Ноль пропущенных (гет)

Свету разбудил не будильник. И даже не совесть — та спала без задних ног, как и полагается совести в воскресенье утром.

В затылок долбил маленький твёрдый палец. Туда, где утром всегда ноет — потому что Света стискивает челюсти во сне. От нервов. От привычки ждать. От привычки додумывать за него то, о чём он даже не думал.

— Ма-а-ам.

Света скомандовала глазам: «Открыться!» Глаза не подчинились. Под веками — наждак, во рту — словно кошка принесла извинения, но не убрала за собой. В груди — холодная мокрая тряпка, которая когда-то была надеждой.

Это всегда так после ночи, когда ты отдала себя — всю, без сдачи, — а он повернулся и уснул. Даже не обнял. Вот так: бух — и на другой берег. А ты лежала на спине и рассматривала потолок его квартиры с панорамными окнами. Красивый потолок с лепниной. Дорогой. Как виски.

А потом он соскочил: «Уже утро, Свет, мне надо бежать, давай, одевайся быстро, я подвезу до метро».

Она не спросила: «А зачем ты меня позвал, и куда так спешишь?» Не спросила.

— Алиса, иди спать, — простонала она. Голос — как после десяти лет курения и одной большой любви. Хотя она не курит. Курит только её подруга Ира. А Света просто молчит. Как всегда.

— Ты обещала. Сегодня воскресенье. Блины.

Света открыла один глаз. Дочь стояла над ней — руки в боки, бровью командует. Десять лет. А уже умеет смотреть так, словно пришла по твою душу. Или за правдой. Второй глаз. На Алисе носки-близнецы-потеряшки: один с динозавром, другой с сердечком. Света хотела их найти неделю назад. Но как-то всё руки не доходили. Как и до себя.

— Алиса, сейчас восемь утра. Какие блины?

— Ты обещала.

— Я обещала блины, но не конкретно в восемь утра.

— А во сколько конкретно?

Света села, поправила сползшее одеяло — и краем глаза заметила на плече след его губ. Его обещания. Его «ты такая красивая, ты такая необычная».

Она быстро натянула футболку. Но Алиса уже успела увидеть. Всё успевает эта девочка.

— В десять, — сказала Света. — Дай мне два часа.

— Мам, а ты где вчера была?

— На работе.

— В субботу?

— Бывает.

— Ты в платье уходила, а на работу ты в платье не ходишь.

— Алиса.

— Что?

— Иди смотри мультики.

— Я уже большая.

— Тогда иди читай.

— Я всё прочитала. Даже то, что в телефоне у тебя.

— Алиса.

— Ладно.

Она вышла. Прошлёпала на кухню. Открыла холодильник. Помолчала. И вдруг — негромко, отчётливо, в пустоту, как говорят себе взрослые, когда думают, что никто не слышит:

— Опять.

У Светы дыхание оборвалось. И не потому, что дочь всё поняла. А потому что дочь научилась этому голосу — «опять» — от неё. От мамы.

Она потянулась к телефону. Ноль пропущенных. Ноль сообщений.

«Ну конечно, — подумала Света. — Он же сказал "ты классная". А когда мужик говорит "ты классная", это значит "до свидания, но так, чтобы тебе было приятно"».

Она открыла приложение для знакомств. Максим был в сети две минуты назад.

Света бросила телефон на кровать. Под ложечкой засосало — холодно, привычно. Боль не острая, а тягучая, которая просто есть.

И тут, как иголка из подушки: вчера он сказал: «У тебя глаза как шампанское — искрятся». И посмотрел ровно три лишних секунды. Не пять — это уже пошло. Не одну — это мимо. Три. Идеально.

Она сидела на постели, в футболке, со следами его губ на теле, и перебирала эти три секунды, как чётки. Может, не три? Может, две с половиной? Может, он так не всем говорит.

— Козёл, — сказала она вслух.

В этом слове было минутное облегчение. Всегда было. Потому что если он козёл — то она не дура. Она просто доверилась не тому человеку.

В двадцать первый раз.

Она замешивала тесто. Молока мало — может, не хватить, хотя должно быть ещё в холодильнике. Телефон завибрировал. Света бросилась к нему с такой скоростью, что мука взметнулась белым облаком — хоть гадай на ней, как на кофейной гуще.

Не он.

Ира, блин. «Ну чё, как вчера?»

Света выдохнула. Или вдохнула. Не поняла.

Нажала ответить.

— Света, ну сколько можно? — голос Иры был не злым. Усталым. Как у хирурга, который в сотый раз зашивает одного и того же пациента: «Я тебя предупреждала, а ты опять с ножом в драку».

— Ир, только без лекций, ладно? Я знаю. Я дура. Я повелась опять. Давай короче.

Ира помолчала. Света услышала щелчок зажигалки. Ира курит только в трёх случаях: стресс, секс или вместо секса. Сейчас — явно вместо.

— А чё ты сразу «дура»? — сказала Ира неожиданно. — Я тебе позвонила не лекции читать. Я тебе звоню, потому что у меня тоже.

— Что — тоже?

— Ну. Познакомилась в приложении. Милый такой, высокий, Тесла. На аватарке он с собачкой. Собачка в свитерочке, такая, знаешь, забавная. Я думаю: «О, ответственный. Животных любит. Не псих, не маньяк».

— И?

— И... — Света уже знала это «и». Как припев в песне, которую помнишь наизусть. Ира затянулась. Выдохнула. — Через час общения он прислал мне фото члена. Свет, через час! Я даже кофе допить не успела. Я на втором глотке была!

— О господи.

— Я говорю: «Ты чего, с ума сошёл?» А он: «Ты же современная женщина, я думал, ты оценишь». Оценишь, блин. Я ему: «Современная женщина сейчас тебя заблокирует на хер. А собачку твою пожалею — что с таким уродом живёт».

Света засмеялась. Не через силу. По-настоящему, так, что из глаз — слёзы.

— Ир, ты серьёзно?

— Абсолютно. Свет, я хочу серьёзные отношения. А получаю члены. Мне сорок два. У меня дочь в институте. Я хочу, чтобы мужчина спросил «как прошёл день», а не длину свою демонстрировал.

— И что ты сделала?

— Заблокировала. Села с вином, смотрю «Бриджит Джонс». В сотый раз. И знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что у неё получилось. Она дура была ещё та, а получилось. А у меня третий год не получается. Я уже коллекцию членов собрала. Свет, я могу галерею открывать. «Мужское достоинство в эпоху дейтинга». Билеты по пятьсот рублей. Для мужчин — бесплатно. Пусть приходят, любуются, меряют, сравнивают, плачут.

— Ир, прекрати, я сейчас блины собираюсь печь, а у меня молока мало.

— А вино есть?

— Есть.

— Ну вот. Блины на вине — тонко, интеллигентно. Бери пример с француженок.

Они замолчали. На сковородке задымило масло — Света не заметила, как включила газ.

— Ир, — сказала Света тихо. — А ты не боишься, что так и останемся?

— В смысле?

— Ну. С этими… С этими членами. С этим «ты классная, но». С «перезвоню». Что никогда уже не будет нормального, живого.

Ира замолчала. Света подумала, что связь оборвалась.

— Ир?

— Свет, — сказала Ира. — Я тебе страшную вещь скажу. Может, никого и не будет. Скорее всего, мы и правда одни останемся — с дочерьми, с кошками, с кредитами и с этой грёбаной надеждой, которая просыпается раньше будильника. Но знаешь что?

— Что?

— Лучше остаться одной, чем лежать с мужиком, который уснул и даже не обнял. Смотреть в потолок и чувствовать себя салфеткой использованной. Я так больше не хочу. Я лучше буду пить вино с тобой по телефону, и танцевать одна на кухне. И гладить свою кошку. Кошка, кстати, членов не присылает. И не обещает позвонить.

— Ир, — сказала Света и вытерла нос — рукой, рукавом, мукой — не разобрать. — Если бы мне платили рубль за каждое «ты классная, но...», я бы уже купила квартиру в Москве. С панорамными окнами.

— А если бы мне платили за каждое фото члена, — сказала Ира, — я бы купила эту грёбаную Теслу. Голубую. С белым салоном. И сожгла бы её.

— Ты же не умеешь водить.

— Я научусь. За день. Чтобы сжечь. Сяду, доеду до его дома — и скажу: «Горит твоя любовь, Вова. Собачку жалко, а тебя — нет».

— Ир, ты гений.

— Я просто устала. Давай, пеки блины. И купи молоко.

— Куплю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Не обещай. Просто купи.

Ира сбросила звонок. Света сидела с телефоном в руке и улыбалась дурацкой улыбкой Ире — той, что курит в сорок два, коллекционирует мужские достоинства и всё равно остаётся самым честным человеком в её жизни.

Она положила телефон. Взяла лопатку.

— Ладно, блин, — сказала она сковородке. — Сегодня мы с тобой подружимся.

Первый блин вышел комом.

— Этот — мне, — сказала Света и перевернула его на тарелку. — Остальные — Алисе.

Открыла холодильник. Замерла.

Молока больше не было.

— Алиса!

— Что?

— А молоко где?

— Ты сказала, что купишь вчера.

— Я не говорила.

— Говорила. Когда уходила на работу в платье. Сказала: «Я молоко куплю, не переживай».

Света закрыла глаза. Она помнила. Помнила и не купила. Потому что думала о другом. О том, как у неё глаза, как она пахнет. О том, застегнула ли она пуговицу на джинсах…

— Я сейчас схожу, — сказала Света.

— Не надо. — Алиса набычилась. — Ты вечно всё забываешь. Обещаешь и забываешь. Блины, молоко, меня в школе забрать. Ты меня даже родить забыла, я сама вылезла!

— Алиса, это была не смешная шутка.

— А это и не шутка.

— Прекрати.

— А что прекратить? Бабушка права: ты думаешь только о своих дядьках. А я тут... я просто хочу, чтобы ты была дома. Не с ними. Со мной.

— Да пропади они пропадом, эти блины! — крикнула Света.

Голос вырвался сам. Такой громкий, что в сушилке жалобно звякнули ложки.

Алиса замолчала. Посмотрела на мать. В глазах — не обида. Страх. Маленький, звериный страх ребёнка, который не знает: мама сейчас заплачет или уйдёт?

Света увидела этот страх — и всё внутри упало. Оборвалось. Как та самая тряпка в груди, только теперь она упала окончательно.

— Алисонька... — начала она.

Алиса вышла.

Не хлопнула дверью. Просто вышла. Тихо. По-взрослому.

Света осталась одна. Смотрела на тесто, которое медленно опадало, как её планы на субботу. Выключила газ. Села на табуретку. Уронила голову в руки.

Слёз не было. Была пустота и стыд. Такой тяжёлый, что дышать трудно. Потому что она не дочь воспитывает — она её предаёт. Каждый раз. Каждым «опять».

В дверь позвонили.

Света открыла. На пороге стоял дядя Миша из тридцать второй квартиры. В тапочках на босу ногу. И с пакетом.

— Вот, — сказал он. — Молоко. Я услышал, у вас там... ну, разговор... Может, пригодится.

Она взяла пакет. Руки дрожали. Как в шестнадцать лет, когда первый мальчик сказал «ты красивая». Только тогда дрожали от надежды. А сейчас от стыда.

— Спасибо, дядя Миша.

— Не за что. — Он помялся. — Блинов напеки вкусных.

Он ушёл. Света закрыла дверь и долго стояла в прихожей. Прижимала пакет с молоком к груди. Потом подошла к двери Алисы. Не вошла. Прислонилась лбом.

— Дядя Миша молоко принёс.

Тишина.

— Хорошо… — ответили из-за двери.

— Алиса... прости меня. Я не должна была кричать.

Пауза затянулась.

— Ты хотела купить «ApaDent», — вдруг сказала Алиса.

— Что?

— Зубную пасту. Ты в магазине смотрела на неё. А потом положила обратно. Я видела.

Света не ожидала.

— Да. Хотела. Но дорого.

— А я хотела тебе накопить. — Голос Алисы стал тише. — На день рождения подарить. Но ты опять пойдешь с кем-то встречаться, а потом он уйдёт, как все. И паста тебе будет не нужна. И ты опять будешь плакать по ночам. А я слышу. Я всё слышу.

Света прислонилась к дверному косяку спиной, сползла на пол.

— Нужна, — сказала она. — Ты мне нужна. А паста... купим как-нибудь. Вместе.

— Купим, — сказала Алиса. И после долгой паузы: — Давай блины печь. Я сейчас выйду.

И вышла.

Света сидела на полу в прихожей, обнимала пакет с молоком и смотрела на дочь.

Алиса подошла. Молча взяла её за руку.

— Пошли.

— Алиса, — сказала Света. — Ты у меня... ты у меня самая лучшая.

— Знаю, — сказала Алиса. — Пошли уже. И телефон свой выключи.

— Зачем?

— А зачем он тебе нужен? Мы все дома.

Они пошли на кухню.

А за окном начинался день. Не тот, которого она ждала. А тот, который просто был. С молоком, с мукой, с девочкой в носках-потеряшках. И с дядей Мишей, который слышит всё, но не осуждает.

Света открыла пакет, налила молоко в тесто и подумала: «А может, и правда — выключить?» Потом подумала: «Выключу, через час».

Через час пришла Мама.

С пакетом. С лицом, на котором всё уже написано — крупным почерком, без сокращений.

Света открыла дверь и сразу почувствовала: сейчас начнётся. Не скандал. Хуже. Правильные вопросы. Те, на которые нет ответов, но мама всё равно их задаёт, потому что она мама. А мамы имеют право. Даже когда неправы. Особенно когда неправы.

— Здравствуй, — мама вошла, скинула сапоги. Остановилась на секунду — как охотничья собака, которая взяла след. Уловила напряжение, но не подала виду. — Алиса где?

— В комнате.

— Бабушка пришла! — Алиса вылетела из детской, повисла на шее, обняла так, как будто не виделись целый год.

— Ох, внученька ты моя, — Людмила Ивановна обняла, поцеловала в макушку — нежно, как бабушка.

А взгляд, поверх Алисиной головы, сразу упёрся в дочь… Короткий, профессиональный — как у врача скорой: «Жива? Дышит? Что болит?»

— Ты чего такая?

— Какая?

— Осунувшаяся... Опять?

Света промолчала. Зачем говорить, если мама всё равно всё видит сама? Невыспавшаяся: синяки под глазами, пустота во взгляде — всё на месте.

— Я так и знала. — Мама скинула пальто на Светины руки, хотя вешалка была в двух шагах. — Света, ну сколько можно? Тебе тридцать восемь лет.

— Тридцать восемь, мама. Я в курсе. Спасибо, что напомнила, без тебя я бы забыла.

— У тебя дочь растёт. А ты по мужикам бегаешь как…

— Как кто, мама? Скажи. Не стесняйся. Ты же всегда говоришь как есть.

— Как девка, — высказала Людмила Ивановна. — Прости господи.

— Не простит. — Света повесила пальто. — Я с ним в ссоре. Он за тех, кто не бегает по мужикам.

— Света, каждый раз одно и то же. Находишь кого-то — обязательно с блеском в глазах и с обещаниями, бежишь, отдаёшь себя, а потом плачешь. В подушку. Думаешь, я не слышу, когда остаюсь ночевать?

— Я не плачу.

— А надо бы. — Мама прошла на кухню, открыла холодильник, достала вино, понюхала, поморщилась. — Может, тогда бы поняла что-то. Дорогое бы хоть пила. Это же уксус, Света.

— Мама, хватит про мужиков, про вино и вообще…

— Хорошо. — Людмила Ивановна поставила бутылку на стол, села на табуретку. Сложила руки на груди. — Я сейчас закрою рот. Но тогда ты скажи мне одну вещь.

— Какую?

— Ты счастлива?

Света выключила воду. Обернулась. Посмотрела на мать — на её седые волосы, на руки, которые всю жизнь мыли, стирали, гладили, кормили, на морщины между бровями — те же, что уже проступают у Светы.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Мама, я не знаю, что такое счастье. Я знаю, что такое «нормально». Что такое «терпимо». Что такое «бывало и хуже». Я умею жить «в моменте». А счастье… я его даже не помню, какое оно на вкус.

— А какой у него должен быть вкус? — тихо спросила мама.

— Не знаю. Не пробовала.

Они помолчали. Минуту. Две. Слышно было, как в комнате Алиса поёт себе под нос — что-то из ТикТока, про любовь, конечно. В десять лет уже про любовь.

— Свет, — мама встала, подошла ближе. Взяла её за руку. — Может, дело не в них?

— А в ком? Во мне? — Света высвободила руку. Не грубо. Просто не могла сейчас держаться за руку.

— В тех, кого выбираешь. И в том, как ты себя ведёшь. Ты думаешь, мужчины не чувствуют? Чувствуют. Что ты готова на всё, лишь бы не быть одной. Чувствуют запах отчаяния за версту. И… не то чтобы бегут. Они сначала подходят. Пользуются. А потом бегут.

— То есть я сама виновата? Классика. Баба всегда виновата.

— Я не говорю «виновата». Я говорю: может, пора что-то менять. Мужчин. Себя.

Света хотела закричать. Так сильно, чтобы ложки в сушилке снова зазвенели. Но вместо этого сказала тихо, почти шёпотом, как признаются в самом стыдном:

— А знаешь что, мама? Тебя выбрали. Папа тебя выбрал. А меня — никто. Ни разу. За всю жизнь. Я всегда была той, с кем можно переспать, но не той, с кем можно остаться. Я — вариант «на момент». Удобный. Необременительный. И ты думаешь, я не знаю, почему? Я знаю. Потому что я слишком громко смеюсь. Потому что я слишком много хочу — внимания, тепла, просто чтобы спросили «как прошёл день». Потому что от меня, пахнет одиночеством, как от больного потом. Они чувствуют, мама. Все чувствуют. Как собаки. И бегут. Не все сразу. Но бегут.

Мама молчала. Потом сказала так тихо, что Света еле расслышала:

— А ты не думала, что они бегут не потому, что ты много хочешь, а потому что ты готова на любое «немного»? На любую крошку? Что ты согласна на «завтра позвоню» и на «ты классная, но»? Что ты забыла, как говорить «нет»? Не мужчинам — себе.

У Светы задрожали губы так, как когда вот-вот разревёшься.

— И что мне делать?

— Не знаю, — сказала мама и впервые отвела глаза. — Я не знаю, дочка. Я умею быть женой. Но не умею быть одной. Так что я — не советчик. Я такой же человек, только на сорок лет старше.

Света посмотрела на неё по-новому. На маму. Которая всегда казалась такой правильной, такой «знающей», такой «у неё получилось».

А у неё, оказывается, просто повезло. Или не повезло. А просто — оказался папа, который не убежал. Не потому, что мама лучше. А потому, что он другой. Просто другой.

Мама забрала Алису с собой — на выходные, в деревню, к чистому воздуху, к печке, к настоящему молоку, не из пакета.

Света сказала: «Мне надо поработать».

Мама посмотрела на неё — долгим, рентгеновским взглядом.

— Света.

— Что?

— Ничего. — Мама надела сапоги. — Ты там это… выключи свой телефон. Посиди в тишине. Не бойся её. Тишина — она не враг. Она просто зеркало. А в зеркало иногда полезно посмотреть.

Света кивнула. Не потому, что согласна. А потому что спорить не было сил.

Дверь закрылась.

И Света осталась одна. В первый раз за долгое время одна — не «жду звонка», не «сейчас приедет», не «надо успеть к его приходу». Просто одна. Со своей кухней, с кислым вином, с дыркой на коленке и с двадцатью одним мужчиной за спиной.

Она прошлась по квартире. Как по кругам ада, только без Вергилия.

С кухни в комнату. Из комнаты в коридор. Из коридора на кухню.

Три круга. Как лошадь на ипподроме, только без жокея и без призовых. И без надежды на первый приз.

Телефон лежал на столе. Чёрный. Тихий. Гладкий, как змея, которая укусит, если его взять в руки. Она знала, что через минуту всё равно возьмёт его.

— Не возьму, — сказала вслух.

Через минуту взяла.

Ноль сообщений. «Был в сети только что».

Её палец замер над экраном. Сам потянулся— открыть чат, написать что-нибудь. Что угодно. Смайлик. Вопросительный знак. «Привет, я забыла у тебя заколку» — хотя никакой заколки она не забывала. Она вообще не носит заколки.

Она нажала на чат с Максимом. Написала «Привет». Стерла. «Как дела?» Стерла. «Ты чего молчишь?» Стерла. «Я не сплю, если что». Стерла. «Может, встретимся?» Стерла, потому что это уже не гордость, это клиника.

Положила телефон. Экран погас. Света осталась сидеть, глядя в чёрное стекло, в котором отражалась она сама — растрёпанная, опухшая, с красными глазами.

— Привет, красавица, — сказала она отражению. — Ты чего такая? Осунувшаяся. Опять.

Встала. Села. Открыла холодильник. Закрыла. Открыла снова.

На дверце висели магниты. Один — кривой, с Алисиным рисунком трёхлетней давности: несуществующее животное с тремя глазами и одной улыбкой. Подпись детским почерком: «Маме это самая любимая животная». С ошибками, но от души. Второй — из Ростова, с надписью «Я люблю этот город». Света привезла его из поездки с Олегом, строителем, который потом пропал на две недели, а объявился с «завязалось на объекте». Магнит остался. Олега не было уже два года.

Света сняла ростовский магнит. Подержала в руке. Тяжёленький. Симпатичный. Ни в чём не виноватый. Хотела выбросить. Размахнулась над мусорным ведром.

Не выбросила. Повесила обратно.

Потому что магнит не виноват. А на Олега плевать. Даже неинтересно, как там у него — объекты, наверное, до сих пор завязываются и развязываются. Как шнурки у первоклассника.

Достала бутылку вина. Посмотрела на этикетку. «Цена: 399 рублей. Было: 799». Света мысленно поблагодарила магазин за честность.

Налила половину стакана. Выпила залпом, как компот в детстве — чтобы скорее, чтобы не чувствовать вкуса. Подавилась. Закашлялась до слёз. Вытерла подбородок рукавом.

— Красиво, Света, — сказала себе в пустоту. — Мисс Элегантность, блин. Кейт Хадсон, мать вашу.

Налила ещё. Теперь четверть. Отпила маленькими глотками. Вино было кислым, дешёвым, купленным в среду по акции — «Две бутылки по цене одной». Она взяла две. Одну уже выпила в четверг. Одну — сегодня.

— Значит, не зря акция была, — сказала Света пустой бутылке. — Спасибо, маркетинг.

Поставила стакан на стол. Включила музыку на телефоне. Не выбирала — ткнула пальцем в плейлист, от нечего делать, от тоски, от желания заполнить тишину хоть чем-то.

Попалось то, что она слушала в шестнадцать лет. Громкое, девичье — «Девушка по городу шагает босиком…».

Света хотела выключить. Нажала на крестик, промахнулась. Песня заиграла громче.

Света замерла посреди кухни. В старой растянутой футболке, в домашних штанах с дырой на коленке — аккурат там, где она всегда врезалась во что-нибудь, в носках, которые когда-то были белыми, а теперь стали цветом «стиральный порошок номер три».

— Плевать, — сказала она вслух.

И начала танцевать.

Сначала просто покачивалась под ритм. Потом — закрыла глаза. Потом — подняла руки вверх, как в двадцать лет, когда казалось, что любой танец может закончиться поцелуем, а любой поцелуй — любовью. Бесконечной и настоящей.

Сейчас никто не смотрел. И это было самое странное и самое важное.

Она открыла глаза — и правда, никто. Она танцевала одна. Нелепо. Шевелила бёдрами не в такт — ритм давно потерялся. Махала руками, как мельница — с соседнего этажа, наверное, подумали, что у неё приступ эпилепсии или она вызывает духов.

В какой-то момент зацепилась носком за ножку стола, еле удержалась, схватилась за спинку стула, засмеялась — громко.

— Светка, ты идиотка! — сказала она вслух.

И продолжила танцевать.

Потому что никто не видел. Потому что можно было быть смешной. Потому что танцевать под эту песню в шестнадцать она умела — тогда у неё была красная юбка, туфли на шпильке и вера, что всё получится. Что кто-то придёт и скажет: «Я тебя искал. Я тебя нашёл. Ты — моя».

Сейчас у неё была дырка на коленке, вино за 399 рублей и список из двадцати одного мужчины, которые не остались. Которые ушли. Которые сказали «ты классная, но…» или не сказали ничего — просто исчезли, как ростовский магнит, только без магнита.

Она танцевала и одновременно плакала. По лицу текли слёзы, и она вытирала их тыльной стороной ладони, продолжая двигаться. Нелепо. Честно. Одиноко. Свободно.

Песня кончилась. Света села на табуретку, тяжело дыша, с мокрым лицом, с выбившимися из пучка волосами. Поправила волосы.

Сидела и слушала, как в колонках сменяется трек. Какой-то медляк. Не её.

В квартире стало тихо. Часы на стене тикали. Секундная стрелка — нервная такая, вся в движении, как Света.

Она ведь никогда не танцевала при мужчинах по-настоящему. Всегда старалась быть сексуальной. Красивой, пластичной. Она следила за своим телом — «не смейся слишком громко, не открывай рот широко, не маши руками, ты же не мельница». Она контролировала каждое своё движение — нужно понравиться ему, чтобы он выбрал её, а потом остался, а не ушёл, как тот, прошлый, и тот, что до него, и тот…

А сейчас — просто двигалась. Как умела. Нелепо, по-дурацки, раскидывала руки, как мельница, задела ножку стола, чуть не упала, смеялась сквозь слёзы.

И никто не сбежал.

Потому что никто не видел. Только она.

И это было странное облегчение: оказывается, можно двигаться не для кого-то. Можно просто — для себя.

— Я привыкла бояться, — сказала она в пустоту. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем она ожидала. — Я умею бояться. Я профи по «бояться». Мне дадут чёрный пояс по «а вдруг он не позвонит». По «а вдруг я ему не нравлюсь». По «а вдруг я сделала что-то не так». Где моя медаль, интересно?

Она взяла телефон. Зашла в заметки.

Там был список.

Список был длинным.

Она вела его три года. Как дневник самоуничтожения. Чтобы не забывать. Чтобы в следующий раз не наступить на те же грабли. Чтобы увидеть паттерн, понять логику, вычислить формулу своих неудач и наконец-то — остановиться.

Но она наступала. Каждый раз. Как в ту же лужу, только лужа каждый раз была разной формы и цвета. А суть одна: поскользнулась, упала, очнулась — гипс.

Антон, 34, программист. Писал стихи, водил в театры. Исчез после двух месяцев свиданий. Сказал: «Не готов к серьёзным отношениям». Света плакала два дня. Сейчас она даже не помнила, как он целовался. Помнила только, что стихи были плохие.

Дмитрий, 41, риелтор. Дорогие рестораны, белая рубашка, чаевые налом. Оказалось — не разведён. Жена звонила каждый вечер в семь. Света сидела в туалете его квартиры и слушала, как он говорит ей «люблю, зай». Унитаз был холодный. Как и правда жизни.

Сергей, 38, сантехник. Познакомились в лифте. Через месяц начал ревновать, проверять телефон. Разбил её любимую кружку. Сказал, что случайно. Света поверила. Кружка была с лисой.

Алексей, 45, начальник отдела. Тайный роман полгода. Обещал развестись. Подарил на Новый год набор кастрюль. «Кастрюли, Карл!» — писала Света в заметках крупными буквами. Она и сейчас помнила это чувство — когда разворачиваешь подарок от мужчины, который обещал тебе будущее, а там — кастрюля. С крышкой. Для тушения.

Олег, 42, строитель. Сказал при встрече: «Я ищу жену». Света поверила. Через три недели пропал. Потом объявился: «Завязалось с одной на объекте». Света спросила: «С кем?» Он ответил: «С Наташей». Будто это всё объясняло.

Вадим, 36, врач скорой. Через два месяца выяснилось, что есть дочь и бывшая жена, которая «всё ещё надеется». Света спросила прямо в лоб: «Ты с ней спишь?» Он промолчал. И Света сама ответила себе: да, конечно, да.

Никита, 32, менеджер. Запоминал, какой кофе она любит — с корицей и без сахара. Сказал: «Зрелые женщины — это лучшее, что есть в жизни». Исчез через три дня после секса. Кофе он запомнил. Её имя — нет.

Владислав, 34, автомастерская. После третьего свидания спросил: «Может, скинемся за ужин?» Скинулись. Потом попросил на такси. Света дала. Он не вернул. Ни такси. Ни вечера. Ни обещаний. Она потом полгода боялась ходить в рестораны — вдруг опять придётся делить счёт?

Евгений, 37, учитель физры. Алисе понравился — играл с ней в бадминтон, шутил, не сюсюкал. Через месяц начал занимать деньги. «На ремонт в спортзале, Свет, честное слово, верну». Исчез. Долг не вернул. Алиса иногда спрашивала: «А дядя Женя придёт?» Света говорила: «Он уехал в командировку». В длительную. Бессрочную.

Константин, 52, бывший военный. Начал учить, как воспитывать Алису и как одеваться. Сказал, что её ногти — «вульгарные». А они были красные. Света любит красный. «Ты слишком яркая для своего возраста», — сказал он. Света тогда не ответила. А зря. Надо было сказать: «А ты слишком старый для моих нервов».

Артём, 30, фотограф. Сделал меня музой. Светились глаза, красивые слова, съёмки на закате. Потом оказалось, что он делает такие же снимки ещё трём. Света была не музой. Она была серией. «Осеннее настроение», серия 4, кадр 12.

Дальше шли имена, которые она уже плохо помнила. Лица стёрлись, остались только примечания — короткие, как выстрелы.

«Хорошо целовался».

«Заставил смеяться на первом свидании».

«Было весело три недели».

«Первый раз за год я почувствовала себя живой».

«Он запомнил, как я пью кофе».

Двадцать одно имя. Максим — двадцать первый.

Света смотрела на список и вдруг увидела то, чего не замечала раньше. Не то, что все они — козлы, хотя это было очевидно. Она увидела другое.

Почти у всех — одна и та же фраза в её заметках. Не «он был щедрым». Не «он был надёжным». Не «он спросил, что мне нужно». А «он заставил меня смеяться». «Он запомнил, какой кофе я люблю». «Он смотрел на меня так, будто я — событие».

— Господи, — сказала Света вслух. — Я не неудачница. Я наркоманка.

Правда ударила в нос, как нашатырь. Каждый раз она отдавала себя не за обещания. Не за серьёзность намерений. Не за «давай жить вместе».

Она отдавалась за миг: все высокие красавцы, других она не замечала. За одну секунду, когда ей было одиноко.

Один поцелуй — и всё, подсадили. Одна шутка — и она готова простить всё. Один взгляд — и она уже планирует совместные выходные.

А всё остальное — ложь, исчезновения, «перезвоню», «ты классная, но» — она глотала как горькую добавку к сладкому. Потому что сладкое было. Потому что без сладкого — никак. Потому что наркоман не выбирает дилера по моральным качествам. Он выбирает того, у кого товар.

— Сколько можно? — спросила она у потолка.

Потолок промолчал. Он вообще молчал все эти годы. И не собирался отвечать.

Ночью она не спала.

Лежала в темноте, смотрела в потолок. Свой потолок оказался самым честным. Ничего не обещал. Просто был. С мелкими разводами от протекавшей крыши — их обещали заделать полгода назад, но руки не дошли.

Рядом, в своей комнате, спала Алиса. Мама привезла её к вечеру — Света сама позвонила и попросила не оставлять на ночь. Сказала, что соскучилась. Сказала правду.

Телефон лежал на тумбочке. Чёрный, плоский, как камень. Она взяла его. Ноль пропущенных. Закрыла глаза.

— Я не умею выбирать, — сказала она в темноту.

— Мам?

Света вздрогнула. Из комнаты Алисы — тонкий, сонный голос. Как ниточка, за которую можно потянуть и выбраться из любой темноты.

— Что, доченька?

— Ты почему не спишь?

— Не спится.

Алиса не стала ждать приглашения. Она пришла сама — босиком, в ночнушке с зайцами, с волосами, похожими на гнездо. Села рядом на кровать. Коленки острые, как у всех десятилетних.

— Это из-за того дяди?

Света помолчала. Врать не хотелось. А говорить правду — страшно.

— Да, — сказала она.

— Он тебя обидел?

— Не так, как ты думаешь.

— А как?

Света посмотрела на дочь. На её серьёзное лицо — слишком серьёзное для десяти лет. На складку между бровями — ту самую, Светину. Генетика — страшная сила. Или не страшная. Сейчас — страшная, потому что Алиса смотрела на неё так, будто готовилась к ответу, которого боялась.

— Он заставил меня чувствовать себя нужной, — сказала Света медленно. — А потом перестал. И я теперь не знаю, нужна ли я вообще кому-то.

Алиса наклонила голову. Посмотрела на маму так, как смотрят женщины на молодых дурочек — с жалостью, с пониманием этой вечной глупости, которая не лечится годами.

— Ты мне нужна, — сказала она, погладив маму по голове. — Я же есть. Мы же семья.

— Алиса… — Света не знала, что сказать. Все слова были слишком маленькими для этого момента. — Я не хочу, чтобы ты была такой, как я.

— А я не буду, — сказала Алиса. Спокойно. Без вызова. Она констатировала факт так, как будто уже всё решила за себя. — Я буду лучше. Я уже лучше. Я не плачу из-за мужиков.

— Ой, не скажи, — Света слабо улыбнулась, погладила её по голове и поцеловала в макушку. — Придёт время — и ты будешь.

— Не буду. Я посмотрю на тебя и не буду.

— Какая же я дура!

Света закрыла лицо руками. Стыдно. Плечи затряслись. Плакала она молча — чтобы не пугать, чтобы не давить, чтобы дочь не подумала, что это она виновата. Но Алиса всё равно обняла её за шею. Руки тонкие, прохладные, с отпечатками фломастеров на пальцах.

— Мам, ты не дура. Ты просто… устала. И тебе всё время кажется, что ты должна кому-то. А ты никому не должна. Только мне. И себе.

— Я слабая, — прошептала Света. — Я каждый раз наступаю на одни и те же грабли. Я не могу остановиться.

— А ты попробуй. — Алиса отстранилась, заглянула в глаза. — Не для меня. Для себя. Просто попробуй.

Света подняла голову, посмотрела на дочь. В темноте блестели её глаза — свои, родные. И в них то, чего у Светы никогда не было: спокойствие.

— Хорошо, — сказала Света. — Я попробую.

Она выключила телефон. Положила на тумбочку экраном вниз. Кирпичом.

Обняла Алису, закрыла глаза и впервые за долгое время заснула не под «а вдруг он напишет», а под ровное Алисино дыхание.

Снова воскресное утро. Самое честное время недели — ещё не понедельник, но уже не суббота. Можно врать себе до обеда.

Телефон завибрировал, пришло сообщение:

«Света, это Денис. Из соседнего отдела. Не знаю, зачем пишу. Ты в пятницу убежала с работы раньше, я не успел спросить, всё ли в порядке. Выглядела ты… не очень. Я переживаю. Наверное, лезу не в своё дело. Но если что — вот мой номер. Можешь позвонить. Не для свидания. Просто если нужна будет помощь. Или если захочется поговорить. Денис».

Света прочитала два раза.

Потом третий.

Потом перечитала последнюю строчку: «Не для свидания. Просто если нужна будет помощь».

— Ну да, «Не для свидания».

— Мам, — сказала Алиса из кухни. — Тесто готово. Идём блины печь?

Света сунула телефон в карман халата. Туда же — руку. Чтобы не забыть.

— Идём.

На кухне Алиса встала у плиты — сосредоточенная, высунув язык от усердия. Сегодня она была в носках с единорогами — пара нашлась. Маленькая победа в маленькой войне, которую она вела с сушильной машиной.

Первый блин вышел комом. Алиса сняла его со сковородки, положила на тарелку и сказала, не оборачиваясь:

— Этот мне. Первый блин — бабушке, второй — маме. Или наоборот?

— Наоборот, — сказала Света. — Сначала маме, потом бабушке.

— А кому третий?

— Третий — тебе. Ты же главный дегустатор.

Алиса кивнула. Перевернула блин. Второй получился золотистым, ровным — как с картинки. Она посмотрела на него с удивлением, потом с гордостью.

— Я научусь, и первый не будет комом, — сказала она. — Это не про меня. Это про того, кто первый блин пожалел.

Света смотрела на дочь. На её маленькие руки, уверенно держащие лопатку. На её спину — прямую, не согнутую под грузом «а вдруг не позвонит».

Потом — на телефон.

Она взяла его. Открыла заметки. Посмотрела на профиль Максима — не заходя в чат. Просто на фото. Красивое лицо. Улыбка, которой он учился в школе очарования. Глаза, которые смотрели ровно три лишних секунды — ровно столько, чтобы девичье сердце ёкнуло...

Раньше это фото заставляло её сердце биться чаще. Сейчас — нет. Сейчас на фото был просто человек. Чужой. Который не спросил «Вы как?» ни разу.

Она закрыла профиль. Открыла сообщение Дениса: «Не успел спросить, всё ли в порядке».

Она не замечала его. Она замечала тех, кто смотрел ровно три секунды и говорил «у тебя глаза как шампанское». А он написал, он поинтересовался.

Света открыла приложение и нажала «удалить аккаунт».

Выскочило предупреждение: «Вы уверены? Все данные будут удалены безвозвратно».

Она нажала «да».

Иконка приложения погасла. Исчезла.

Телефон стал просто телефоном. Кусочком стекла и металла, который больше не обещал любовь за свайп вправо.

Света положила его на стол экраном вниз.

Взяла лопатку. Подошла к плите.

— Давай я помогу.

— Я сама, — сказала Алиса. — Но ты можешь стоять рядом. И говорить, когда переворачивать.

— Переворачивай, когда края подсохли и пузыри лопаются.

— Откуда ты знаешь?

— Бабушка научила.

— А ты научишь меня?

— Уже учу.

Алиса перевернула блин. Третий. Ровный. Красивый.

— Мам, — сказала она, не оборачиваясь. — А тот дядя, который сообщение прислал. Он хороший?

— Денис? Кажется, да.

— Тогда чего ты ждёшь?

Света помолчала. Потом сказала то, что поняла только сейчас, глядя на дочь, на её маленькие руки, на идеальный блин:

— Потому что я боюсь, что если он будет хорошим, я не замечу. Привыкла к плохим. Они громкие. Они обещают. Они смотрят ровно три секунды. А хорошие… хорошие — они незаметные. И я их не видела. Всегда не видела.

Алиса перевернула четвёртый блин. Он получился ещё лучше.

— А ты попробуй посмотреть на него. Не как на мужчину. Просто — как на человека. Который переживает.

— Алиса, — Света погладила дочь по голове. — Ты у меня слишком умная.

— Это ты у меня слишком глупая, — сказала Алиса улыбаясь. — Но это лечится.

Они доели блины. Алиса убежала в свою комнату — читать. Сказала, что «не мультики, мам, а «Тимур и его команда», мы в школе проходим». Света не поверила, но проверять не стала. Пусть читает хоть Гарри Поттера. Пусть что угодно, только не смотрит на маму этим взрослым взглядом «опять».

Света вымыла посуду. Долго тёрла сковородку — так, что могла бы стереть в пыль. Потом повернулась к холодильнику. Посмотрела на магниты.

Кривое Алисино животное с тремя глазами — осталось. Оно не виновато, что ему три года и оно страшное. А вот ростовский магнит — «Я люблю этот город» — Света сняла. Подержала в руке. Тяжёлый, блестящий. Размахнулась и бросила в мусорное ведро.

— Слышишь? — сказала она ведру. — Навсегда.

Ведро не ответило. Но магнит звякнул красиво, как похоронный марш по несбывшемуся.

— Мам! — крикнула Алиса из комнаты. — Мы в парк пойдём?

— Пойдём.

Они оделись. На Алисе — найденные носки с единорогами. На Свете — куртка, которую пора менять. Но денег нет. В кошельке — три тысячи до зарплаты.

«Ничего, — подумала Света. — Куртка греет. И даже не дырявая».

Они вышли во двор.

Дядя Миша сидел на скамейке с газетой. Он не читал — делал вид. Настоящие новости он узнавал из подъездных разговоров. Газета была для солидности. Увидел Свету с Алисой — помахал рукой.

Света подошла. Не потому что хотела говорить. Потому что дядя Миша — это тот человек, который принёс молоко в прошлое воскресенье утром, когда всё было плохо.

— Дядя Миша, спасибо за молоко. И за всё, — сказала она.

— Не за что, — он отложил газету. Посмотрел на неё поверх очков — по-отечески, с той мягкой строгостью, которая бывает у старых людей, уже всё понявших про эту жизнь. — Ты это… не ругай Алиску. Она ребёнок. Маленькая ещё. А ты большая. Терпи.

— Терплю.

— Вижу. — Он кивнул, будто проверил и убедился. — Иди уже, мороженое поешьте.

— У нас денег только до зарплаты, — вырвалось само. Света тут же пожалела. Не надо было.

— У меня есть, — он полез в карман брюк. Достал мятые купюры, протянул.

— Не надо, дядя Миша. Я сама. Спасибо.

— Сама так сама, — он убрал деньги. — Гордая?

— Не гордая. Просто… хочу научиться.

— Чему?

— Не брать чужое. — Она не договорила: «потому что привыкла брать чужое внимание, чужое тепло, чужие обещания, а своё — не умела».

Дядя Миша посмотрел на неё долгим взглядом. Крякнул.

— Ну, смотри. Если что — я рядом.

Света кивнула. Взяла Алису за руку. Пошли в парк.

В парке было сыро. Ноябрь — не лучшее время для прогулок. Но Алиса любила качели, Света любила тишину, а парк давал и то и другое. Только качели были мокрые, пришлось вытирать салфеткой.

У ларька с мороженым — очередь из детей. Света встала в конец. Алиса рядом — на пятке, как хвостик.

— Какое берём?

— Пломбир в шоколадной глазури.

— Одно?

— Одно.

— А ты?

— Я не хочу.

Алиса посмотрела на неё. Не поверила. Но не стала спорить — умная девочка, знает, когда мама врёт, а когда говорит правду. Сейчас Света врала про «не хочу». Но врала любя. Алиса промолчала. Схватив мороженое, Алиса лизнула и побежала вперёд. Споткнулась о корень дерева — старый, корявый, торчащий из земли — и упала. Мороженое вылетело из рук и шлёпнулось на асфальт, в лужу — глазурью вниз.

Алиса смотрела на лужу и ревела. Тихим, страшным рёвом — не от боли, от обиды. От той детской несправедливости, когда что-то хорошее кончается, даже не начавшись.

Света присела на корточки.

— Давай поделимся моим.

— У тебя нет своего, — всхлипнула Алиса.

— Есть. Честно.

Она достала из кармана куртки второе мороженое — такое же, пломбир в глазури. Такое же холодное, такое же желанное. Она купила два. Сразу. Потому что знала: Алиса упадёт. Алиса всегда падает там, где радость. Слишком быстро бежит. Слишком сильно хочет. Как мать.

Раньше Света говорила: «Купим новое». И покупала. На последние деньги. А потом не хватало на хлеб. Но сейчас — нет. Сейчас она купила два. Один — для падения. Другой — для жизни.

— Откуда ты знала? — спросила Алиса, вытирая нос рукавом.

— Потому что я тоже падаю, — сказала Света. — И всегда радуюсь, когда кто-то рядом протягивает второе.

Они сели на лавочку. Ели из одного стаканчика. Алиса — большими кусками, Света — маленькими.

— Мам, — сказала Алиса, облизывая пластиковую вилку. — А ты завтра пойдёшь пить кофе с этим Денисом?

— Не знаю.

— Ты только не убегай с работы рано. А то опять забудешь.

— Не забуду.

— Обещаешь?

Света помолчала. Обещания — это опасно. Она столько раз обещала себе, что «всё, хватит». И столько раз нарушала.

— Я постараюсь, — сказала она. — Обещать не могу. Но постараюсь.

Алиса кивнула. Ей хватило.

— Мам, — сказала она через минуту. — А Денис красивый?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь?

— Я не смотрела.

Алиса уставилась на неё как на инопланетянина.

— Вы целый год работаете вместе и не знаешь, красивый ли он?

— Не смотрела, — повторила Света. — Смотрела в телефон. И на других.

Алиса доела мороженое, облизала вилку — всю, до скрипа.

— Доедай. Там осталось.

Света доела. Там уже ничего не было — только чуть-чуть, на один укус. Но ей хватило. Сладко. Холодно.

Они пошли обратно. Света смотрела под ноги — на мокрый асфальт, на старые листья, на чьи-то окурки. И вдруг краем глаза увидела мужчину в чёрной куртке. Походка знакомая. Широкие плечи. Та же манера держать руки в карманах.

Сердце прыгнуло — Максим?

Она на секунду захотела обернуться. Шея потянулась, плечо повело — уже почти…

Не обернулась. Прошла мимо.

— Мам, быстрее!

— Бегу.

Она пошла быстрее. Телефон в кармане молчал. Не пискнул, не завибрировал. Как камень.

Ноль пропущенных.

Конец

или не конец. Просто пауза. Потому что жизнь не заканчивается на двадцать втором мужчине. Она начинается — на двадцать второй попытке. С кофе. С носками. С человеком, который ждал, пока ты научишься смотреть не в телефон.