Ноль пропущенных (гет)

Свету разбудил не будильник. И даже не совесть — та спала без задних ног, как и полагается совести в воскресенье утром.

В затылок долбил маленький твёрдый палец. Туда, где утром всегда ноет — потому что Света стискивает челюсти во сне. От нервов. От привычки ждать. От привычки додумывать за него то, о чём он даже не думал.

— Ма-а-ам.

Света скомандовала глазам: «Открыться!» Глаза не подчинились. Под веками — наждак, во рту — словно кошка принесла извинения, но не убрала за собой. В груди — холодная мокрая тряпка, которая когда-то была надеждой.

Это всегда так после ночи, когда ты отдала себя — всю, без сдачи, — а он повернулся и уснул. Даже не обнял. Вот так: бух — и на другой берег. А ты лежала на спине и рассматривала потолок его квартиры с панорамными окнами. Красивый потолок с лепниной. Дорогой. Как виски.

А потом он соскочил: «Уже утро, Свет, мне надо бежать, давай, одевайся быстро, я подвезу до метро».

Она не спросила: «А зачем ты меня позвал, и куда так спешишь?» Не спросила.

— Алиса, иди спать, — простонала она. Голос — как после десяти лет курения и одной большой любви. Хотя она не курит. Курит только её подруга Ира. А Света просто молчит. Как всегда.

— Ты обещала. Сегодня воскресенье. Блины.

Света открыла один глаз. Дочь стояла над ней — руки в боки, бровью командует. Десять лет. А уже умеет смотреть так, словно пришла по твою душу. Или за правдой. Второй глаз. На Алисе носки-близнецы-потеряшки: один с динозавром, другой с сердечком. Света хотела их найти неделю назад. Но как-то всё руки не доходили. Как и до себя.

— Алиса, сейчас восемь утра. Какие блины?

— Ты обещала.

— Я обещала блины, но не конкретно в восемь утра.

— А во сколько конкретно?

Света села, поправила сползшее одеяло — и краем глаза заметила на плече след его губ. Его обещания. Его «ты такая красивая, ты такая необычная».

Она быстро натянула футболку. Но Алиса уже успела увидеть. Всё успевает эта девочка.

— В десять, — сказала Света. — Дай мне два часа.

— Мам, а ты где вчера была?

— На работе.

— В субботу?

— Бывает.

— Ты в платье уходила, а на работу ты в платье не ходишь.

— Алиса.

— Что?

— Иди смотри мультики.

— Я уже большая.

— Тогда иди читай.

— Я всё прочитала. Даже то, что в телефоне у тебя.

— Алиса.

— Ладно.

Она вышла. Прошлёпала на кухню. Открыла холодильник. Помолчала. И вдруг — негромко, отчётливо, в пустоту, как говорят себе взрослые, когда думают, что никто не слышит:

— Опять.

У Светы дыхание оборвалось. И не потому, что дочь всё поняла. А потому что дочь научилась этому голосу — «опять» — от неё. От мамы.

Она потянулась к телефону. Ноль пропущенных. Ноль сообщений.

«Ну конечно, — подумала Света. — Он же сказал "ты классная". А когда мужик говорит "ты классная", это значит "до свидания, но так, чтобы тебе было приятно"».

Она открыла приложение для знакомств. Максим был в сети две минуты назад.

Света бросила телефон на кровать. Под ложечкой засосало — холодно, привычно. Боль не острая, а тягучая, которая просто есть.

И тут, как иголка из подушки: вчера он сказал: «У тебя глаза как шампанское — искрятся». И посмотрел ровно три лишних секунды. Не пять — это уже пошло. Не одну — это мимо. Три. Идеально.

Она сидела на постели, в футболке, со следами его губ на теле, и перебирала эти три секунды, как чётки. Может, не три? Может, две с половиной? Может, он так не всем говорит.

— Козёл, — сказала она вслух.

В этом слове было минутное облегчение. Всегда было. Потому что если он козёл — то она не дура. Она просто доверилась не тому человеку.

В двадцать первый раз.