Комориута (гет)

Звук гэта затих.

Темнота хранит ответ.

Человек ли ты?

* * *

Днём ещё держалось тепло, но после заката Киото остывал быстро. К ночи холод забирался под одежду и оставался там.

Узкие улочки уходили в туман. Бумажные фонари покачивались на шестах, и тёплый свет ложился пятнами на мокрый камень мостовой, на перекошенные дверные рамы, на низкие навесы, с которых ещё капало после вечернего дождя. Дыхание белело на мгновение и растворялось. Пахло углём, сырым деревом и речной водой — ноябрьский Киото держал этот запах до самой весны.

Патруль Синсэнгуми шёл тихо. Четверо рядовых и капитан. У двоих воротники хаори были подняты, руки спрятаны в рукава от ночной стужи. Этого хватало: в такую пору лишние люди на улицах предпочитали держаться подальше и вопросов не задавать.

Во главе шёл Окита Содзи. Шаг лёгкий, плечи расслаблены, взгляд скользил по улице с тем рассеянным спокойствием, за которым пряталось внимание к каждой мелочи. Меч на поясе сидел привычно. Улыбка появлялась на мгновение и ничего хорошего не обещала.

— Эй, красавица! Куда собралась на ночь глядя?

Окита поднял руку. Патруль замер.

— Оставь, — буркнул второй голос, погуще. — Вон кимоно какое. Не сорви раньше времени.

— Э-э, нет. Такая одна по переулкам не гуляет. Значит, от кого-то сбежала. — Третий голос был развязный и сиплый. — Значит, ничья.

Окита кивнул, и патрульные двинулись вперёд — тихо, слаженно. Переулок принял их без звука, и через несколько шагов тьма расступилась, показывая то, из чего эти голоса были сделаны.

Трое ронинов. От них тянуло сакэ, потом и кислым дыханием. Холод уже добрался до них, и это портило настроение: пьяная весёлость начинала подгнивать, превращаясь в злую, цепкую раздражительность.

Тот, что держал девушку за запястье, был старше двух других, с рваным шрамом через левую скулу, с короткой щетиной на подбородке. Хватка у него была деловитая — он привык брать и держать. Высокий стоял чуть сбоку, скрестив руки, и поглядывал на девушку оценивающе, с ленцой. Время от времени его взгляд соскальзывал ниже, к вороту. Третий, коренастый и красноносый, топтался позади. Он хихикал после каждой чужой реплики, и хихиканье это было мелким и мокрым.

Девушка не кричала.

Тёмно-бордовое кимоно с синей каймой по подолу сидело на ней безупречно — даже в той позе, в которой её удерживали. Высокая причёска держалась на длинных канзаси; один стержень заканчивался цветком, и металл блеснул коротко в свете фонаря. С затылка спускался тугой хвост, перехваченный шнурком.

На ногах — тяжёлые окобо. В такой обуви не бегают. По крайней мере, так считали все, кто когда-либо бегал.

Окита прищурился. Он видел всякое на ночных патрулях: слёзы, визг, попытки укусить. Эта девушка стояла иначе. В ней читалось ожидание — собранное, расчётливое. Она выбирала момент. И это настораживало больше, чем крик.

— Подонки… — прошептал кто-то из патрульных за его спиной.

— Тише, — отозвался Окита, не оборачиваясь.

Ронин со шрамом дёрнул её ближе.

— Ну что, молчишь? В весёлом доме тебя кланяться не научили, или ты оттуда сбежала, не доучившись?

Она повернула голову. Движение вышло коротким, точным. Глаза — яркие в полумраке — впились в него, и в них горела злость.

— Убери руки, — сказала она. — От тебя воняет.

Высокий захохотал, запрокинув голову.

— Слышал, Дзиро? Ей воняет. Она тебя побрить хочет.

Ронин со шрамом дёрнул щекой, но удержался. Коренастый за спиной хихикнул мокро и жадно:

— Ничего, привыкнет. Все привыкают.

— А характер у нас есть, — сказал ронин со шрамом, наклоняясь к ней ближе. Запах сакэ и гнилых зубов ударил ей в лицо. — Мне даже нравится. Значит, будет интересно.

Он сжал запястье и рванул на себя. Ткань у горла поехала, обнажив плечо. Жест был привычный и уверенный — рука человека, который проделывал это и раньше.

Мужчины рассмеялись. Смех был густой, тяжёлый, сытый чужой злостью.

— Думаю, вам стоит её отпустить.

Голос прозвучал вежливо. По форме — просьба. По сути — приказ.

Ронины обернулись. Веселье споткнулось, зависло на полуслове. Они ещё не поняли, что произошло, — только почувствовали, что чужой голос вошёл в переулок и занял в нём слишком много места.

Из тени один за другим вышли патрульные. Голубые хаори с белым узором выстроились полукольцом, отрезая путь. Двигались молча, точно, без суеты.

Высокий сообразил последним. Ухмыльнулся, подмигнул Оките — ещё по инерции, ещё не считав, что перед ним.

— Тебе она тоже приглянулась? Поздно. Мы первые нашли.

Девушка повернула голову к пришедшим. Взгляд задержался на хаори, на мечах, скользнул по лицам. Она узнала их раньше, чем ронины.

Коренастый узнал вторым. Хихиканье оборвалось, лицо вытянулось, и он попятился на полшага, ткнувшись спиной в стену.

— Дзиро, — выдавил он сипло. — Это Синсэнгуми.

Высокий перестал ухмыляться. Глаза метнулись по сторонам, считая голубые хаори. Счёт выходил плохой.

Ронин со шрамом не попятился. Он дёрнул девушку к себе и выставил перед собой, перехватив запястье обеими руками. Пальцы у него побелели.

— Отпусти, мерзавец, — процедила она, пытаясь вырваться.

— Заткнись! — Он рванул её руку вверх и заорал в темноту: — Назад! Ещё шаг — и я ей руку сломаю! Слышите?!

Пальцы впились в запястье так, что по её лицу прошла тень боли. Она прищурилась и выдохнула сквозь зубы. Крика он от неё не дождался.

Двое других стояли, вжавшись в стены. Коренастый дышал часто и мелко. Высокий опустил руки вдоль тела — подальше от меча, чтобы никто из патрульных не принял жест за угрозу. Они уже сдались. Просто ещё не произнесли это вслух.

Патрульные замерли. Переулок стих — только сквозняк шевелил где-то в глубине бумажные вывески.

И тогда Окита шагнул вперёд. Не торопясь, с тем ленивым любопытством на лице, с которым наблюдают за чужой ошибкой, когда её исход уже очевиден. Улыбка тронула губы — и от неё стало холоднее.

— Сломаешь ей руку, — сказал Окита спокойно. — И что дальше?

Он сделал ещё шаг. Тем же прогулочным темпом.

— Побежишь? С ней наперевес? — Он чуть наклонил голову, разглядывая чужую хватку на женском запястье. — Ты сам-то веришь в этот план?

Ронин дёрнул девушку к себе сильнее. Голос у него сорвался:

— Не подходи!

Окита остановился. Улыбка никуда не делась.

Ронин тяжело дышал. Пот блестел на лбу и висках. Глаза метались — по хаори, по клинкам, по тёмным стенам переулка. Выхода там не было. Он уже это понял. Просто тело ещё цеплялось за то, что голова отказывалась принять.

Девушка осторожно повернула голову — настолько, насколько позволяла чужая хватка на запястье. Взгляд скользнул мимо ронина, мимо патрульных, и нашёл Окиту. Янтарные глаза остановились на нём и не отпускали. Она ждала, пока он посмотрит в ответ.

Окита посмотрел.

Секунда, может две. Она держала его взгляд с той сосредоточенностью, за которой стоит конкретный расчёт. В этих глазах не было просьбы. В них было предупреждение: сейчас что-то произойдёт.

Окита не изменился в лице. Уголок губ дрогнул — едва заметно. Этого хватило.

Она отвернулась от него спокойно, перевела взгляд на ронина, и тот ещё успел принять это за покорность.

А потом она плюнула ему в глаз.

Тот взвыл, дёрнулся, зажмурился — и хватка ослабла ровно настолько, насколько нужно. Тяжёлая подошва окобо врезалась ему в ступню, прямо по кости. Сухой хруст прошёл по переулку. Шершавые пальцы на её запястье разжались.

Девушка вырвалась мгновенно. Переставила ноги в окобо с лёгкостью, которой в этой обуви быть не могло, и скользнула в сторону, освобождая Оките линию.

Высокий открыл рот и не нашёл слов. Коренастый у стены вжал голову в плечи.

Окита усмехнулся.

— Идиот. У тебя же был меч. С клинком у её горла ты продержался бы дольше.

Синсэнгуми рванули вперёд. Без крика, без приказа — только резкое слаженное движение, отработанное десятками таких ночей.

Ронины дёрнулись к мечам. Времени хватило на одно: вырвать клинки из ножен. На остальное — уже нет. Они рубили широко, зло, вкладывая в каждый удар страх, а страх делает замах длинным и предсказуемым. Патруль работал иначе: короткие шаги, сдержанные движения, экономные удары. Там, где ронины размахивались, Синсэнгуми резали линию и ломали стойку.

Сталь ударила о сталь. Искры вспыхнули и погасли. Переулок сжался до звона клинков и хриплого дыхания.

Коренастого вырубили первым — он и меч-то достать не успел. Кто-то из патрульных коротко приложил его рукоятью в висок, и он лёг ничком, тихо и окончательно. Высокий продержался чуть дольше: отмахнулся дважды, промазал оба раза, получил удар по запястью и выронил клинок. Он стоял на коленях раньше, чем успел решить, что сдаётся.

Ронин со шрамом рванул на Окиту. Лицо перекошено, глаза мокрые от плевка, который он так и не утёр. Он бил быстро, тяжело и бездумно — вкладываясь всем телом, забыв про стойку и защиту.

Окита сместился в сторону. Спокойно, лениво. Один короткий взмах, второй — и чужое лезвие ушло мимо. Рука ронина ослабла, меч вылетел из пальцев и звякнул о мокрый камень.

Ронин рухнул на спину, захрипел и пополз, цепляясь локтями за грязь. Окита шёл за ним, не ускоряясь. Его тень легла на лицо ронина раньше, чем тот успел отползти.

Кончик меча лёг на горло.

— Выбор простой, — сказал Окита. Голос был усталый, будничный — голос человека, которому приходится повторять одно и то же каждую неделю. — Сдаёшься — живёшь. Дёрнешься — вскрою.

Повисла секунда. Ронин выдохнул рвано, поднял руки и отвернулся от клинка.

Окита улыбнулся, но не отвёл меч. Оглянулся.

Высокий стоял на коленях, руки на затылке, взгляд в землю. Коренастый лежал там, где упал. Переулок выдохнул и затих.

— А я-то думал, ночь будет скучной, — пробормотал Окита.

Он убрал клинок от горла пленного. Тот шумно вдохнул и застыл, боясь пошевелиться.

— Не смотри так, — сказал Окита. — Я же тебя не убил.

Ронин кивнул — быстро, мелко, не поднимая глаз.

Патрульные принялись за дело: верёвки, узлы, быстрая проверка на спрятанное оружие. Движения привычные, точные. Для них это и правда была часть работы, ничем не отличавшаяся от предыдущей ночи и от позапрошлой.

Киото снова затих. Сквозняк шевелил в глубине переулков бумажные вывески, где-то скрипнуло дерево — и тишина вернулась на место.

Синсэнгуми работали слаженно, без лишних слов. Один из патрульных бросил на девушку короткий взгляд — оценивающий: кого они вообще только что вытащили из чужих рук.

Она стояла у стены и молчала. Оби перевязала быстро и небрежно, лишь бы закрыть ворот. Волосы растрепались, но канзаси держались. Свет фонаря цеплялся за лак и металл, выхватывая из темноты острые отблески. Ни благодарности, ни объяснений — только злость, ещё не остывшая, и взгляд, который двигался по переулку, выбирая направление.

Пока патрульные занимались пленными, она начала отходить вдоль стены. Тихо, без суеты. Шаг, ещё шаг. Уходила так, как уходят те, кто не считает себя обязанным оставаться.

Окита заметил это сразу.

— Эй, — окликнул он негромко. — Подожди-ка.

Она замерла на мгновение. Обернулась — и он увидел в её глазах короткий холодный расчёт. Она прикидывала расстояние.

И сорвалась с места.

Рывок вышел резким, точным. Подол хлестнул по камню, окобо стукнули по мостовой — и она исчезла за углом, даже не оглянувшись.

Окита вскинул бровь.

— Вот это наглость, — выдохнул он и бросился следом, не оборачиваясь на своих.

Догонять спасённую женщину после драки — глупость. Отпустить неизвестную, которая могла быть приманкой, свидетелем или проблемой — ещё глупее. Он выбрал меньшее зло и не был уверен, какое именно.

Переулки принимали бегущих жадно: туман, низкие навесы, чужие двери, тени в щелях. Под ногами липли первые опавшие листья. Она уводила его глубже, туда, где фонари висели редко и свет лежал пятнами. Окобо отбивали ритм — звонкий, ровный, слишком быстрый для такой обуви.

И вот тут у Окиты что-то щёлкнуло.

Любую женщину в окобо он догнал бы за несколько шагов. Эта обувь не даёт бежать — заставляет семенить, цепляться, сбиваться. Но эта девица не сбивалась. Дерево под её ногами стучало сухо и мерно.

Холодок прошёл по затылку. Мелкий, быстрый, из тех, что не объяснишь и не отмахнёшься.

— Эй! — бросил он в темноту. — Стой, беглянка!

Она вела его по улицам так, как ведут по лабиринту: резкие повороты, узкие проходы, тёмные карманы между домами. Окита ускорился. Подошвы скользнули по влажному камню, дыхание стало жёстче, а в голове уже стучала простая мысль: если он её не остановит сейчас, утром получит историю для слухов, насмешек и неприятных вопросов.

Она ушла за поворот так резко, что любой другой сбил бы шаг. Камень под её подошвами даже не успел ответить — и звук шагов оборвался.

Окита сбросил темп, поднял голову, прислушался. Тишина. Потом — сухой скрип гравия под чужой ногой. Шорох ткани.

Здесь.

Он дёрнулся вбок и поймал движение: мелькнул рукав, тёмный хвост причёски, блеск канзаси. Она проскользнула рядом, совсем близко, выбирая траекторию так, будто знала, где он окажется.

Окита рванул следом.

— Нашлась, — выдохнул он.

Силуэт мелькал впереди. Фонари висели низко, свет падал пятнами — она на мгновение появлялась в этих пятнах и вновь пропадала.

Он нагнал её на прямом участке. Ещё шаг — и пальцы зацепили шёлк на рукаве. Ткань выскользнула со странным ощущением, мокрым и гладким, и в этот же миг он увидел что-то белое на её запястье. Узкую полоску. Бумага? Мелькнуло и исчезло.

Окита выругался про себя. Где-то внутри осталась заноза: он это уже видел сегодня. Или думал, что видел.

Она вырвалась вперёд и выбежала на широкую улицу, залитую светом фонарей. Здесь негде спрятаться, здесь легче догнать — так устроены широкие улицы. Её силуэт оказался на виду: тёмно-бордовое кимоно, высокая причёска, тяжёлые окобо, которые несли её дальше и дальше. И это было самое неправильное — всё в ней говорило «остановись», а она продолжала.

Окита выдохнул сквозь зубы и прибавил шаг.

Впереди вырос мост. Деревянные пролёты возвышались над рекой, и чёрная вода внизу лежала глухо, густо, без единого отблеска.

Окита вылетел на доски следом и коротко усмехнулся:

— Ну всё. Тут уже не спрячешься.

Она даже не обернулась. Добежала до середины — туда, где выше всего.

И остановилась.

Окита тоже остановился. Между ними оставалось шагов десять. Доски моста поскрипывали под его весом. Он видел её спину, неподвижные плечи. Она стояла лицом к реке, и в этой неподвижности было что-то завершённое — решение, принятое до того, как он вышел на мост.

Одним движением она вспорхнула на перила. Лёгкое, цельное, лишённое подготовки. Парапет принял её ступни без скрипа, без дрожи. На миг она зависла над рекой — тёмный силуэт на фоне тёмного неба.

И оттолкнулась.

Силуэт исчез так быстро, что Окита не успел даже выругаться.

— Что за… — вырвалось у него. — Ты серьёзно?

Он добежал до перил и перегнулся через край.

Вода внизу текла тяжело. Ни кругов. Ни всплеска. Ни одного признака, что кто-то только что ушёл в реку с такой высоты. Только чёрная лента течения и мутные отблески фонарей. В такую воду ночью не лезут — холод схватывает мышцы сразу.

Окита сжал челюсти.

Вариантов в голове стало слишком много, и все были плохие.

«Если она сейчас уйдёт под воду, это останется на мне.»

От одной мысли стало мерзко. Он загнал её на мост. Он преследовал, она бежала, и вот — пустая вода.

— Чёрт…

Он быстро начал стягивать ремни мечей, чтобы железо не утянуло на дно. Чтобы успеть вытащить её, даже если она этого не хотела.

Он бы прыгнул, если бы не —

— …Мяу!

Окита замер с ремнями в руках.

Звук пришёл снизу, от подхода к мосту, и был настолько не к месту, что на миг выбил из головы всё остальное.

— Мяу!

Он резко обернулся.

На каменном основании фонаря у подножия моста сидела чёрная кошка. Не пряталась, не жалась к земле. Сидела прямо, хвост уложен по дуге, кончик дёрнулся один раз — коротко, нервно.

Кошка подняла переднюю лапу. Затем вторую. Держала их в воздухе — неестественно аккуратно, с фарфоровой точностью манэки-нэко.

Окита моргнул.

Кошка опустила лапы, повернула голову к реке — и снова к нему. И снова подняла обе лапы.

Раздражение щёлкнуло и ушло. Вместо него пришёл холод — другой, не ночной. Тот, что поднимается изнутри, когда вещи перестают складываться в привычную картину.

Он повернулся к воде.

Пусто. Течение тянуло тёмную массу под мостом, фонари оставляли на поверхности блеклые полосы света. Ни движения, ни звука.

Окита уставился вниз, заставляя себя вспомнить момент удара. Тот звук, который должен был остаться хотя бы в ушах.

Его не было. Река не молчит, когда в неё падают с высоты.

Ремни мечей так и остались в руках. Но внутри у него уже складывались куски — медленно, неохотно, цепляясь друг за друга: прыжок без звука. Пустая вода. И кошка, которая появилась в ту самую секунду, когда он собирался нырнуть.

Он опустился на корточки у перил, не сводя глаз с тёмного пятна под фонарём.

— Я же не сошёл с ума, правда? — произнёс он тихо, проверяя мысль на слух.

Кошка медленно моргнула. Её взгляд упёрся прямо в него. Спокойный. Прямой. Слишком осмысленный для зверя, который должен бояться человека с мечом.

Окита выдохнул через нос и тихо усмехнулся — от злости на собственную растерянность.

— Ладно. Допустим, я тебя услышал.

Он снова посмотрел вниз, цепляясь за детали. Если она не дошла до воды — куда делась? В темноте под мостом были балки, опоры, тень от пролёта, лестница у берега, узкий проход к переулкам. Мест, где можно исчезнуть, хватало. Вопрос был в другом: как она сделала это так, что он видел прыжок — и при этом не услышал ничего.

— Бред какой-то, — прошептал он и поднялся.

Кошка тоже встала. Развернулась на месте и пошла в сторону переулка — уверенно, неторопливо, хозяйкой улицы, которая не обязана объясняться. У границы света и тени она остановилась и оглянулась — один раз, ровно настолько, чтобы он это заметил.

Через мгновение чёрная спина растворилась в узком проходе между домами.

Окита ещё раз посмотрел на воду. Река не одумалась и ответа не выдала.

Прыгать было не за кем.

Он выдохнул и стянул ремни мечей обратно на место. Движение вышло резким — злость ещё сидела в руках. Она цеплялась за одну вещь: то, что он видел собственными глазами. А голова упиралась и требовала объяснений, которые не собирались приходить.

«Патруль ждёт. И Хиджиката тоже. Объясняй потом, почему капитан гонялся по ночному Киото за…»

Он бросил взгляд туда, где исчезла кошка, и криво усмехнулся.

— …за сказками. Как девица из чайной.

Шутка не помогла. Только обозначила, что помощь нужна.

Он развернулся и пошёл обратно — к свету фонарей, к связанным ронинам, к чужим голосам. Лицо стало спокойным, шаг — ровным. Маска вернулась на место легко, привычно. А в голове всё ещё стоял прыжок, пустая вода, молчание, поднятые лапы.

На повороте он замедлил шаг и оглянулся на мост в последний раз. Постоял секунду. Отвернулся и ускорился.

Ему в спину упирался чужой взгляд — слишком осмысленный для зверя.

Когда Окита ушёл, кошка высунулась из темноты ровно настолько, чтобы увидеть пустую улицу. Посмотрела ему вслед. Потом развернулась и двинулась прочь — бесшумно, уверенно. Опасность ушла. Можно возвращаться к своим делам.