Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
На нежных лепестках белых и розовых пионов роса блестит жемчужным блеском. Где теперь Страна Утренней Свежести?(1)
Разве что в мечтах и смутных снах.
Во сне видятся зелёные горы, что первыми встречают лучи рассвета, слышится негромкая глуховатая песня кукушки. Белеют в саду кроны цветущих слив и персиков. Маленький дом, окружённый тихим садом, словно вырос из земли — как цветы, деревья и травы. На разноцветных картинках на стенах цветут яркие пионы, летают белые цапли, блестят оперением уточки-мандаринки. Мир полон гармонии, и кружатся в вечном танце Ым и Ян на красно-синем обереге тэгук(2). Бесконечность!.. Что может быть лучше?
Пусть не кончается светлое утро, не смолкает песенка кукушки на рассвете... жить вечно! Что может быть лучше?
В мечтах и смутных снах она бежит навстречу рассвету. "Я буду жить — и жить вечно!" — как легко в это верить в десять лет!
Но всё закончилось. И где теперь Страна Утренней Свежести?
Бесконечность! Какое страшное слово!
Долгая, долгая жизнь — не жизнь, существование. Человеческая душа, запертая в чешуйчатом змеином теле. Такие всегда сходят с ума... постепенно.
Она видела недавно — на обрывке какой-то картинки из газеты: другой символ бесконечности. Змея, изогнувшись восьмёркой, саму себя кусала за хвост. Бесконечность?.. Бесконечность безумия, в собственную плоть вонзающего зубы? Бесконечность без гармонии...
Где теперь Страна Утренней Свежести? Её нет. Под пятой Японии. Красный перец в японских одеждах(3) является к девушкам и жёнам, а мужья и отцы гибнут, пытаясь их защитить. Так всегда бывает. Проклятая бесконечность!
Где Страна Утренней Свежести? Где глуховатая песенка кукушки на рассвете, где жемчужная роса на розовых пионах?
В смутных предрассветных снах...
— Нагини!
Она вздрогнула и подняла голову. Нагини сидела на широком подоконнике, обхватив руками колени, и чутко дремала. Давным-давно она научилась спать вполглаза, с тех пор, как попала в цирк к Скендеру. За окном клубилась какая-то туманная хмарь, дымное дыхание большого города. На раме осели копоть и сажа. А в глубине заброшенной комнатки сидел темноволосый юноша со странным блеском в глазах. Это он звал её. Они вдвоём убежали от Скендера. Надолго ли?
— Нагини, я пойду.
— Тебя зовёт тот человек?.. Ты ему веришь?
— Он очень многое знает. Он должен мне помочь.
В лице Криденса Бэрбоуна — так его зовут сейчас, но это, как он уверен, не его настоящее имя, — гармонии нет. Нет покоя. И внутри в нём клубится тьма. Он сирота. Женщина, которая усыновила его в Нью-Йорке, в большом дымном городе за океаном, дала ему имя, фамилию и болезненный интерес к магии: ненависть и любопытство одновременно. Она сломала его. В ней было слишком много ненависти, а ненависть, ничем не разбавленная — лютая отрава. Как и большинство сирот, Криденс отчаянно искал свои корни, искал ответ на вопрос — какое имя дали ему при рождении?
А не всё ли равно — теперь?
Нагини не была сиротой, точнее, она не была подброшенным на крыльцо безымянным младенцем. Поэтому она знала: фамилия — это ещё не всё.
Криденс, как она поняла, искал не прошлое, не родственников, и даже не будущее. Он искал гармонию, вселенскую гармонию, которая ведома тому, кто...
Кто — что? Отрёкся от всех земных желаний, как буддийские монахи на её далёкой родине? Или служит Богу и милосердию, взыскуя спасения души — как христианские монахи в здешних краях?
Кто знает...
— Возможно, я из старинного аристократического рода, — произнёс Криденс, и глаза его упрямо, фанатично блестели, — из древнего рода чистокровных волшебников... Лестрейндж, — и это слово прозвучало, как священное.
Удивительно — едва ли не всякий безымянный сирота уверен, что он — наследник великого рода. Нагини — как всякая безвестная рабыня из далёких и диких, по мнению местных неразумных людей, окраин мира, — могла бы уверять всех, что в её жилах течёт императорская кровь. Фамилия — обычная распространённая фамилия — могла бы придать достоверности глупой выдумке. Но зачем? Легче не стало бы. Ей — нет.
Нагини не нравился человек, которому так доверял Криденс Бэрбоун. Если уж на то пошло, ей не очень-то нравился и сам Криденс. Теперь. Поначалу она надеялась найти в нём друга. Но не теперь... она видела его мрачную разрушительную силу. Зачем Нагини была нужна ему? Она не знала. Кажется, он просто боялся быть один, а из всей труппы Скендера девушка-змея была единственной, не способной предать и сожрать за грош. Какая ирония...
— Он знает, кто я.
— Я тоже знаю, кто ты, Криденс, — негромко сказала она, сползая с подоконника.
Он резко обернулся, и в его глазах блеснуло нечто пугающее, жуткое.
— Откуда тебе знать?
— Я многое видела. Ты — сэтхани(4).
— Что?
— Сэтхани. У меня на родине так называют призраков, полных ненависти к живым, по чьей вине они погибли.
— Но я-то живой! Я не призрак.
— Ты можешь стать им, если не остановишься. Тот человек тебя погубит.
— Сказки корейской бабки... ты ничего не знаешь.
Он ушёл.
Поначалу, когда труппа Скендера прибыла в Нью-Йорк и Криденс нанялся к нему на работу, Нагини думала о нём лучше. Он явно хотел сбежать из этого большого города, ему это было необходимо. Какое-то звериное чутье подсказало ему, что именно к молчаливой девушке-змее, державшейся особняком, можно обратиться. Он будто бы... доверял ей? Предлагал бежать. Теперь иное: стал смотреть свысока. Он никогда не спрашивал о её прошлом и отчего-то считал, что она всю жизнь была рабыней Скендера, ничего не знает и не умеет. Нагини ждала, что он спросит о её подлинном имени — но он не спросил.
Теперь она бы и не ответила.
Нагини отвернулась к окну. По пыльному стеклу стекали капли. Мерзкая хмарь... где ты, Страна Утренней Свежести? И куда подевалась девушка в белом ханбоке(5), что пела на рассвете и читала наизусть старинные стихи?
Сосна, посаженная здесь, скажи,
Зачем тебя сюда пересадили?
Какой ты берег горного ручья,
Переселясь, оставила навеки?
Уже никто не может рассказать
О красоте твоих ветвей зеленых...(6)
Далеко-далеко первые лучи рассвета касались верхушек сосен в Алмазных горах, далеко-далеко яркие блики играли в волнах горного ручья, что весело журчал по камням. Но никогда не придёт к тому ручью больше девушка в белом, не споёт песню на рассвете, не спустится купаться к Озеру Фей. Никогда... нет у неё больше ни имени, ни права надеть белый ханбок, ни права ступить на родную землю — и никогда не будет.
Она отреклась от всего этого.
Скоро ей уже не нужен будет никакой наряд, никакое платье — его заменит окончательно змеиная шкура. И человеческий разум постепенно погаснет, остынет кровь, останется лишь смутное воспоминание. Но пока что...
Ариран, ариран, арариё…
Решил ты, милый, через него уйти,
И меня оставить одну... (7)
Та, что некогда впервые спела эту песню, устремляя взор на горные вершины — о, она не знала, что такое настоящее одиночество. Когда и нет-то никого, о ком можно было бы тосковать...
* * *
Мрачно-великолепный склеп Лестрейнджей полон народа. Звучат зажигательные речи. Волшебные образы встают в воздухе перед изумлёнными зрителями. Геллерт Гриндевальд чарует слушателей своим колдовским голосом, пугает, восхищает и воодушевляет.
Но Нагини его речи не трогают. Она знает, кто он такой. Разрушитель и интриган. Вот он кто. Пустые слова сотрясают воздух. Но Криденс готов идти за ним хоть на край света: ведь этот человек обещает ему, как и каждому здесь, исполнение мечты. Он говорит и даже двигается так, будто ему известен секрет вселенской гармонии. Но гармонию не ищут так.
И он приглашает всех присутствующих присоединиться к нему. Иначе — гибель в жутком синем пламени. Не то чтобы Нагини боялась смерти... Криденс идёт вперёд. За ним...
— Он знает, кто я такой.
— Он знает, кем ты родился. Но он не знает, кем ты стал! — воскликнула она.
Последний отчаянный возглас — последняя попытка спасти. Он ушёл... пусть уходит.
Синее пламя взметнулось — и едва не накрыло Париж.
Кто-то вытащил Нагини из склепа Лестрейнджей. Она лежала на сырой, холодной земле, среди ночной темноты, и перед её глазами стояла смуглая девушка в вишневом платье — Лита Лестрейндж. Её скорбный голос, стройная фигура, охваченная пламенем. Почему эта Лита? Почему не Нагини? О ней бы никто не переживал. Ей некому крикнуть перед смертью: "я люблю тебя!"...
Какая чепуха. "Вставай, Нагини, пока не превратилась в сонгакси..."(8)
— Можете встать, мисс? Вы в порядке? — кто-то протянул ей руку, помог подняться. На кладбище мелькали аврорские мантии.
Нагини поднялась, по привычке коснувшись спрятанного при помощи чар невидимого оберега. Красно-синий медальон-тэгук давно потерял силу, кроме силы связанных с ним воспоминаний. И всё же страшно было бы его потерять.
Над Парижем занимался бледный, зябкий рассвет.
1) Именно так переводится старинное название Кореи и последней правящей династии — Чосон. Во время действия "Фантастических тварей" Корея была аннексирована Японией и находилась под её властью (1910-1945).
2) Тэгук (тхэгык) — корейский аналог китайского символа Инь-Янь, обозначающего Великий Предел, баланс и космическую гармонию. Так же и символ бесконечности — вечного движения Светлого и Тёмного начал.
3) Ёбосан (в переводе с корейского всего-навсего "дорогой господин") — демон в виде красного перца, персонаж корейской мифологии, распространившийся в эпоху аннексии Кореи Японией.
4) Сэтхани — один из множества квисин (призраков) в корейской мифологии. Это дух маленького мальчика, умершего насильственной смертью, возможно, по вине матери. Злокозненный дух, исполненный обиды на человеческую жестокость. В рамках Поттерианы, как мне показалось, этот образ может быть близок к образу обскура: обиженный и загубленный ребёнок, чей дух не находит успокоения (ведь обскуры обычно рано умирали).
5) Белый ханбок в описываемую эпоху — не просто национальный костюм, но и символ сопротивления. Белый цвет в Корее — это одновременно цвет и жизни, и чистоты, и траура. Облачившись в белые одежды, корейцы выражали свою скорбь: они носили траур по свободной Корее. Японские власти даже запрещали корейцам носить белое.
6) Стихи неизвестного средневекового поэта из сборника "Корейская классическая поэзия", 1956 год, перевод Анны Ахматовой.
7) Один из самых распространённых вариантов старинной народной песни, ставшей национальным гимном Кореи (как в Северной, так и в Южной Корее). Повествует о разлуке влюблённых: молодая жена смотрит на горный перевал, за которым скрылся её муж, ушедший на войну, и изливает в песне свою тоску. В описываемую эпоху появились варианты песни, зовущие на борьбу за освобождение Кореи от власти Японии.
8) Сонгакси — в корейской мифологии призрак незамужней девушки, горюющей о том, что ей не удалось выполнить своё предназначение, выйти замуж и родить сына.
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу