Старые ноты (джен)

— Рад, что ты присутствуешь среди нас, милый Стефан, — равнодушно обронил император, когда принц Стефан закончил говорить и повернулся, чтобы увидеть какой-нибудь жест, позволяющий ему вновь занять своё место. — Слышал, мой маленький тёзка болен. Надеюсь, ничего серьёзного? Не слишком ли часто он болеет, не находишь?

В груди у Стефана вмиг похолодело. Впрочем, он взял себя в руки и постарался ничем не выдать своего ужаса и болезненной, обжигающей ярости, что последние одиннадцать лет была его верной спутницей.

— Я благодарен за ваше беспокойство обо мне и моём семействе, дорогой отец, — не чувствуя на самом деле ни капли благодарности, улыбнулся Стефан и низко поклонился человеку, которого в лицо всё ещё приходилось называть отцом.

Слава Создателю, что никто больше не продолжил этого разговора. Стефан сел на своё место — последние одиннадцать лет он занимал в Малом тайном совете кресло по левую руку от императора, хотя на это место гораздо больше прав имели двое старших братьев Стефана, которых в совет отчего-то даже не пытались звать, — и заседание продолжилось своим чередом.

Стефану хотелось поскорее покинуть Малый тайный совет. Хотелось выбежать, хлопнуть дверью, добежать до детской, где лежал в постели прихворавший Максимиан, хотелось стиснуть сына в объятиях и не отходить ни на шаг, чтобы не допустить беды, реальной или же воображаемой. Не меньше хотелось поскорее остаться в одиночестве и дать волю чувствам. Позволить выйти наружу всей накопленной за много лет ярости, боли... Впрочем, Стефан сейчас не мог себе позволить ни одной из этих маленьких слабостей.

От улыбки едва не сводило щёки.

А улыбаться Стефану приходилось чуть ли не постоянно, сколь бы ни сильным не становилось желание поскорее сдёрнуть со своего лица эту чёртову маску вежливости и спокойствия.

Улыбаться императору, сколь ни сильна была бы боль и ненависть в давно заледеневшем сердце. Улыбаться старшему брату, принцу Карлосу, каким бы безнадёжным идиотом Стефан его ни считал. Улыбаться фанатичной жене Карлоса, Анне, которой, право слово, проще было уже давным-давно убраться в какой-нибудь монастырь. Улыбаться ещё двоим старшим братьям и их не больно-то приветливым и весьма болезненным жёнам. Улыбаться собственной супруге, сколь бы постылой она ни становилась с каждым прожитым рядом мгновением. Улыбаться всем генералам до одного. Улыбаться всем сколько-нибудь значащим вельможам, улыбаться всем сплетницам фрейлинам, улыбаться гвардии. Даже слугам. Улыбаться доброжелательно, улыбаться ласково, но вместе с тем — не слишком открыто и вызывающе, и ни в коем случае не заискивающе. Улыбаться, улыбаться, улыбаться, улыбаться... Только бы никто не понял, что на самом деле происходит в его душе.

Какие тьма и холод там давным-давно царят.

Принца Стефана так или иначе раздражал каждый член Малого тайного совета, и Стефану, чтобы не позволить себе ненароком отпустить пару-тройку колкостей в адрес многоуважаемых и досточтимых вельмож, приходилось заставлять себя как можно более приветливо улыбаться каждому из этих людей. И чем неприятнее казался Стефану вельможа, тем более доброжелательно и ласково он старался ему улыбаться.

Стефан, признаться, и сам всегда был весьма обидчив, даже если и пытался скрыть сие душевное качество за непременной маской равнодушия и невозмутимости, и, чтобы не искушать судьбу более необходимого, на всякий случай предпочитал полагать всех советников императора не менее обидчивыми.

В конце концов, может быть, и можно было за семейным ужином позволить себе пару-тройку обидных острот в адрес братьев или даже, если того никто из посторонних не слышал — самого императора, по невыносимой насмешке злой судьбы приходившегося Стефану отцом, однако со стариками-вельможами, большинству из которых самое место было если не в семейных склепах, то хотя бы в глуши родовых поместий, принц Стефан старался поддерживать, если не получалось... дружить, хотя бы нечто вроде вооружённого нейтралитета.

Одна-другая неосторожная колкость запросто могла разрушить сей хрупкий мир и начать в Малом совете настоящую войну. А война — даже бескровная и незначительная — в Малом совете Стефану едва ли была сколько-нибудь нужна.

Особенно, если император, как последние лет десять (с тех пор как здоровье и, по скромному мнению Стефана, разум стали его несколько подводить) грозился, назначит в своём завещании именно его, Стефана, наследником престола в обход троих старших братьев⁽¹⁾. Конечно же — непременно под предлогом бездетности старших трёх принцев, а вовсе не из ненависти к младшему сыну, которого в одночасье могут возненавидеть сразу трое старших братьев.

На сердце Стефана сейчас было неспокойно и без скользких перспектив вскорости надеть корону и насмерть рассориться со старшими братьями, и оттого сегодняшний Малый тайный совет — вместе с никуда не исчезнувшей необходимостью спокойно и доброжелательно улыбаться постылым вельможам — показался ему большей пыткой, нежели обычно.

Восьмилетний Максимиан, сын Стефана, хворал уже четвёртый день. И пусть Стефан уверял себя, что Максимиан с младенчества часто простужался, и нынешняя хворь не что иное как очередная простуда, которая через пару дней благополучно закончится, перестать волноваться Стефан никак не мог. Тем более — не мог перестать теперь, когда император обратил на здоровье своего юного тёзки внимание.

Стефан усилием воли заставил себя задержаться после весьма утомительного заседания Малого совета и перемолвиться парой-тройкой бессмысленных фраз с герцогом Ноарским — тот был тот ещё лис и пройдоха, но ему, в отличие от многих советников, Стефан, пожалуй, отдавал должное. Уж кто-кто, а старик Ноарский бесполезным не был. И, признаться, Стефан в каком-то смысле надеялся на его расположение и поддержку, если император всё же сдержит свою угрозу.

Пришлось перемолвиться парой слов и с герцогом Райкронским, дальним родственником и отцом сразу пятерых великовозрастных девиц, которых то ли из-за сходства с отцом, то ли из-за перенесённой в юности оспы так и не получилось за кого-либо выдать замуж.

Герцога Райнкронского Стефан, в целом, легко мог вытерпеть и даже не испытывать особой неприязни. Даже если тот говорил о каких-то нотах для клавира, которые обещал дорогой супруге Стефана.

И только после этого, ещё раз поклонившись императору, одарив привычной лживой улыбкой всех и каждого из присутствующих, Стефан покинул ту часть дворца, что отводилась для официальных приёмов.

Возможно, стоило сначала прийти в себя. Отдохнуть после заседания Малого совета в одиночестве и в спасительной тишине своего кабинета, привести в порядок мысли и чувства... Наверное, после, прокручивая в голове случившееся в малой гостиной своей жены, Стефан бы посчитал, что стоило прежде немного перевести дух. Только вот после разговора на Малом совете увидеть сына захотелось невыносимо.

Стефан вошёл на ту часть покоев, что принадлежала его супруге, Марии, и почти сразу услышал мелодию, что лилась из малой гостиной. Должно быть, это Мария играла на так любимых ею клавикордах. Мелодия была, пожалуй, приятна, и Стефан на мгновение даже заслушался, сразу сообразив, что Мария едва ли села бы за клавикорды, если бы самочувствие Максимиана было столь плохим, чтобы вызывать опасения за его жизнь.

Должно быть, их с Марией сын был в полном порядке. Настолько, насколько только может быть в порядке ребёнок, находящийся под крылом у горячо любящей матери. Стефан с облегчением выдохнул и, прежде чем шагнуть вперёд, заставил себя ещё на мгновенье остановиться и принять вид... более спокойный.

Мелодия казалась смутно знакомой. Только вот Стефан никак не мог вспомнить, где именно её слышал. Впрочем, это, должно быть, было и не столь важно.

В любом случае, Мария всегда хорошо играла и всегда любила это делать. Стефан знал — она с большим удовольствием привечала у себя композиторов, и те порой дарили ей ноты, которые принцессе нравились, казалось, ни чуть ни меньше парчи или драгоценных камней, которыми баловал её свёкр-император.

Стефан вошёл в гостиную. Мария, как он и предполагал, расположилась за клавикордами на широком табурете. Рядом с ней, пристроившись у матери под боком, сидел Максимиан. Выглядел он, признаться, куда лучше, чем вчера. Кажется, всё действительно, обошлось, с облегчением подумал Стефан. То была обычная простуда — не такое уж редкое явление у детей возраста Максимиана.

Максимиан был закутан в тёплую материнскую шаль, прижимался к материнскому боку, слушал музыку, выходившую у неё из-под тонких пальцев, и казался вполне довольным жизнью. Стефан улыбнулся при виде него, и, наверное, впервые за сегодняшний день улыбка была искренней.

— Ваше высочество! — вскочила, увидев Стефана, одна из фрейлин Марии.

За ней вскочили и другие. Поднялся на ноги и Максимиан, с малых лет приученный вставать, когда к нему входили дед, дяди или родители. Мария повернула голову и отдёрнула руки от клавикордов. Стефан равнодушно улыбнулся фрейлинам и подошёл к жене и сыну, наклонился, чтобы поцеловать жене изящную руку.

Молча, как это часто бывало. Разговоры у них двоих отчего-то никогда не получались. Мария ответила ему молчаливой улыбкой и кивком — тоже равнодушными, каким был и его поцелуй.

Максимиан смотрел на отца настороженно и радостно одновременно, и это немного отрезвляло. Интересно, подумал Стефан чуть отстранённо — он сам когда-то смотрел на своего отца так же? Или же, может быть, на дядю Августа, на которого когда-то свалилось бремя воспитания маленького Стефана?

Стефан знал — хорошим отцом для Максимиана он никогда не был. Как не был, вероятно, хорошим отцом и для малютки Сесилии. Слишком редко баловал их обоих вниманием и теплом. Особенно Максимиана, на которого Стефану и смотреть-то порой было больно. Но видит Создатель — Стефан любил их обоих. Любил так сильно, как только умел.

— Я рад, что тебе лучше, дитя, — Стефан коротко поцеловал сына в лоб и смахнул тёмный локон с его лба. — Присаживайся скорее обратно.

Мальчик послушно сел обратно.

— Жара, кажется, нет, но не рановато ли принцу покидать постель? — поинтересовался Стефан у жены, и та обратила беспомощный взгляд к одной пожилой фрейлине.

Эти взгляды раздражали Стефана уже давно. Все одиннадцать лет их брака, если уж говорить честно. Иногда ему даже хотелось схватить Марию за плечи, встряхнуть со всей силы и закричать... Может быть, Мария что-то закричала бы ему в ответ? Может, отвесила бы пощёчину или заплакала бы, или сделала ещё что-нибудь... Может быть, тогда им обоим стало было легче, если бы он когда-нибудь сделал так? У Марии бы появилось больше поводов его ненавидеть, он смог бы увидеть в ней кого-то помимо идеальной жены по мнению собственного отца... Всем, должно быть, стало бы лучше.

Та пожилая фрейлина в старомодно строгом платье с обилием всевозможной вышивки и жёстким многослойным воротом когда-то служила Марии гувернанткой, припомнил Стефан, а теперь, кажется, осталась единственной, кто остался с Марией из её родной страны.

— Принцу Максимиану полезно чуть-чуть подвигаться, ваше высочество, — залопотала пожилая фрейлина. — Мы проследим, чтобы его не продуло!..

— Меня не продует! Меня так закутали, что я могу прямо сейчас идти гулять в саду! — тут же вскинулся Максимиан, видимо, опасаясь, что отец может заставить его вернуться обратно в постель. — Отец, посмотри лучше, какие ноты нам с мамой прислал дедушка!..

Стефан хмыкнул и покачал головой, подумав с нахлынувшей вдруг нежностью, что ему когда-то подобные вольности в общении с собственным отцом и не снились. А потом... Потом Стефан повернул голову и... увидел те ноты.

Ноты были, в общем-то, почти обычные. Простенькая сарабанда, аккуратно переписанная на разлинованные листы. Дело было в другом. Подпись. Дарственная надпись, сделанная такой знакомой рукой. От любящей матери Елизаветы её драгоценному первенцу Ричарду.

Их со Стефаном общему первенцу Ричарду.

Оказавшись в своём кабинете и заперев дверь, Стефан позволил себе опуститься на ковёр и закрыть лицо руками. Вечная воображаемая маска словно слетела с его лица. Стефан зажал рот руками, словно боясь, что наружу вырвется стон или вопль. Словно боясь, что кто-то сможет его услышать.

Что он сам сможет себя услышать.

Ноты упали на ковёр. Стефан только теперь заметил, что смял их, схватив с пюпитра клавикордов Марии. Должно быть, он напугал их — Марию и Максимиана. И фрейлин, на которых было, в общем-то, плевать....

Спохватившись, Стефан принялся осторожно разглаживать смятые листы. Не слишком-то помогало.

Со стены кабинета на Стефана неодобрительно смотрел далёкий предок — первый император в их проклятом роду. Быть может, самый достойный из всего их не больно-то благочестивого семейства, какие бы слухи там про него ни ходили при жизни (в основном, касавшиеся буйного нрава этого самого предка).

Портрет висел в кабинете давно, но, приходя в себя после эпизодов душевного неравновесия, Стефан всякий раз видел его словно впервые. И... это было так глупо и нелепо, но... Иногда Стефану казалось, что предок осуждал его. Считал сломленным и слабым. Лицемерным. Лживым. Стефан и сам считал себя таковым. Считал — за те вечные улыбки, за стиснутые зубы и показное спокойствие в те мгновенья, когда в груди всё кипело и бурлило.

— Не смей осуждать меня! — зло бросил Стефан далёкому предку, медленно поднимаясь с ковра и подходя к портрету ближе. — Не смей! Ты сам убил бы их всех в первый же день! Убил и правил бы пепелищем!

Портрет ожидаемо не ответил. Стефан вновь закрыл лицо руками, устыдившись внезапной вспышки ярости.

Иногда Стефану казалось, что он сходит с ума. Это ощущение преследовало его вот уже одиннадцать лет, когда что-то надорвалось, сломалось в его не больно-то праведной душе. Преследовало с тех пор как во время путешествия в один день погибла вся его семья — первая жена, Елизавета, и трое прекрасных маленьких мальчиков, по которым Стефан никак не мог перестать тосковать.

С тех пор, разговаривать по душам во всём дворце было решительно не с кем.

Марию Стефан полюбить так и не сумел. И разговоры с ней как-то... не складывались. А дети — Максимиан и маленькая Сесилия были слишком малы, чтобы всерьёз беседовать с ними по душам и на что-то надеяться.

Тогда-то в его кабинете и появился этот портрет давнего предка. И иногда Стефан отчего-то беседовал с ним. Стоило, наверное, радоваться тому, что предок с портрета Стефану всё же не отвечал. Иначе — впору было бы всерьёз беспокоиться за собственное душевное здоровье.

Какая-то бешеная усталость навалилась вдруг на Стефана. Она едва не валила его с ног. Впрочем, мог ли принц позволить себе эту усталость?.. Чтобы как-то отвлечься он, словно впервые, разглядывал портрет. Разглядывал кажущиеся почти реальными тёмные доспехи, накинутый поверх плеч алый, отороченный мехом, плащ, почти юное лицо — очень похожее на то, что было написано на более поздних портретах, где у далёкого предка в волосах уже была седина, но всё же ещё совсем молодое. Тут он был, должно быть, даже младше Стефана.

— Я так сильно его ненавижу, — почти шёпотом признался принц далёкому предку. — Мне кажется, что он убьёт моего младшего сына как... уже убивал...

На мгновенье Стефану показалось, что голубые глаза далёкого предка глядели на него даже... с пониманием?.. С каким-то своеобразным сочувствием.

Вырвавшиеся слова вдруг надорвали, надрезали давнюю гноящуюся душевную рану. Стефан не знал наверняка, кто был виноват в гибели его первой жены и трёх сыновей. Не мог знать — тогда всё случилось слишком быстро, и он был не в том состоянии, чтобы задавать вопросы. Быть может, никто и вовсе не был виноват, и на ту трагедию и вовсе была воля Создателя, пожелавшего так жестоко наказать принца Стефана за его высокомерие или, может, за ещё какой грех, каких за ним водилось предостаточно.

И всё же, Стефан не мог отделаться от мысли, что виноват в той трагедии был именно император, весьма недовольный невесткой, которую Стефан выбрал сам, не взяв отцовского благословения. Невесткой из знатной, древней, но не королевской семьи.

Вторую жену, Марию, Стефану выбрал уже император. Мария была дочерью короля и такой красавицей, что от неё сложно было отвести взгляд. Она была милой, довольно-таки кроткой, даже очаровательной. Едва ли Стефан мог хоть в чём-то её упрекнуть при всём желании. Только вот Мария осталась чужой. И он остался чужим для неё.

Наверное, глупо было винить во всём случившемся отца. И всё же, сердце Стефана твердило все одиннадцать лет — виноват в трагедии с Елизаветой и мальчиками был именно император. Потому что мог. Потому что всегда открыто высказывал недовольство женой младшего сына. Потому что её имя даже перестали с тех пор упоминать. Потому что никогда, с самого детстсва Стефана, император не скрывал, что винит младшего сына в смерти своей любимой жены, умершей родами.

Разве мог Стефан так не думать?.. Разве мог не бояться — теперь, когда у него, у Стефана, рос ещё один сын? Разве мог не волноваться, не беспокоиться, не изводить себя, если император зачем-то присылал Марии ноты, переписанные когда-то Елизаветой для их со Стефаном общего первенца?..

И теперь, когда речь зашла о здоровье принца Максимиана Стефан не мог отделаться от мысли, что и эти вопросы прозвучали неспроста. Страшные сомнения закрались в его голову, и теперь он не понимал, что думать и как действовать дальше. На кого можно надеяться и что лучше предпринять.

Стоило поговорить с дядей, подумал Стефан, нахмурившись. Они, быть может, и не были близки, и разговоров у них никогда толком не получалось, если они не касались какого-то конкретного дела, но всё же дяде, вспыльчивому, неуживчивому и по-солдатски грубому Августу, Стефан мог доверять, сколь бы разными они ни оказались. И только дяде Стефан мог доверить жизнь собственного сына.

Максимиан теперь был единственным сыном Стефана. Единственным сыном, что дожил до сегодняшнего дня. И потерять его... Стефан не мог позволить себе даже задуматься о подобном исходе! Даже на мгновенье помыслить о таком было страшно. Нет! Потерять его Стефан просто не мог.

Только не снова.

1) В государстве, о котором идёт речь, престол может передаваться по завещанию императора, не взирая на пол или первородство

Вернуться к тексту