Протокол VALORANT: за кулисами миссий (джен)

Кофе был горьким и обжигающим, как воспоминание о её кошмарах. Фейд сделала ещё один глоток, чувствуя, как напиток смешивается с усталостью, превращаясь в липкую, нервную, но фальшивую бодрость. Спать было нельзя. Заснёшь — и он будет там. Опять. Мысль о сне вызывала тошнотворный всплеск адреналина. И в этом вихре отчаяния её сознание, словно якорь, зацепилось за недавний разговор.

Дедлок. Норвежка с холодными глазами и стальными нервами. Она не предлагала сочувствия или травяных отваров. Она сказала нечто иное:

«Если тебе нужна подпитка для твоего Кошмара... у меня есть страхи. Чистые, структурированные. Как оборонный протокол. Можешь взять их».

Тогда Фейд лишь мрачно усмехнулась и отвернулась, закатив глаза. Но сейчас, на четвертой кружке кофе, эта идея уже не казалась такой безумной. Собравшись с мыслями, девушка решительно направилась к выходу из Штаба.

Хазал вышла на свежий воздух, и по звуку выстрелов поняла, что стоит проверить тренировочную площадку. Картина, которая предстала её глазам, была настолько чужеродной её внутреннему состоянию, что на мгновение она забыла, зачем пришла.

Дедлок, обычно стойкая и непоколебимая, стояла на колене, снимая с Бегуна остатки светящейся тренировочной сети. Гекко сидел рядом, поощряюще похлопывая Тыдыща по голове. Чуть поодаль, на каменном парапете свернувшись калачиком дремала синенькая Клякса.

— Вот и всё, отлично, — голос Дедлок звучал неожиданно мягко, без привычной стальной брони. — Видишь? Нужно двигаться не против силы, а вдоль неё. Ты справился.

Бегун, наконец освободившись, радостно буркнул и прыгнул к ноге Гекко.

— Слышишь? Тётя Дедлок говорит, ты молодец! — парень довольно потрепал питомца по голове, и Дедлок — Фейд не поверила своим глазам — тихо рассмеялась.

— Я не «тётя», — поправила она его, но в её тоне не было ни капли раздражения. — Но да, Бегун молодец. А теперь пусть Тыдыщ еще раз попробует. И помни — скорость не главное, — обратилась она к монстру.

Фейд наблюдала за этим, стоя в тени арки. Её лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё сжималось от странного, непонятного чувства. Эта сцена — поддержка, командная работа, смех над неуклюжими попытками монстрика — была для неё такой же чуждой, как и понимание Кошмара было чуждо им. Она не испытывала умиления; она анализировала это, как учёный изучает незнакомый вид. Как можно так легко смеяться, когда мир полон теней, готовых поглотить тебя изнутри? Для неё подобные эмоции были роскошью, давно утраченной привилегией.

— Дедлок, — произнесла она, и её хриплый от усталости голос прозвучал грубее, чем она ожидала.

Смех замер. Дедлок выпрямилась, и её лицо вновь обрело привычную сдержанную маску, но в глазах ещё оставался отсвет недавней теплоты. Гекко помахал Фейд рукой, но, увидев её напряжённую позу, просто взял Бегуна на руки и отошёл в сторону, давая им поговорить.

— Фейд, — кивнула Иселин. — Что-то случилось?

— Я пришла за твоим предложением, — прямо сказала Хазал, не в силах поддерживать светские беседы. Вид их простого человеческого счастья лишь острее напоминал ей о её собственной проклятой природе.

Норвежка медленно повернулась, отложив устройство генерации сетей. Её взгляд был оценивающим, но без осуждения.

— Передумала? — просто спросила она.

— Скорее, исчерпала другие варианты.

Дедлок кивнула и сделала знак Гекко дать им пространство. Тот с пониманием отозвал своих существ и отошел к дальнему краю стрельбища.

— Хорошо, — Иселин кивнула, её выражение лица стало сосредоточенным, как перед выполнением боевой задачи. — Но как это работает? Я не понимаю механизма. Как именно... «скормить» ему свой страх? Нужно ли мне его визуализировать? Проговаривать?

Фейд на мгновение закрыла глаза, собираясь с мыслями. Объяснять тонкости своей связи с Кошмаром всегда было мучительно.

— Не усложняй, — прохрипела она. — Не нужно слов. И не пытайся ничего представлять специально. Страх уже в тебе. Он уже структурирован. Просто... дай мне доступ. Протяни руку ладонью вверх и закрой глаза. Твоя задача — не думать, не контролировать. Просто позволить. Остальное... я сделаю сама.

Дедлок молча кивнула, принимая инструкции. Она повернулась к Фейд и, без тени сомнения, подняла правую руку, обнажив запястье. Её глаза закрылись, но по легкому напряжению в мышцах лица было видно, как трудно ей дается эта добровольная утрата контроля. Она протянула руку, не касаясь, просто предлагая контакт. Фейд почувствовала, как воздух вокруг сгустился. Девушка коснулась пальцами запястья Иселин, и её сознание погрузилось не в знакомый хаотичный водоворот образов, а в холодную, методичную последовательность.

Взрыв. Не тот, что видишь в бою, а тот, что слышишь в наушнике, когда обрывается связь с напарником. Тишина в эфире, которую уже ничем не заполнить. Белый лист оперативной карты, где метка напарника гаснет навсегда. Осколки её собственных звуковых барьеров, летящие в лицо, неспособные остановить пулю, идущую в кого-то другого. Давящее чувство долга, которое не выполнить. Чёткое, без пафоса, осознание: «Я ошиблась. Они мертвы из-за меня».

Это не был животный ужас. Это был страх, отлитый в форму, выверенный и отточенный, как боевой протокол. Идеальная, стерильная приманка.

Фейд отпустила её руку, сделав резкий вдох. В её уставшем сознании зашевелился Кошмар, привлеченный этим новым, незнакомым «ароматом» страдания. Он был слишком... правильным. Слишком человечным, чтобы проигнорировать.

— Должно сработать, — хрипло выдохнула она. Впервые за долгие часы в её голосе прозвучала не надежда, а уверенность тактика, нашедшего слабость врага.

Фейд прислушалась к собственным ощущениям и связи с Кошмаром. И... что-то изменилось. Давление на виски, та невыносимая тяжесть, что копилась сутками, — не исчезла, но отступила на шаг. Внутри неё, в том пространстве, где вечно кружил требующий пищи её личный Кошмар, наступила странная, зыбкая тишина.

Страх, вырванный у агентов Омеги в бою, был для Кошмара привычным пиршеством — сытным, острым, пропитанным адреналином, болью и порохом. Это было его любимое блюдо, знакомое и предсказуемое в своей насыщенности.

А это... это было иначе. Страх Дедлок не был вырван. Он был поднесён на серебряном блюде, очищенный от примесей паники, отфильтрованный через дисциплину и волю. Он не врывался в сознание Кошмара вихрем, а вплетался тонкими, сложными нитями. Это был не сытный обед, а утончённый десерт с непривычным, многослойным вкусом — в нём чувствовалась не дикая мощь, а холодная, структурная глубина, которую хотелось изучать и смаковать.

Кошмар не ушёл, но отвлёкся. Увлечённо, с хищным любопытством он обнюхивал новый, незнакомый «аромат» — стерильный, выверенный страх Дедлок, похожий на отравленную, но идеальную приманку. Это было не исцеление, а передышка. Та самая, в отчаянной нехватке которой находилась Фейд. Голова стала чуть менее тяжёлой, а оголённые нервы притупились, словно их наконец присыпали обезболивающим.

Она не сказала «спасибо». Это был не тот случай. Но её кивок в сторону Дедлок был красноречивее любых слов. В этом кивке и выбранной немой формулировке было больше искреннего признания, чем в дюжине пафосных благодарностей. Дедлок ответила тем же — сдержанным, понимающим кивком. В этом не было обиды; они обе понимали язык действий, а не слов.

Эту тихую сцену понимания нарушил Гекко. Он подошёл ближе, его обычная беззаботность сменилась настороженным интересом.

— Эй, а... у меня тоже есть, наверное, чем поделиться, — он неуверенно потоптался на месте, гладя Бегуна по голове. — Не то чтобы это были крутые армейские страхи, как у Иселин, но иногда... — он замолчал, подбирая слова.

Хазал смотрела на него с лёгким недоумением. Мысли о том, что этот жизнерадостный парень может носить в себе что-то, достойное внимания Кошмара, казались нелепыми. Но отчаяние и усталость заставили её дать ему шанс.

— Покажи, — коротко сказала она, не ожидая ничего стоящего.

Гекко глубоко вздохнул и протянул руку. Фейд коснулась его пальцев, и на этот раз её сознание погрузилось в иной, но не менее острый кошмар.

Образы были яркими, шумными, полными движения, но сквозь них проступала гнетущая тоска. Бримстоун, склонившийся над картой. «Не в этот раз, Гекко. Задание требует тишины и точности. Твои... питомцы создают много шума». Джетт, Феникс, Неон и Клов, уже в полной боевой готовности, перебрасываются ожиданиями у телепорта. Они не смотрят на него. Феникс, проходя мимо, бросает через плечо: «Прости, чувак. В другой раз». И в его тоне нет злобы, лишь лёгкое, небрежное сожаление, от которого ещё больнее.

Кабинет Вайпер. Она холодным, безразличным взглядом смотрит на него поверх пробирок. «Твоя задача — калибровка тренировочных манекенов. Не отвлекай боевых агентов от их работы» — строго сказала она. Тон не предполагал никаких возражений.

И сквозь всё это — его существа. Но не весёлые и озорные, а тихие, грустные, прижимающиеся к нему, будто чувствуя свою ненужность. Страх был не в смерти или боли, а в мучительном, унизительном ощущении: «Я здесь лишний. Я не вписываюсь. Меня и моих друзей терпят, но не принимают».

Фейд отшатнулась, разрывая контакт. Это не был солдатский, взрослый страх, как у Дедлок. И он кардинально отличался от всего, что Кошмар поглощал раньше. Если страх Иселин был добровольной жертвой, но жёстко контролируемой, словно разоружённая мина, то то, что исходило от Гекко, было... сырым. Он не просто позволил заглянуть внутрь — он распахнул дверь, за которой не было никакой защиты. Не было ни стальной воли, ни дисциплины, ни попыток придать своим переживаниям «правильную» форму. Это был чистый, ничем не сдерживаемый поток уязвимости. И в этой полной, почти детской открытости заключалась его уникальная сила. Кошмар, привыкший вырывать эмоции когтями и зубами, вдруг получил их в дар, без намёка на сопротивление. Это была не атака и не оборона, а полное доверие. И этот вкус — вкус искренней, незащищённой души, добровольно отдающей свою боль, — был для тени Фейд новым, опьяняющим и невероятно насыщенным. Кошмар смаковал эту эмоциональную непосредственность, этот страх изгнания, который был так глубоко скрыт в весёлом добродушном парне.

Она снова посмотрела на Гекко. Его лицо было серьёзным, он избегал её взгляда, слегка смущённый тем, что только что обнажил.

— Ладно, я предупреждал, что это не что-то крутое, — неуверенно пробормотал Гекко, нервно проводя рукой по голове.

— Нет... — медленно проговорила Фейд, всё ещё ощущая эхо его тоски. — Это... интересно. Оно живёт глубоко. Ему понравилось.

Голова наконец-то стала по-настоящему легкой. Давление на виски отступило, а в мыслях лишь изредка пробегали отголоски сытости, как мурчание довольного кота.

Хазал снова не сказала «спасибо». Это слово застряло бы в горле, неуместное и чужое. Вместо этого очередной благодарный кивок, обращенный к Дедлок и Гекко, был красноречивее любых слов. В нём было признание, благодарность солдата, получившего столь необходимое подкрепление.

Она развернулась и молча пошла прочь, к жилому крылу. Впервые за двое суток её плечи не были напряжены до боли, а веки тяжелели не от изнеможения, а от накатывающей, почти что желанной дремоты. Это было временное затишье. Но в Протоколе, где каждая передышка на счету, даже затишья было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком. Воздух не давил, а обволакивал. И когда она наконец опустилась на подушку, её последней мыслью перед тем, как сознание погрузилось в долгожданную тьму, было не бегство, а странное, тактическое перемирие. Кошмар был сыт. И на какое-то время этого было достаточно.