Ноль пропущенных (гет)

Свету разбудил не будильник. И даже не совесть — та спала без задних ног, причём не просто спала, а откинула конечности так, словно только что выиграла марафон по пьяному дефиле. Совесть явно не собиралась сегодня мучить никого до обеда. Потому что совесть у Светы — тоже женщина, и у неё вчера был тяжёлый вечер. С кем? С собой, разумеется. Совесть вообще компания не ахти.

В затылок долбил маленький твёрдый палец. Туда, где утром всегда ноет — потому что Света стискивает челюсти во сне. От нервов. От привычки ждать. От привычки додумывать за него то, о чём он даже и не думал.

— Ма-а-ам.

Света скомандовала глазам: «Подъём, лежачие!» Глаза не подчинились. Наоборот, назло склеились ещё плотнее, как две обиженные подруги против общей начальницы. Под веками скреблись мелкие песчинки — злые, как карлики-террористы. Во рту — словно кошка принесла извинения и не убрала за собой, а грудь оккупировала холодная мокрая тряпка, которая когда-то была надеждой.

Это всегда так после ночи, когда ты отдала себя — всю, без сдачи, — а он повернулся и уснул. Вот так: бух — и на другой берег, даже не махнув рукой на прощание. А ты лежишь на спине и рассматриваешь потолок его квартиры с панорамными окнами. Красивый потолок с лепниной. Дорогой. Как виски.

Потом он соскочил, словно его из дивана выстрелило: «Уже утро, Свет, мне надо бежать, давай, одевайся быстро, я подвезу до метро». «Подвезу до метро» — это такая мужская формула вежливости. Означает: «Ты мне больше не нужна, но я не хочу чувствовать себя мудаком. Поэтому полтора километра в машине — это моя индульгенция». А дальше — пешком, голубушка, пешком. И не забудь на прощание сказать "спасибо за чудесную ночь"».

«Зачем ты меня позвал и куда ты так спешишь?» — хотела спросить она, но так и не спросила. Нет, она спросила, произнесла вопрос идеально — с пафосом, с артикуляцией, с расставленными паузами, но в своей голове. Но рот, как обычно, ушёл в самоволку. Рот вообще часто забывал, что у него есть начальница. Живёт своей жизнью, дышит, ест, иногда целуется — а сказать главное ему слабо.

— Алиса, иди спать, — простонала она. Голос — как после десяти лет курения и одной большой любви. Хотя она не курит. Курит только её подруга Ира. А Света молчит. Молчит как всегда.

— Ты обещала. Сегодня воскресенье. Блины.

Света открыла один глаз. Дочь стояла над ней — руки в боки, бровь в дугу. Десять лет. А уже умеет смотреть так, словно пришла по твою душу… Или за страховкой. Второй глаз подключился сам — понял, что не отсидеться. На Алисе носки-близнецы-потеряшки: один с динозавром, другой с сердечком. Света хотела их найти неделю назад. Но как-то всё руки не доходили. Как и до ответа на вопрос «а что я вообще делаю в этой жизни».

— Алиса, сейчас восемь утра. Какие блины?

— Ты обещала.

— Я обещала блины, но не конкретно в восемь утра.

— А во сколько конкретно?

Света села, поправила сползшее одеяло — и краем глаза заметила на плече след его губ. Его обещания. Его «ты такая красивая, ты такая необычная». След был отчётливый, как штамп «Сделано в Китае» — красиво, но ненадолго.

Она быстро натянула футболку. Но Алиса уже успела увидеть. Всё успевает эта девочка.

— В десять, — сказала Света. — Дай мне два часа.

— Мам, а ты где вчера была?

— На работе.

— В субботу?

— Да.

— Ты в платье уходила, а на работу ты в платье не ходишь.

— Алиса…

— Что?

— Иди смотри мультики.

— Я уже большая.

— Тогда иди читай.

— Я всё прочитала. Даже то, что в телефоне у тебя.

— Алиса.

— Ладно.

Она вышла. Прошлёпала на кухню. Открыла холодильник. Помолчала. И вдруг — негромко, отчётливо, в пустоту, как говорят себе взрослые, когда думают, что никто не слышит:

— Опять.

У Светы дыхание оборвалось. И не потому, что дочь всё поняла. А потому что дочь научилась этому голосу — «опять» — от неё. От мамы.

Она потянулась к телефону. Ноль пропущенных. Ноль сообщений.

«Ну конечно, — подумала Света. — Он же сказал "ты классная". А когда мужик говорит "ты классная", это значит "до свидания, но так, чтобы тебе было приятно"». Она знала эту фразу наизусть, как «Отче наш». Только без «аминь».

Света открыла приложение для знакомств. Максим был в сети две минуты назад.

Она бросила телефон на кровать. Под ложечкой засосало — холодно, привычно. Боль не острая, а тягучая, которая просто есть. Жить не мешает, но и радости никакой.

И тут, как иголка из подушки: вчера он сказал: «У тебя глаза как шампанское — искрятся». И посмотрел ровно три лишних секунды. Три секунды, Карл! Это вам не «пошлые пять» и не «одна — чихнул случайно». Три секунды — академический стандарт дешёвого обольщения. Столько длится взгляд мужчины, который хочет, чтобы вы поверили в его глубокую душевную организацию. На четвёртой он бы уже думал о сэндвиче. Три. Идеально.

Она сидела на постели, в футболке, со следами его губ на теле, и перебирала эти три секунды, как чётки. Может, не три? Может, две с половиной? Может, он так не всем говорит.

— Козёл, — сказала она вслух. Она произнесла это слово с интонацией врача, ставящего диагноз «острый дефицит мозгов». В этом слове было минутное облегчение. Всегда было. Потому что если он козёл — то она не дура. Она просто доверилась не тому человеку.

— В двадцать первый раз... — Света запнулась. Потому «в двадцать первый» — это уже не ошибка, а система. Лотерея с отрицательным выигрышем, где главный приз — пустота на утро.