Эхо нездешних солнц (джен)

Смерть пахла жженой резиной, раскаленным асфальтом и кровью Майка. Эмма точно помнила этот запах. Она помнила глухой, обрывающий все мысли удар пули в спину. Помнила, как подогнулись колени, и как стремительно надвинулась на нее тьма. Это был конец. Окончательный и бесповоротный.

Но сейчас тьма почему-то имела вкус.

Вкус густой, вязкой химии, отдающей металлом и горьким миндалем. Эмма попыталась сделать вдох — инстинктивный, судорожный рывок умирающего тела, — но вместо воздуха в её легкие хлынула тяжелая, студенистая жижа.

Первобытный ужас ударил по нервам электрическим разрядом. Она тонет.

Эмма распахнула глаза. Мир предстал перед ней искаженным, размытым багрово-зеленым пятном. Она была замурована в стекле. Густая жидкость, заполнявшая капсулу, мягко колыхалась от её судорожных движений. Эмма попыталась закричать, но из горла вырвалась лишь цепочка серебристых пузырьков. От ощущения чужеродной субстанции внутри собственных легких её желудок сжался в тошнотворном спазме.

Она прижала ладони к изогнутому стеклу. Холодное. Непробиваемое.

Сквозь мутную толщу амниотической жидкости Эмма начала различать окружающее пространство. И этот вид оказался страшнее удушья. Она находилась в колоссальном, уходящем во мрак зале. Вокруг, насколько хватало глаз, громоздились тысячи — миллионы — таких же прозрачных цилиндров. Они уходили вверх, теряясь во тьме, словно исполинские соты в улье безумного бога. Титанический инкубатор. И в каждой капсуле, в такой же вязкой слизи, парили темные силуэты.

Паника лишила Эмму рассудка. Она начала бить кулаками по стеклу. Звук выходил тупым, ватным, но вибрация передалась по каркасу.

В соседнем цилиндре что-то шевельнулось.

Тень, до этого мирно спавшая в позе эмбриона, дернулась и развернулась к Эмме. Сквозь жидкость на нее уставились глаза хищника — желтые, пылающие голодом, с узкими вертикальными зрачками. Существо, лишь отдаленно напоминавшее человека, обнажило ряды острых, неестественных клыков. Оно подалось вперед и с яростью полоснуло когтями по своему стеклу. Этот скрежет, переданный через воду и металл, прошил Эмму насквозь.

Она отшатнулась, ударившись спиной о заднюю стенку своей капсулы, и медленно сползла на дно. Эмма зажмурилась, обхватив себя руками, пытаясь стать как можно меньше. Невидимкой. Пылинкой. Кем угодно, лишь бы этот кошмар исчез. Что они с ней сделали? Если в соседней колбе сидит это, то кто теперь она сама?

Гулкие, ритмичные шаги прорезали монотонный гул аппаратуры.

Эмма приоткрыла глаза. К её капсуле из полумрака приближались двое.

Мужчина в лабораторном халате казался суетливым и неуклюжим, но шедшая впереди него женщина приковала к себе весь ужас Эммы.

Она не шла — она разрезала пространство. Одетая в черную, глухую униформу безупречного кроя, она двигалась с пугающей, механической грацией хищного насекомого. На её правом рукаве горела алая нашивка с черной перевернутой звездой. Тот самый знак. Знак людей на мосту. Знак убийц её семьи.

Женщина остановилась прямо напротив лица Эммы.

Её кожа была мертвенно-бледной, словно высеченной из мрамора, а глаза полыхали холодным, рубиновым светом с точно такими же вертикальными зрачками, как у зверя в соседней колбе. За её спиной крест-накрест висели ножны с изогнутыми клинками, а на бедре покоилась кобура с пистолетом таких размеров, что обычный человек сломал бы запястье при отдаче.

Женщина смотрела на Эмму, сжавшуюся на дне колбы, и в её рубиновых глазах читалось не просто безразличие. В них читалась многовековая, ледяная скука. Она видела страх Эммы, она осязала его, и он не вызывал у неё ничего, кроме легкого презрения.

Подошедший следом пожилой мужчина оказался поразительно земным. Круглолицый, почти лысый, он посмотрел на Эмму сквозь стекло, и в его глазах блеснула искренняя, болезненная тоска. Он слабо, почти виновато улыбнулся ей, словно извиняясь за то, что вернул её с того света.

Он склонился над приборной панелью у основания капсулы и ввел команду.

Внизу с утробным хлюпаньем открылся клапан. Жидкость стремительно ухнула вниз. Уровень слизи упал ниже груди Эммы. Гравитация, до этого сдерживаемая плотной средой, всей своей тяжестью обрушилась на её отвыкшее тело.

Но хуже всего был первый вдох.

Воздух ворвался в легкие, выталкивая остатки химической жижи. Эмма рухнула на четвереньки. Её тело содрогнулось в жесточайшем приступе кашля, перешедшем в спазм. Её рвало слизью на решетчатый пол капсулы, она задыхалась, жадно хватая ртом холодный, стерильный воздух инкубатора.

Затем с тихим шипением переднее стекло капсулы ушло в пол. Преград больше не было.

Она стояла на четвереньках, дрожащая, покрытая липкой пленкой, совершенно беззащитная перед этими людьми. Эмма подняла полные слез и ужаса глаза на женщину в черном. Та даже не пошевелилась.

— Вставай, — голос офицера оказался таким же холодным, как её взгляд. Он звучал так, словно отдавал команду не человеку, а вещи.

Эмма вжалась в пол. Ноги её не слушались, тело было чужим, словно ватным. Страх сковал голосовые связки.

Не дожидаясь ответа, женщина с кошачьей быстротой шагнула вперед. Она не стала наклоняться. Одним неуловимым движением её мертвенно-бледная рука сомкнулась на запястье Эммы. Хватка была подобна стальным тискам.

Женщина просто повернулась и пошла прочь по коридору, волоча Эмму за собой по гладкому полу, как выброшенную тряпичную куклу.

Эмма попыталась закричать, попыталась упереться голыми пятками во стыки плит, но сила женщины была нечеловеческой. Офицер даже не смотрела назад. Она тащила упирающуюся девушку, игнорируя её слабое, жалкое сопротивление.

— Кристен… пожалуйста, — раздался позади тихий, бархатистый голос старика с идеальным, академическим английским, в котором едва угадывались славянские нотки. — Ведите себя с ней мягче. Девочка только что пережила трансформацию. Извлечение — это шок. На её месте я бы сейчас был парализован страхом перед вами.

Женщина-офицер остановилась. Она медленно обернулась, посмотрела на Эмму, всё ещё лежащую на полу и пытающуюся вырвать свое запястье из её тисков. На лице Кристен дрогнула бровь — идеальная дуга, изобразившая издевательское удивление.

Она разжала пальцы. Эмма тут же отползла на полметра назад, прижимая к груди саднящую руку.

— Неужели? — холодно бросила Кристен, глядя на ученого. — Какая неженка.

Эмма сидела на холодном решетчатом полу, прижимая колени к груди. Слизь медленно стекала по её обнаженным плечам, застывая на воздухе неприятной коркой. Она не могла оторвать взгляда от женщины в черном. Красные глаза с вертикальными зрачками не выражали ничего, кроме смертельной усталости от чужой слабости.

Рядом опустился на корточки старик. Вблизи его лицо казалось изрезанным глубокими морщинами — картой многолетних сомнений и компромиссов с совестью. От него пахло формалином и дешевым кофе.

— Меня зовут Андрей Наумов, — произнес он мягко, почти извиняющимся тоном, протягивая ей полотенце, взятое с тележки поблизости. — Я ученый. А она… — он бросил короткий, напряженный взгляд на женщину, — Кристен Ормонд. Офицер Легиона. Ваш командир.

Эмма вцепилась в полотенце дрожащими пальцами, натягивая его на себя, словно щит. Слово «Легион» эхом ударило в виски. Мост. Взрывы. Рушащиеся небоскребы. Крики толпы и кровь Майка на асфальте.

— Вы… — голос Эммы сорвался на хрип. Она откашлялась, выплевывая остатки химической горечи. — Это вы взорвали…

— Тебя хочет видеть Великий Магистр, — стальным, не терпящим возражений тоном оборвала её Кристен. — Сейчас всё остальное вторично. Поднимайся.

Эмма попыталась опереться на ладони. Ноги дрожали, мышцы казались чужими, словно принадлежали другому человеку. Наумов протянул руку, помогая ей встать. Его прикосновение было теплым и человечным — резкий контраст с ледяными тисками офицера Ормонд.

— Мой отец… — Эмма пошатнулась, вцепившись в рукав халата ученого. — Я смогу передать ему весточку? Он должен знать, что я жива…

Кристен резко развернулась. Металлические набойки на её сапогах сухо щелкнули по решетке.

— Здесь я тебе и отец, и мать, и прочая родня! — процедила она, чеканя каждое слово. — Скажи мне всё, что ты хочешь передать отцу! Я внимательно слушаю.

Эмма замерла. Властный, уничтожающий тон Ормонд пригвоздил её к месту. Спорить с существом, которое смотрело на нее как на насекомое, было безумием. Она молча стиснула зубы, чувствуя, как страх медленно сменяется глухой, бессильной злостью.

— Ну, что же ты язычок прикусила-то? — усмехнулась Ормонд, склонив голову набок. — Нечего сообщить папочке?

— А если я откажусь? — вырвалось у Эммы прежде, чем она успела себя остановить. Голос дрожал, но в нем прозвучала первая нота неповиновения. — Если я не захочу подчиняться вашему Легиону?

— У тебя нет выбора, — равнодушно бросила Кристен, отворачиваясь.

— Ты не бойся, — торопливо вмешался Наумов, вставая между ними, словно буфер. — Тут условия… неплохие. Трехразовое питание, досуг, люди замечательные… Ты только работай, девочка. Ничего не выдумывай, и всё будет хорошо. Друзей найдешь.

Эмма прищурилась, изучая старика. Под его добродушной маской, в суетливых жестах и бегающем взгляде она ясно читала страх. И боялся он не её. Он боялся Ормонд. Боялся системы, которой служил. Если даже этот ученый, очевидно занимающий здесь не последнее место, дрожит перед женщиной с красными глазами, то каковы её собственные шансы?

Она снова попыталась сделать шаг и снова едва не упала. Мир кружился, словно центрифуга. Наумов поддержал её под локоть.

— Как самочувствие? Пульс ровный? Зрение не двоится? — засыпал он её вопросами, вглядываясь в зрачки.

— Всё в порядке… вроде бы… — пробормотала она.

— О, так ты билингв! — вдруг оживился профессор, словно ухватившись за возможность сменить тему. — Не каждый день дается мне слышать такую дивную смесь испанского с английским! Поразительная нейропластичность после реанимации.

— Моя мама из Мексики, а папа американец…

— Мы знаем, — отрезал Наумов. Улыбка на мгновение стерлась с его лица, уступив место профессиональной отстраненности.

Эмма перевела взгляд с ученого на офицера. Ормонд стояла в нескольких метрах, сложив руки на груди, и ждала. В её позе не было нетерпения — лишь уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не денется.

— Зачем я вам? — голос Эммы окреп, обретая жесткость. — Почему я?

На губах Ормонд промелькнуло подобие сардонической улыбки.

— Во мне неожиданно проснулась жалость, — протянула она с наигранной театральностью. — Прибыла в Лос-Анджелес… на руины. И нашла там тебя. В тебе еще теплилась жизнь, и я решила тебя подобрать. Забавная зверушка для коллекции.

— Мы часто подбираем разных людей, — торопливо добавил Наумов, словно пытаясь сгладить садизм её слов. — И не только людей, но и животных. И они работают у нас. Вносят свой вклад в большое дело.

— Взрывают города? — горько выплюнула Эмма.

Улыбка Ормонд стала шире. В её рубиновых глазах вспыхнуло предвкушение чего-то мрачного, известного ей одной. Этот взгляд сказал Эмме больше любых слов: её горе, её погибшая семья, стертый с лица земли город — всё это для Легиона было лишь фоном. Разменной монетой в игре, правила которой она даже не могла осмыслить. Она была пешкой, которую передвинули на новую клетку просто потому, что кому-то так захотелось.

— Что мне делать? — сдавшись, спросила Эмма. Закутавшись плотнее в полотенце, она поняла главное: чтобы выжить, нужно стать полезной.

Ормонд в один шаг преодолела разделяющее их расстояние, нависнув над девушкой.

— Всё, что прикажут, — прошипела она, чеканя слоги так, что они били, как пощечины. — Поступит приказ — выполняешь без промедления. Скажут убивать, копать могилы или вычищать грязь из реактора — делаешь, что сказано. Все приказы слушаешь внимательно. Никому не перечишь. И запомни главное: если я скажу «игра окончена», ты выполняешь только мои приказания. И ничьи больше. Ясно?

— Ясно… — Эмма судорожно закивала, чувствуя холодный пот на спине.

— Не обманывай, — лицо офицера оказалось в дюйме от лица Эммы. В вертикальных зрачках клубилась чистая, дистиллированная тьма. — Тебе ничего не ясно. Здесь есть только тьма, и её не развеять. Скоро ты в этом убедишься.

Ормонд резко развернулась и пошла к выходу.

— Идем. Магистр не любит ждать.

Эмма поплелась следом, поддерживаемая Наумовым. Они двигались по колоссальному инкубатору. С каждым шагом к выходу тьма сгущалась, а капсулы, мимо которых они проходили, становились всё крупнее.

Эмма старалась смотреть под ноги, но боковое зрение предательски цеплялось за детали. В колбах больше не было людей. Там плавали химеры. Сгустки мускулов, покрытые шерстью и чешуей, с вытянутыми мордами и человеческими конечностями. Большинство из них спало в мутной жиже, но даже в состоянии анабиоза они источали первобытную, звериную агрессию.

— Как их много… — прошептала Эмма, содрогаясь. — Кто же за ними следит?

— Я слежу, — с нескрываемой гордостью ответил Наумов.

— И… больше некому?

Профессор помрачнел. Гордость на его лице сменилась тревожной отрешенностью.

— Они… — он покосился в спину идущей впереди Ормонд, — говорят так, словно могут меня заменить. Но я все секреты храню вот здесь. — Он постучал себя по бритому лбу. — Когда они посчитают себя умнее меня и возьмутся играть с моими творениями без спроса, они неизбежно доиграются. И тогда придут просить меня о помощи. Но я не возьму на себя ответственность за их глупость. Я не могу жить вечно. Возможно, им однажды захочется уничтожить мои творения, но… думаю, всё случится с точностью до наоборот. Они лишь обрекут себя на верную смерть.

В голосе старика Эмма уловила опасное сочетание гениальности и безумия. Он любил этих чудовищ больше, чем людей.

— Они опасные? — Эмма сглотнула, глядя на огромного зверя с косматой гривой льва, прижавшегося изуродованным, почти человеческим лицом к стеклу.

Наумов улыбнулся. В этот момент он неуловимо напомнил Эмме старого соседа-собаковода, который искренне не понимал, почему дети боятся его огромного, слюнявого мастифа.

— Они разные, — тепло сказал ученый. — И будут действовать каждый по своему усмотрению. Даже я не всегда могу предугадать их поведение. Но практика подсказывает мне одно универсальное правило: если не хочешь, чтобы на тебя напали — веди себя хорошо.

Они подошли к огромной шлюзовой камере. Завершение инкубатора. Две герметичные стальные плиты, увенчанные электронными панелями и массивными механическими рычагами аварийного открытия. Инженерный мозг Эммы автоматически отметил: механика здесь на случай полного блэкаута. Значит, Легион допускает, что однажды электричество может отключиться, и эти твари…

Шлюз распахнулся, впуская их в гулкий, мраморный коридор.

— Вот бы сбежать отсюда и поскорее… — пронеслась в голове Эммы отчаянная мысль, пока она смотрела на толстые каменные стены, стянутые стальными опорами.

Ормонд, шедшая впереди, не сбавляя шага, бросила через плечо:

— Тебя убьют за попытку побега.

Эмма застыла, словно налетев на невидимую стену.

— Что? — выдохнула она, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она ведь не произнесла это вслух. Она была в этом уверена.

Ормонд медленно повернула голову. На её бледных губах играла зловещая усмешка.

— Думай, о чем думаешь, девочка. Твои мысли здесь — ни для кого не секрет.

Эмма вздрогнула. Холод липкими щупальцами обвил её позвоночник. Она оказалась не просто в тюрьме для тела. Она попала в место, где даже её собственный разум ей больше не принадлежал.

Они шли по бесконечным переходам перевалочной базы. Эмма, облаченная в выданный Наумовым серый комбинезон, едва поспевала за Ормонд. Профессор придерживал её за локоть, и в этом жесте было столько отеческой заботы, что Эмме на миг стало не по себе. Ей хотелось спросить его о многом — о том, почему он здесь, о том, кто такая Катрин, чье имя он прошептал во сне, пока она была в капсуле… но ледяная спина Кристен впереди обрывала любые попытки заговорить.

С каждым поворотом архитектура менялась. Гладкий металл уступал место грубому камню, а идеальные углы сменялись пугающей асимметрией. Дверные проемы были скошены, ниши в стенах располагались хаотично, даже светильники висели под странными углами. Этот архитектурный хаос вызывал у Эммы — инженера до мозга костей — физическую тошноту. Мир здесь словно бы корчился в судорогах, отказываясь подчиняться законам гармонии и геометрии.

— В этом доме нет места уюту, — тихо, почти одними губами произнес Наумов, заметив её замешательство. — Магистры верят, что симметрия — это застой. Они строят хаос, чтобы разум никогда не чувствовал себя в безопасности.

Перед ними выросла массивная шлюзовая дверь, инкрустированная темным, пульсирующим металлом. Она открылась беззвучно, приглашая их в святая святых Легиона.

Кабинет Великого Магистра напоминал не то лабораторию, не то древнюю библиотеку. Тысячи фолиантов в кожаных переплетах соседствовали здесь с переплетением стеклянных трубок, внутри которых пузырилась густая жидкость багрового цвета. Воздух был пропитан запахом озона, сухих трав и старой крови.

Магистр сидел в огромном кресле с высокой спинкой. Его лицо скрывала маска — такая же асимметричная и уродливая, как всё в этом месте. Одна её половина застыла в гримасе мученичества, другая — в хищном оскале. Из-под капюшона алой мантии на Эмму смотрели глаза, в которых время, казалось, остановилось.

Он не обратил на вошедших никакого внимания, продолжая смешивать реактивы в сложной системе склянок. Над горелкой поднимался пар, окрашивая пространство в призрачные цвета.

— Эмма Стил… — голос Магистра был глубоким, вибрирующим, словно доносился из пустого колодца. — Я помню твоего отца. Он был талантливым инструментом в руках наших корпораций. Разрабатывал новинки, которые теперь служат общему благу. Приятно видеть, что его наследие… вернулось к нам.

Эмма сделала шаг вперед, сжимая кулаки.

— Вы убили его? Вы убили всех в том парке ради этого «блага»?

Магистр наконец поднял голову. Под маской послышался сухой, трескучий смех.

— Мы не убиваем, дитя. Мы перерабатываем материал. Твой отец был ценен, но его время вышло. Твое же — только начинается. Подойди ближе. Я стал плохо видеть. Годы берут свое…

В этот момент из тени вышла еще одна фигура в алой мантии и маске. Ученик Магистра. Он двигался плавно, словно тень, и остановился подле своего господина, сложив руки в широких рукавах.

— Взгляни, мой друг, — Магистр указал длинным, костлявым пальцем на Эмму. — Взгляни на дело рук наших и попытайся отыскать здесь разумное объяснение.

Ученик склонил голову набок, изучая Эмму. Атмосфера в комнате сгустилась настолько, что Эмме стало трудно дышать. Это было ощущение лабораторного стекла, под которым тебя рассматривает бездушный энтомолог.

— Похоже на ошибку в формуле, милорд, — голос Ученика был моложе, но в нем слышалась та же ледяная отстраненность. — Реакция прошла не по протоколу. Клеточное перерождение замерло на промежуточной стадии. Она… она почти не изменилась внешне.

— В моей формуле нет ошибок! — Магистр внезапно ударил ладонью по столу. Склянки жалобно звякнули. — Она идеальна! Само совершенство! Если результат иной — значит, кто-то со стороны внес изменения. Кто-то посмел осквернить святилище процесса своим мелким, ничтожным милосердием.

Наумов рядом с Эммой едва заметно вздрогнул. Эмма почувствовала, как по его руке, державшей её, пробежала судорога. Он знал. Он знал, чьих это рук дело. И, возможно, он сам помогал в этом саботаже.

Ученик перевел взгляд с Эммы на Кристен Ормонд, стоявшую у дверей. Кристен сохраняла каменное спокойствие, но её алые глаза хищно блеснули в полумраке.

— Вы всё исправите, мой лорд? — тихо спросил Ученик.

Магистр долго молчал, глядя на Эмму так, словно видел не человека, а бракованную деталь механизма.

— Какое там… Её теперь только могила исправит. Чтобы повернуть процесс вспять, нужно знать, где именно закралась ошибка. А я не намерен тратить вечность на поиски чужого святотатства.

Он резко отвернулся к своим колбам, словно Эмма мгновенно перестала для него существовать.

— Пусть остается как есть. В назидание тем, кто осмелился исказить волю Легиона. Вот мой наказ: найдете виновных в саботаже — убейте на месте. Головы принесете мне. Я добавлю их в свою коллекцию.

Он махнул рукой, прогоняя их.

— Уведите это… переходное звено. Выделите ей комнату. Найдите ей занятие в техотделе. Раз уж в ней остался мозг её отца, пусть отрабатывает воздух и пайки. Биологический мусор не должен пропадать зря.

— Идем, — Ормонд бесцеремонно схватила Эмму за плечо, разворачивая к выходу.

Эмма оглянулась на Магистра. Тот уже забыл о ней, увлеченно помешивая багровую жидкость. Она почувствовала на себе взгляд Наумова — в нем была невыносимая горечь. Он спас её жизнь, но обрек на существование в тени этих монстров.

Выходя из кабинета, Эмма осознала страшную истину: для этих людей она не была врагом. Она была испорченным имуществом. И это было гораздо страшнее любой ненависти.

— Тебе повезло, девочка, — прошептала Ормонд ей на ухо, когда шлюз закрылся за их спинами. — Магистр сегодня в хорошем настроении. Обычно он уничтожает всё, что не соответствует его чертежам.

— Повезло? — Эмма нашла в себе силы посмотреть в глаза офицеру. — Вы называете это везением?

— Ты жива, — отрезала Кристен. — В Легионе это высшая форма привилегии.