Все ненавидят Драко (джен)

Если вы думаете, что быть Малфоем — значит просыпаться на простынях из египетского хлопка, пить кофе, сваренный самим министром магии, и наблюдать, как ваш личный павлин распускает хвост на лужайке размером с небольшое графство, то вы безнадёжно застряли в девяностых. В тех самых славных девяностых, когда мой отец ещё не принял пару фатальных решений, вроде поддержки безносого психопата, мечтавшего уничтожить мир, и инвестиций в акции компании по производству летающих ковров за день до того, как их запретили.

Сейчас быть Малфоем — это просыпаться оттого, что сквозняк, гуляющий по спальне, пытается сорвать с тебя одеяло, которое помнит ещё времена, когда Дамблдор был натуралом. Ну или, по крайней мере, не носил эти свои блестящие мантии.

— Драко! — голос отца, скрипучий, как несмазанная дверная петля в подземелье, ворвался в мой сон. — Если ты сейчас же не выйдешь из душа, я вычту стоимость воды из твоего наследства! Которого, кстати, и так нет!

Я стоял под струёй воды, которая была чуть теплее, чем взгляд Снейпа, когда Невилл взрывал очередной котёл. Наш магический нагреватель сломался три месяца назад. Вызов мастера стоил пятнадцать галлеонов. Отец сказал, что холодная вода закаляет дух и полезна для пор. Мой дух был закалён до состояния хрупкого льда, а поры, кажется, навсегда закрылись от ужаса.

— Я моюсь всего две минуты, отец! — крикнул я, стуча зубами так громко, что эхо, наверное, разбудило призраков в подвале.

— Две минуты — это сто двадцать секунд! — донеслось из-за двери. — За сто двадцать секунд можно успеть написать завещание, предать друга и сварить зелье от прыщей! Вылезай! Мыло нынче на вес золота!

Я выключил воду. Мыло. О да. Это был серый, бесформенный кусок, пахнущий хозяйственной тоской и почему-то мокрой псиной. Мама варила его сама по рецепту из журнала «Экономная ведьма». Она говорила, что это «крафтовое мыло ручной работы». Я называл это «способом заставить меня ненавидеть гигиену».

Завернувшись в полотенце, которое было таким жёстким, что могло бы служить наждачной бумагой для шлифовки драконьей чешуи, я вышел в коридор. Мэнор, когда-то величественный и пугающий, теперь напоминал огромный заброшенный склеп, в котором зачем-то живут люди. Со стен на меня смотрели портреты предков. Раньше они гордо взирали вдаль, но теперь, кажется, старались не встречаться со мной взглядом. Даже прадед Абраксас делал вид, что спит, лишь бы не видеть, как я шлёпаю босыми ногами по холодному камню в этом убогом полотенце.

— Доброе утро, — буркнул я, входя в столовую.

Столовая была огромной, холодной и пустой. Длинный стол красного дерева, за которым когда-то пировали Пожиратели Смерти, теперь был накрыт скатертью, которую Нарцисса штопала так часто, что на ней было больше ниток, чем самой ткани.

Люциус Малфой сидел во главе стола. Он выглядел… уставшим. Его волосы, когда-то безупречно белые и шелковистые, теперь напоминали паклю. Мантия на нём была та же самая, что и пять лет назад, только теперь она лоснилась на локтях, а манжеты были подозрительно короткими.

— Доброе? — переспросил он, не отрываясь от «Ежедневного пророка». — Что в нём доброго, Драко? Ты видел цены на пергамент? Пять сиклей за фут! Пять! В моё время за пять сиклей можно было купить половину Лютного переулка вместе с жителями!

— Люциус, дорогой, не начинай, — мама величественно вплыла в комнату. Она несла серебряный поднос (единственное серебро, которое мы не продали, потому что оно было проклято и кусало любого, кто не был Малфоем).

На подносе лежал один тост. Один. Разрезанный на три идеально равные части. И графин с водой.

— Завтрак подан, — торжественно объявила она, ставя поднос на стол. — Драко, тебе нужно хорошо питаться. Тебе ехать в школу. Растущий организм.

Она положила передо мной кусочек хлеба размером с почтовую марку. Он был чёрствым. Я подозревал, что этот хлеб видел ещё битву за Хогвартс.

— Мам, это всё? — спросил я, чувствуя, как желудок скручивается в узел.

— Не жалуйся, — отрезал отец. — Ты знаешь, сколько стоит мука? Гоблины взвинтили цены на зерно, утверждая, что драконы сожгли урожай. Врут, конечно. Просто хотят нажиться на честных магах.

Я взял свой кусочек тоста и начал жевать. На вкус он напоминал картон, пропитанный пылью. Я запил его водой. Вода была вкусной. Бесплатной.

— Кстати, — отец перевернул страницу газеты, и его лицо исказилось, словно он проглотил лимон целиком. — Полюбуйся. Твой… школьный товарищ.

Он швырнул газету мне.

Я поймал её и посмотрел на первую полосу. Заголовок кричал огромными буквами: «ЛЮБОВЬ ПОБЕДИЛА: ГАРРИ ПОТТЕР И ЕГО ДАМА СЕРДЦА».

На колдографии Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер стояли на балконе какого-то роскошного здания (вероятно, Министерства). Поттер был в новой, с иголочки, мантии, которая стоила, наверное, больше, чем всё, что было сейчас в этой комнате, включая меня. Он что-то шептал Гермионе на ухо, и она смеялась. Смеялась так искренне, так счастливо, запрокинув голову назад. Её волосы сияли, а кожа светилась.

Но не это привлекло моё внимание. На её шее висело ожерелье. Огромный сверкающий сапфир в обрамлении бриллиантов.

— Читать умеешь? — ядовито спросил отец. — Или от голода буквы расплываются?

Я прочитал подпись под фото: «Герой войны Гарри Поттер подарил своей возлюбленной Гермионе Грейнджер редчайший артефакт — «Слезу Мерлина» стоимостью в тысячу галлеонов — в честь годовщины их первого поцелуя».

Тысяча галлеонов.

Меня словно ударили под дых. Тысяча галлеонов за побрякушку. За камень. Я мог бы выкупить обратно нашу родовую палочку у ростовщика. Я мог бы купить нормальной еды. Да я мог бы купить себе новую жизнь за эти деньги!

А Поттер тратит их на подарок. Просто так.

И самое ужасное было не в деньгах. Самое ужасное было в том, как Грейнджер смотрела на него. В её глазах было столько обожания, столько любви. Она смотрела на него так, словно он был единственным мужчиной в мире.

А на меня она смотрела… никак. Или с брезгливостью. Как на таракана, которого даже давить противно, потому что потом придётся мыть подошву.

— Больной ублюдок, — прошипел Люциус. — Тратить состояние на грязнокровку. Это… это вульгарно! Это пошло! Это плевок в лицо настоящим традициям!

— Отец, мне нужны деньги, — тихо сказал я, откладывая газету.

Люциус замер. Его глаз дёрнулся.

— Что?

— Мне нужны деньги на школу. На учебники. На… расходы. Я не могу поехать в Хогвартс с пустыми карманами. Я староста Слизерина (ну, был бы, если бы не Макгонагалл). Я Малфой.

Отец медленно опустил руку в карман. Я затаил дыхание. Может быть, там есть пара галлеонов? Может быть, он спрятал заначку?

Он вытащил кулак и разжал пальцы над столом.

Дзинь-дзинь-дзинь.

На стол упали три пуговицы. И одна маленькая медная монетка. Один кнат.

Я смотрел на это богатство.

— Пап… это пуговицы.

— Это антикварные пуговицы! — взвизгнул отец. — Из рога единорога! С мантии твоего прапрадеда Септимуса! Они бесценны!

— Если они бесценны, почему ты их не продал?

— Потому что никто не ценит историю! — Люциус ударил кулаком по столу. — Бери и уходи! И не смей просить больше! Мы и так на мели!

— А кнат? — спросил я, беря монетку. — Что мне купить на кнат?

— Не потрать его весь сразу, — буркнул отец, снова прячась за газетой. — Купи себе… не знаю. Половину зубочистки.

Я сгрёб пуговицы и монету.

— Я пошёл.

— Не забудь выключить свет в прихожей! — крикнул он мне в спину. — И не хлопай дверью! Петли дорогие!

* * *

(Закадровый голос): В то время я думал, что дно — это когда у тебя нет денег на обед. Я ошибался. Дно — это многоуровневая конструкция, спроектированная пьяным архитектором, и я только что нажал кнопку «Вниз» в скоростном лифте.

До вокзала Кингс-Кросс я добирался магловским автобусом. Потому что каминная сеть была отключена за неуплату, а трансгрессировать я ещё не умел так, чтобы не расщепить себя (а лечение расщепа стоит денег).

Я стоял в переполненном автобусе, прижатый к потному мужчине, который пах луком и несвежим пивом, и думал о тысяче галлеонов. О сапфире на шее Грейнджер.

Платформа 9¾ встретила меня шумом, паром и запахом магии, который раньше казался мне запахом дома, а теперь казался запахом чужого праздника. Вокруг сновали счастливые семьи. Дети в новых мантиях. Совы в золотых клетках. Чемоданы из драконьей кожи.

Я тащил свой старый сундук, у которого отвалилось одно колесо, и он скрежетал по полу, как банши в брачный период. Моя мантия… О, это был отдельный шедевр. Мама перешила её из старых бархатных штор, которые висели в гостиной. Она клялась, что никто не заметит. Но я чувствовал себя Скарлетт О’Харой, только без харизмы и без Ретта Батлера. И на спине, если приглядеться, можно было увидеть выцветший узор в виде танцующих нимф.

Я пробирался сквозь толпу, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

— Эй, Малфой! — кто-то толкнул меня плечом.

Это был Финниган.

— Классная мантия, — ухмыльнулся он. — Это что, бархат? Моя бабушка такие шторы на даче повесила.

— Отвали, Финниган, — прошипел я. — Это винтаж. Ты ничего не понимаешь в моде.

— Винтаж? — он рассмеялся. — Ага, винтаж времён гоблинских восстаний. Смотри, чтобы моль не съела тебя прямо на уроке.

Я хотел проклясть его, но вспомнил, что у меня условный срок и любое применение магии вне школы грозит Азкабаном. А в Азкабане кормят ещё хуже, чем дома.

Я залез в поезд и пошёл искать купе. Везде было занято. Везде смех, разговоры, поедание шоколадных лягушек.

В самом конце вагона я нашёл, как мне показалось, свободное место. Я рывком открыл дверь.

И замер.

Там были они.

Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер.

Они сидели на одной стороне, тесно прижавшись друг к другу. Гарри держал ногу Гермионы на своих коленях. Она сняла туфельку, и он массировал ей ступню. Прямо через тонкий ажурный носочек.

На столике перед ними стояла корзина с фруктами, которых я никогда не видел. Какие-то синие груши, светящиеся ягоды.

— Ох, Гарри, — простонала Гермиона, закрыв глаза. — Чуть выше… да, вот здесь… ты волшебник…

— Я стараюсь, — улыбнулся Гарри.

Меня чуть не вырвало. Прямо там, на коврик.

— Кхм, — громко кашлянул я.

Они вздрогнули и посмотрели на меня. Гарри даже не убрал руку с её ноги. Он просто поднял на меня свои зелёные глаза, в которых светилось такое спокойствие, такое умиротворение, что мне захотелось выколоть их вилкой.

— О, привет, Малфой, — сказал он. — Заходи. Места хватит. Рон с Лавандой ушли… ну, ты понимаешь.

— Я… — я застрял в дверях. Мой взгляд был прикован к ноге Гермионы. У неё были красивые лодыжки. Тонкие, изящные. Почему я думаю о её лодыжках? Я должен ненавидеть её!

— Ты что-то хотел, Малфой? — спросила Гермиона, слегка покраснев и убирая ногу. Она поправила юбку.

— Я… я ошибся купе, — выдавил я. Голос предательски дрогнул. — Я ищу… я ищу VIP-вагон. Для особых персон. У меня билет в люкс-класс.

Гермиона подняла бровь. Этот её фирменный взгляд «ты идиот, но я слишком вежлива, чтобы сказать это прямо».

— Драко, — сказала она медленно, как говорят с умственно отсталыми. — В Хогвартс-экспрессе нет люкс-класса с 1995 года. Его отменили после того, как кто-то (кажется, твой отец) попытался провезти там дракона.

— Есть! — соврал я, чувствуя, как горят уши. — Просто о нём не знают… обычные люди. Это закрытый клуб. Там подают шампанское и… и икру.

— Икру? — переспросил Гарри, еле сдерживая смех. — Ну ладно. Удачи в поисках икры, Малфой. Кстати, хочешь клубнику?

Он протянул мне огромную красную ягоду.

— Это импортная, с магических плантаций в Испании. Очень сладкая.

Я посмотрел на клубнику. Потом на его лицо. Потом на Гермиону, которая снова положила голову ему на плечо.

— Подавись своей клубникой, Поттер, — выплюнул я и захлопнул дверь так сильно, что стекло жалобно звякнуло.

Я прислонился спиной к двери в коридоре и сполз на пол. Сердце колотилось.

Они счастливы. Они богаты. Они любят друг друга.

А я стою в коридоре, в мантии из штор, с одним кнатом в кармане и умираю от голода.

Я пошёл в тамбур. Там было холодно и пахло углём. Я сел на свой чемодан, достал мамин «бутерброд» и развернул салфетку.

— Приятного аппетита, Драко, — сказал я сам себе.

Я откусил кусок чёрствого хлеба. Он царапал горло. Я жевал и представлял, что это фуа-гра. Получалось плохо.

— Эй, Малфой!

Дверь тамбура открылась, и вошёл Блейз Забини.

Блейз выглядел как всегда — безупречно. Его форма была новой, волосы блестели от дорогого геля, а пахло от него чем-то вроде сандала и успеха. Его семья, в отличие от моей, вовремя поняла, куда дует ветер, и инвестировала в производство магических чистящих средств после войны. «Отмоем кровь с ваших рук и полов!» — их слоган был циничным, но эффективным.

— Привет, Блейз, — пробурчал я с набитым ртом.

— Что ты тут делаешь? — он сморщил нос. — Тут воняет, как в норе у Уизли. Почему не в купе?

— Там занято. Поттер с Грейнджер устроили там… публичный дом.

Блейз хмыкнул и прислонился к стене, скрестив руки на груди.

— Да уж, сладкая парочка. Слышал, он подарил ей ожерелье за тысячу галлеонов?

— Слышал, — мрачно ответил я. — Лучше бы не слышал.

— А ты что подаришь ей на день рождения? Он через неделю.

— Я? Грейнджер? — я поперхнулся крошкой. — Ты спятил? Я её ненавижу!

— Да брось, Драко, — Блейз закатил глаза. — Весь Слизерин знает, что ты сохнешь по ней с третьего курса. Ты даже во сне бормочешь её имя: «Гермиона, не бей меня книгой, мне нравится…»

— Заткнись! — я вскочил, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Это ложь!

— Ладно, ладно, успокойся. Неважно, любишь ты её или нет. Важно другое. Ты выглядишь как оборванец, Драко. Твоя мантия… это что, шторы из гостиной? Я помню этот узор, я блевал на них на рождественской вечеринке в пятом классе.

Я опустил глаза.

— У нас временные трудности с наличностью.

— Я знаю. У всех «бывших» трудности. Но тебе нужны деньги, Драко. Если ты хочешь хоть как-то переплюнуть Поттера. Или хотя бы не выглядеть полным ничтожеством.

— И где я их возьму? Ограблю Гринготтс?

— Есть идея получше, — Блейз понизил голос и оглянулся. — Первокурсники.

— Что? Продавать их в рабство? Отец пробовал, сейчас спрос упал.

— Нет, идиот. Продавать им мечту. Смотри. Первокурсники — они тупые. Они всего боятся. И они хотят быть крутыми. Они хотят, чтобы старшекурсницы обращали на них внимание.

— И?

— Мы сварим зелье. Назовём его «Эликсир харизмы» или «Жидкий Казанова». Скажем, что оно делает тебя неотразимым. Один глоток — и ты король школы.

— А оно работает?

— Какая разница? Главное — плацебо! Ну и добавим туда немного эйфорийного эликсира для настроения. Себестоимость — копейки, продавать будем по пять сиклей за флакон.

Я задумался. Пять сиклей. Если продать двадцать флаконов… это сто сиклей. Это… почти шесть галлеонов! Я смогу купить… я смогу купить подарок! Не за тысячу, конечно, но что-то красивое. Книгу? Нет, книгу подарил Поттер. Цветы? Заколдованные орхидеи, которые кусают всех, кроме хозяйки?

— Но ингредиенты, — сказал я. — У меня нет денег даже на сушёных мух.

Блейз хищно улыбнулся.

— А зачем покупать? Ты знаешь, где находится личная кладовая Слизнорта?

— Знаю. Но там защита.

— У тебя талант взломщика, Драко. Вспомни Исчезательный шкаф. Ты починил его за год. Вскрыть замок старого маразматика Слизнорта для тебя — раз плюнуть.

— Это воровство.

— Это стартап. Ну так что? Ты в деле или будешь дальше доедать свои шторы?

Я посмотрел на огрызок своего бутерброда. Вспомнил сияющего Поттера. Вспомнил ожерелье.

— Я в деле.

* * *

(Закадровый голос): План был надёжным, как швейцарские часы, сделанные в Китае. Пробраться к Слизнорту, украсть ингредиенты, сварить зелье, стать богатым. Единственное, что мы не учли, — это то, что Слизнорт, несмотря на свою любовь к засахаренным ананасам, был параноиком.

Ночью Хогвартс был жутким. Тени плясали на стенах, доспехи скрипели, словно разминали затёкшие суставы. Я крался по подземельям, стараясь не дышать.

У двери в кабинет зельеварения я остановился.

— «Алохомора», — шепнул я.

Замок щёлкнул. Слишком легко.

Я толкнул дверь. Она со скрипом открылась.

Внутри пахло травами, серой и чем-то сладким. Я зажёг «Люмос» и начал искать шкаф с ингредиентами.

Вот он. Стеклянные банки сверкали в свете палочки.

— Так, что нам нужно… — бормотал я, сверяясь со списком, который написал Блейз. — Сушёная мята… Корень асфоделя… Настойка полыни… Крылья златоглазок.

Шкаф был заперт. Но не на ключ, а на магическую печать.

Я попробовал «Релашио». Ничего. Попробовал «Бомбарда» (шёпотом). Ничего.

Тогда я достал из кармана шпильку (я нашёл её на полу в гостиной, наверное, Паркинсон обронила) и начал ковырять замок по-магловски.

Щёлк.

Дверца открылась.

— Гениально! — прошептал я. — Магия — для слабаков.

Я начал сгребать ингредиенты. Мята была старой, она рассыпалась в пыль. Крылья златоглазок выглядели так, будто их уже кто-то жевал. Спирт… Я не нашёл чистого спирта. Но нашёл бутыль с мутной жидкостью и этикеткой: «Конфискат у Хагрида. Самогон на мухоморах. ОПАСНО. 1993 год».

— Сойдёт, — решил я. — Спирт есть спирт. Продезинфицирует.

Я набил карманы банками и уже собирался уходить, как вдруг услышал шорох.

В углу кабинета, в большом аквариуме, проснулась жаба. Огромная бородавчатая жаба Слизнорта.

Она посмотрела на меня и квакнула. Громко.

— Тише ты! — шикнул я.

— КВА! — ответила жаба ещё громче.

— «Силенцио!» — я направил на неё палочку.

Жаба замолчала, но начала раздуваться. Она раздувалась всё больше и больше, пока не стала похожа на фиолетовый шар.

— О нет…

БАБАХ!

Жаба лопнула? Нет, она просто выпустила облако фиолетового газа. От газа невыносимо несло тухлыми яйцами.

Сработала сигнализация. Где-то наверху завыла сирена (или это был портрет Полной Дамы?).

Я схватил добычу и рванул к выходу. Я бежал по коридорам, слыша за спиной шаги Филча.

— Кто там?! — кричал он. — Я слышу тебя, маленький воришка! Я подвешу тебя за уши!

Я влетел в гостиную Слизерина, запыхавшийся, потный, пахнущий тухлыми яйцами и мухоморами.

Блейз сидел у камина и читал журнал.

— Ну как? — спросил он лениво.

— Я добыл, — выдохнул я, вываливая на стол кучу банок. — Но нас чуть не поймали. И я, кажется, убил жабу.

Блейз осмотрел добычу.

— М-да… Мята с плесенью. Крылья… это точно златоглазки? Больше похоже на крылья тараканов. А это что? Самогон Хагрида? Драко, ты хочешь убить наших клиентов?

— Они не умрут, — отмахнулся я. — Просто… получат незабываемый опыт. Вари давай.

Мы варили это зелье до рассвета. Оно булькало, шипело и меняло цвет с серо-бурого на ядовито-зелёный. Запах стоял такой, что даже портрет Салазара Слизерина сморщился и ушёл в другую раму.

— Готово, — сказал Блейз, разливая варево по маленьким флакончикам. — Выглядит… убедительно.

— Пахнет как смерть, — заметил я.

— Добавим отдушку.

Он вылил в котёл полфлакона своего дорогого одеколона. Теперь зелье пахло как смерть, которая сходила в барбершоп.

— Идеально. «Жидкий Казанова». Партия номер один.

* * *

На следующий день мы открыли «магазин» в мужском туалете на втором этаже. Место было стратегическим: сюда часто забегали первокурсники, чтобы поплакать или спрятаться от старших.

Торговля шла туго.

— Эй, парень! — я поймал за шкирку мелкого пуффендуйца. — Хочешь стать популярным?

— Я хочу к маме, — всхлипнул он.

— Мама далеко. А девочки — близко. Смотри, — я показал ему флакон. — «Жидкий Казанова». Один глоток — и ты альфа-самец. Старосты будут драться за право нести твой портфель.

— Правда? — он вытер сопли.

— Честное слово Малфоя. Пять сиклей.

— У меня только три…

— Давай три и тот шоколадный кекс, что торчит у тебя из кармана.

Сделка состоялась. Я почувствовал вкус первой прибыли. Кекс был вкусным.

К обеду мы продали пять флаконов. Я уже начал подсчитывать барыши. Тридцать сиклей! Можно купить… ну, пару носков. Нормальных носков, без дырок.

И тут в туалет зашёл Невилл Долгопупс.

Невилл изменился за лето. Он вырос, раздался в плечах, но лицо у него оставалось таким же простым и открытым, как учебник по травологии для первого курса.

— Привет, Малфой, — сказал он. — Привет, Забини. Что вы тут делаете? Опять что-то замышляете?

— Мы занимаемся бизнесом, Лонгботтом, — высокомерно ответил я. — Тебе не понять. Ты же только и умеешь, что копаться в навозе.

— Вообще-то я сейчас изучаю редкие виды ядовитой тентакулы, — обиделся Невилл. — И у меня свидание сегодня вечером. С Полумной.

— С Полоумной? — Блейз оживился. — О, это серьёзно. Тебе понадобится помощь, дружище. Она девушка… нестандартная.

— Я волнуюсь, — признался Невилл. — Я не знаю, о чём с ней говорить. Вдруг я ляпну глупость?

— Тебе повезло, — Блейз подмигнул мне. — У нас есть как раз то, что тебе нужно. «Жидкий Казанова». Снимает страх, придаёт уверенность, делает твою речь плавной, как песня феникса.

Невилл недоверчиво посмотрел на мутную зелёную жижу.

— А это безопасно?

— Обижаешь! — воскликнул я. — Семейный рецепт Малфоев. Мой отец пил его перед тем, как сделать предложение матери. И посмотри на них — идеальная пара!

Да, идеальная пара двух несчастных людей, ненавидящих друг друга и весь мир.

— Ну… ладно, — Невилл полез в карман. — Сколько?

— Для тебя — бесплатно, — щедро сказал Блейз. — Как рекламная акция. Пей. Прямо сейчас. Чтобы эффект закрепился.

Я хотел его остановить. Невилл всё-таки не первокурсник, если что-то пойдёт не так… Но жадность (и желание посмотреть, что будет) победила.

Невилл открыл пробку, зажмурился и залпом выпил содержимое.

Мы замерли.

Секунда. Две.

Невилл открыл глаза. Они были немного расфокусированы.

— Ну как? — спросил Блейз. — Чувствуешь прилив харизмы?

— Я чувствую… — Невилл побледнел. — Я чувствую… жжение. В животе. И… во рту.

Его щёки начали надуваться. Как у той жабы Слизнорта.

— О-о, — сказал я.

— Кхм… — Невилл попытался что-то сказать, но его язык вдруг вывалился изо рта. Он стал длинным, липким и зелёным.

— БЛЭАРГХ! — издал звук Невилл.

Его кожа начала покрываться пупырышками. Уши исчезли.

— КВА! — громко и отчётливо сказал он.

— Это… побочный эффект? — спросил Блейз шёпотом.

— Это, кажется, самогон Хагрида вступил в реакцию с крыльями, — прошептал я в ужасе. — Он превращается в жабу!

Невилл запаниковал. Он начал прыгать. Высоко. Он прыгнул на раковину, сбил зеркало, отскочил к потолку и приземлился мне на голову.

— Снимите его! — заорал я, пытаясь отодрать от себя огромного скользкого получеловека-полужабу.

Дверь туалета распахнулась.

На пороге стояла Гермиона Грейнджер. Значок старосты сверкал на её груди, как звезда шерифа. За её спиной маячил Поттер.

— Что здесь происходит?! — её голос мог резать стекло. — Я слышала крики и… кваканье?

Она увидела меня, лежащего на полу под Невиллом-жабой.

— Невилл?! — ахнул Поттер.

— КВА-А-А-А! — жалобно простонал Невилл, глядя на Гарри своими выпученными глазами.

— Малфой! — рявкнул Гарри, выхватывая палочку. — Что ты с ним сделал?

— Ничего! — я спихнул с себя Невилла. — Он сам! Он хотел харизмы!

— Это зелье! — Гермиона подбежала к нам, подняла пустой флакон и понюхала. — Фу! Просроченная златоглазка, спирт на мухоморах и… одеколон «Самец»? Малфой, ты идиот! Это же трансфигурационный яд! У него сейчас начнётся отёк жабр, которых у него нет! Он задохнётся!

— Сделай что-нибудь! — закричал я. Я не хотел убивать Долгопупса. Я хотел только денег!

Гарри уже действовал. Он не стал читать лекции. Он просто сунул руку в карман мантии (у него там что, склад?) и достал безоар.

— Держи его, Гермиона! — крикнул он.

Гермиона схватила Невилла за скользкие руки. Гарри разжал ему челюсти и запихнул камень в рот.

Невилл сглотнул (с трудом).

Потом он закашлялся. Зелёный цвет начал сходить с его лица. Язык втянулся обратно (с мерзким чвакающим звуком). Пупырышки исчезли.

Через минуту Невилл лежал на полу, бледный, потный, но человекоподобный.

— Ох… — простонал он. — Мне снилось, что я съел муху. И она была вкусной.

— Ты в порядке, дружище, — Гарри похлопал его по плечу. — Всё позади.

Он встал и повернулся ко мне.

Я вжался в стену. Сейчас он меня ударит. Или проклянёт.

Но Гарри просто смотрел на меня. С усталостью и… разочарованием?

— Зачем, Малфой? — спросил он тихо. — Тебе так нужны были деньги?

— Не твоё дело, Поттер, — огрызнулся я, пытаясь сохранить остатки гордости, хотя стоял весь в жабьей слизи.

Гермиона подошла ко мне.

— Ты опасен, Драко, — сказала она холодно. — Ты продавал отраву первокурсникам. Это исключение.

— Нет! Пожалуйста! — у меня подкосились ноги. Если меня исключат, отец меня убьёт. Буквально. Скормит павлинам.

— Я не доложу директору, — сказала она вдруг. — Но только ради Невилла, чтобы не позорить его. И ради твоей матери, она и так настрадалась. Но ты наказан.

— Минус пятьдесят очков Слизерину, — добавил Гарри. — И отработка у Филча. Месяц. Будешь чистить туалеты. Без магии. Думаю, тебе полезно узнать цену ручного труда.

— И верни деньги всем, кого ты обманул, — приказала Гермиона.

— Но я их уже… — я хотел сказать «потратил» (на кекс), но осёкся.

Гарри вздохнул. Он достал кошель, который громко звякнул.

— Сколько ты собрал? Тридцать сиклей? — он вынул горсть монет и кинул их Блейзу. — Верни детям деньги, Забини. И скажи, что акция закончилась.

Потом он достал один золотой галлеон. Он сверкал в свете тусклой лампы.

Поттер подошёл ко мне и вложил монету мне в руку.

— Купи себе еды, Малфой. Ты выглядишь так, будто тебя дементоры покусали.

Я смотрел на этот галлеон. Он жёг мне руку. Подачка. Милостыня от Святого Поттера.

— Мне не нужны твои деньги! — хотел крикнуть я. Но мой желудок предательски заурчал. Громко. На весь туалет.

Гермиона посмотрела на меня с жалостью. Не с презрением, а именно с жалостью. И это было хуже всего.

— Пойдём, Гарри, — она взяла его под руку. — Невилла надо отвести в больничное крыло.

Они ушли.

Я остался стоять в туалете, сжимая в руке галлеон Поттера. Я был грязным, униженным и богатым на один галлеон.

— Ну, — сказал Блейз, отряхиваясь. — Бизнес прогорел. Зато ты при деньгах. Купишь подарок Грейнджер?

Я посмотрел на него бешеным взглядом.

— Я куплю яд. Для себя. Или для Поттера. Ещё не решил.

* * *

Вечер я провёл в компании Филча и его швабры. Я мыл полы в коридоре третьего этажа. Вода была ледяной, тряпка воняла плесенью.

Филч сидел на стуле и ел бутерброд с ветчиной, нарочито чавкая.

— Три, три, Малфой, — приговаривал он. — Грязь любит усердие. Твой отец никогда не мыл полы, да? А зря. Может, стал бы человеком.

Я стиснул зубы и тёр камень. Мои руки покраснели и распухли.

Вдруг за окном раздался хлопок. Потом ещё один.

Я поднял голову.

В небе над Хогвартсом расцветал фейерверк. Огромные красные и золотые цветы. Они складывались в буквы.

«С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ГЕРМИОНА!»

А потом ещё надпись: «ТЫ МОЙ СВЕТ».

Это был подарок Поттера. Он не просто купил ей ожерелье и книгу. Он устроил шоу для всей школы.

Я слышал, как вдалеке, на улице, кричат и аплодируют студенты.

Я смотрел на эти огни. Они были прекрасны. И они были для неё. Не для меня.

Слеза, горячая и солёная, скатилась по моей щеке и капнула в ведро с грязной водой.

— Чего застыл? — рявкнул Филч. — Салюта не видел? Работай!

Я опустил голову и продолжил тереть пол.

(Закадровый голос): Я ненавидел этот салют. Я ненавидел Поттера. Я ненавидел свою бедность. Но больше всего в тот момент я ненавидел то, что, глядя на эти огни, я думал только об одном: «А ведь у неё действительно красивые лодыжки».