я добьюсь этого любой ценой.

Сейчас он начал думать глубже: это буквальная, страшная, правда его жизни. Каждый кусок мяса, который он принесёт ей, будет вырван из чьей-то плоти. Каждый взгляд, которым она его одарит, будет оплачен чьей-то болью.

Но разве не в этом суть любви — принимать дар, зная его цену? Разве не в этом суть долга — делать то, что должно, даже если это разрывает тебя изнутри?

И тогда его накрыло. Но не той слепой, животной истерикой, что бывает от ужаса. А чем-то иным — глубоким, тихим, страдальческим.

Слёзы не хлынули потоком. Просто потекли одна за другой, горячие и крупные, переодически сопровождаясь истошным, болезненным подвыванием. Они катились по щекам и подбородку, собираясь в большую каплю, которая падала в лаву, исчезая в ней бесследно. А озеро... Принимало это как подношение дорогим подарком, тихо шипя от контакта с плодами молодой печали.

Астарион совсем не вытирал их, позволяя им течь и чувствуя, как с каждой слезинкой из него уходит что-то. Боль оставалась, но меняла свою природу. Из острой, жалящей, раздирающей она становилась тихой, глубокой, почти умиротворённой. Как старая рана, которая больше не кровоточит, но всегда напоминает о себе переодическим дискомфортом.

Он плакал об Орене, о его жене, маленькой дочери Элли, которая в свои восемь лет уже научилась ждать и не дожидаться. О том, что этот человек — просто ошибся, но лишь потому, что жизнь наверху не может быть иной: там нужные паршивые бумажки. Бумажки, которые часто называют придумкой ада. Наглая, грязная ложь. Орен лишь слишком придал значение им, но с целью добра для своей семьи, а не из жадности.

Он плакал об отце. О том, сколько тот вынес молча. О том, сколько раз возвращался домой с камнем на душе и улыбался сыну через силу. О том, что только теперь, простояв с гарпуном в дрожащих окровавленных руках, он по-настоящему понял, через что проходил Афзал каждый день в одиночку, при этом лишившись любимых женских рук, так недостающих для успокоения.

Он плакал о себе. О том глупом, наивном мальчишке, который ещё вчера верил, что можно легко прожить жизнь, быстро влившись во все адские дела. Который доставлял столько проблем и без того загруженному, любимому папе.

"Прости меня, маленький Тарёночек" — думал он, — "Прости, что я отнял у тебя веру в лёгкое начало. Но так надо. Так надо, чтобы ты вырос умом.Ты не чудовище, и никогда им не станешь. Но если ты не начнёшь, пусть даже через страдания, привыкать к своей новой жизни...Ты погаснешь. Можно остаться чистым в мире, построенном на крови. Но только в том случае, если ты будешь твёрдо стоять на ногах, а не качаться на них, прогибаясь и очерствевая от его законов".

А потом он задумался о том, что сказал Шет: "От этого не становится легче. Но становится правильно".

Сейчас у него был момент и время понять, что такое «правильно». Это не значит «хорошо». Не значит «приятно». Не значит «справедливо» в том смысле, в каком обычно понимают справедливость. Правильно — это когда ты делаешь то, что должен, даже если каждая клеточка твоего тела кричит: "Остановись!".

Правильно — это когда ты принимаешь мир таким, какой он есть, не закрывая глаз на его уродство, но и не позволяя этому уродству поглотить тебя целиком. Правильно — это когда ты помнишь о свете даже в кромешной тьме.

Есть ли добро и зло? Есть ли вообще смысл в этих словах здесь, в аду, где каждый день — это боль, а каждая трапеза — чья-то смерть? Наверное, есть. Наверное, добро — это не отсутствие зла, а способность оставаться собой посреди него. Как Орена — который нашёл силы утешать своего палача. Как отец — который каждый день ходит на работу, похожую на казнь, и возвращается, чтобы накормить сына и угостить друга. Как Ханем — который прячет свою нежность за шутками, а усталость за сном, но никогда, ни разу не отказал в помощи, тихо охраняя Астариона. Как Шет. Чужой, но такой понимающий и небезразличный к трудностям своего подменщика.

Добро — это не действие. Добро — это выбор. Выбор, который ты делаешь каждую секунду.

И зло — это тоже выбор. Выбор отвернуться. Выбор начать получать удовольствие от чужой боли. Этого выбора Астарион не сделает — он знал это абсолютно твёрдо.

Он поднял руку и долго смотрел на неё. Кровь под когтями растрескалась, отходя мелкими, разлетающимися чешуйками. Но он всё ещё чувствовал её так, будто она была свежей. В памяти. В душе. В том самом месте, где у демонов нет "сердца" , но где есть его ничуть не худшая альтернатива. И она никуда не денется. Она может лишь измениться, что во власти рук ее хозяина : делать внутренний огонь по-доброму теплым, или, по-жестокому испепеляющим.

Просидев так около четырёх часов, он со вздохом вытащил ноги из огненной глади. Капли лавы стекли с кожи, не оставляя следов. Они были лишь в виде белых после слёз дорожек на его глазах, щеках и подбородке. Немного щипало. А иногда — зудило нос, шелушась с кожи солоноватыми крошками. Не особо мешало, в силу его состояния на данным момент.

Бросив последний взгляд на местность, в моменте своего подъема... Он замер. Да. Отец как всегда прав, сразу, или сильно позже. Озеро действительно пульсировало из своих глубин. Укромное место, найденное Астарионом оказалось лучшей смотровой площадкой. Скорее всего, это был источник той самой лавы, скрытый на дне. Но... Парень искренне верил сейчас в то, что это сердце.

"Я смотрел на протяжении столького времени на свои ноги. А всего-то стоило поднять глаза выше и присмотреться внимательнее, чтобы увидеть большее. Ты был прав, пап" — думал Астарион, грея взгляд этой могущественной красотой. На лице растянулась улыбка, от которой слёзные дорожки потрескались ещё сильнее.

Наверное, так оно и в жизни: мы думаем что увидели всё, после чего, в отчаянии, не знаем какую дорогу выбрать. Да. Но мы смотрим лишь в пределах определённого кусочка, за которым, наверняка находится то, чем можно ещё долго любоваться.

Юноша постоял так ещё какое-то время, после чего спокойно подошел к своему "причалу". Снова опустившись в горячую жидкость, он поплыл. Но уже не в панике спрятаться, а в каком-то глубоком умиротворении— туда, где в темноте угадывались очертания донников. Туда, где его ждали. Он не знал, что скажет отцу. Не знал, что скажет Ханему. Пока он планировал ещё немного повременить со встречей. Но он чувствовал то, что похоже, справился, выдержав свой первый день, пускай с большим трудом. И завтра он снова пойдёт к котлу, вероятно, пережив почти такие же эмоции.

Почти? Значит, будет легче? То, что будет завтра — проблемы завтрашнего дня.

Вот она, рождающаяся философия: не бери на себя больше, если это того не требует.