Проверено на грамотность 
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
На нежных лепестках белых и розовых пионов роса блестит жемчужным блеском. Где теперь Страна Утренней Свежести?(1)
Разве что в мечтах и смутных снах.
Во сне видятся зелёные горы, что первыми встречают лучи рассвета, слышится негромкая глуховатая песня кукушки. Белеют в саду кроны цветущих слив и персиков. Маленький дом, окружённый тихим садом, словно вырос из земли — как цветы, деревья и травы. На разноцветных картинках на стенах цветут яркие пионы, летают белые цапли, блестят оперением уточки-мандаринки. Мир полон гармонии, и кружатся в вечном танце Ым и Ян на красно-синем обереге тэгук(2). Бесконечность!.. Что может быть лучше?
Пусть не кончается светлое утро, не смолкает песенка кукушки на рассвете... жить вечно! Что может быть лучше?
В мечтах и смутных снах она бежит навстречу рассвету. "Я буду жить — и жить вечно!" — как легко в это верить в десять лет!
Но всё закончилось. И где теперь Страна Утренней Свежести?
Бесконечность! Какое страшное слово!
Долгая, долгая жизнь — не жизнь, существование. Человеческая душа, запертая в чешуйчатом змеином теле. Такие всегда сходят с ума... постепенно.
Она видела недавно — на обрывке какой-то картинки из газеты: другой символ бесконечности. Змея, изогнувшись восьмёркой, саму себя кусала за хвост. Бесконечность?.. Бесконечность безумия, в собственную плоть вонзающего зубы? Бесконечность без гармонии...
Где теперь Страна Утренней Свежести? Её нет. Под пятой Японии. Красный перец в японских одеждах(3) является к девушкам и жёнам, а мужья и отцы гибнут, пытаясь их защитить. Так всегда бывает. Проклятая бесконечность!
Где Страна Утренней Свежести? Где глуховатая песенка кукушки на рассвете, где жемчужная роса на розовых пионах?
В смутных предрассветных снах...
— Нагини!
Она вздрогнула и подняла голову. Нагини сидела на широком подоконнике, обхватив руками колени, и чутко дремала. Давным-давно она научилась спать вполглаза, с тех пор, как попала в цирк к Скендеру. За окном клубилась какая-то туманная хмарь, дымное дыхание большого города. На раме осели копоть и сажа. А в глубине заброшенной комнатки сидел темноволосый юноша со странным блеском в глазах. Это он звал её. Они вдвоём убежали от Скендера. Надолго ли?
— Нагини, я пойду.
— Тебя зовёт тот человек?.. Ты ему веришь?
— Он очень многое знает. Он должен мне помочь.
В лице Криденса Бэрбоуна — так его зовут сейчас, но это, как он уверен, не его настоящее имя, — гармонии нет. Нет покоя. И внутри в нём клубится тьма. Он сирота. Женщина, которая усыновила его в Нью-Йорке, в большом дымном городе за океаном, дала ему имя, фамилию и болезненный интерес к магии: ненависть и любопытство одновременно. Она сломала его. В ней было слишком много ненависти, а ненависть, ничем не разбавленная — лютая отрава. Как и большинство сирот, Криденс отчаянно искал свои корни, искал ответ на вопрос — какое имя дали ему при рождении?
А не всё ли равно — теперь?
Нагини не была сиротой, точнее, она не была подброшенным на крыльцо безымянным младенцем. Поэтому она знала: фамилия — это ещё не всё.
Криденс, как она поняла, искал не прошлое, не родственников, и даже не будущее. Он искал гармонию, вселенскую гармонию, которая ведома тому, кто...
Кто — что? Отрёкся от всех земных желаний, как буддийские монахи на её далёкой родине? Или служит Богу и милосердию, взыскуя спасения души — как христианские монахи в здешних краях?
Кто знает...
— Возможно, я из старинного аристократического рода, — произнёс Криденс, и глаза его упрямо, фанатично блестели, — из древнего рода чистокровных волшебников... Лестрейндж, — и это слово прозвучало, как священное.
Удивительно — едва ли не всякий безымянный сирота уверен, что он — наследник великого рода. Нагини — как всякая безвестная рабыня из далёких и диких, по мнению местных неразумных людей, окраин мира, — могла бы уверять всех, что в её жилах течёт императорская кровь. Фамилия — обычная распространённая фамилия — могла бы придать достоверности глупой выдумке. Но зачем? Легче не стало бы. Ей — нет.
Нагини не нравился человек, которому так доверял Криденс Бэрбоун. Если уж на то пошло, ей не очень-то нравился и сам Криденс. Теперь. Поначалу она надеялась найти в нём друга. Но не теперь... она видела его мрачную разрушительную силу. Зачем Нагини была нужна ему? Она не знала. Кажется, он просто боялся быть один, а из всей труппы Скендера девушка-змея была единственной, не способной предать и сожрать за грош. Какая ирония...
— Он знает, кто я.
— Я тоже знаю, кто ты, Криденс, — негромко сказала она, сползая с подоконника.
Он резко обернулся, и в его глазах блеснуло нечто пугающее, жуткое.
— Откуда тебе знать?
— Я многое видела. Ты — сэтхани(4).
— Что?
— Сэтхани. У меня на родине так называют призраков, полных ненависти к живым, по чьей вине они погибли.
— Но я-то живой! Я не призрак.
— Ты можешь стать им, если не остановишься. Тот человек тебя погубит.
— Сказки корейской бабки... ты ничего не знаешь.
Он ушёл.
Поначалу, когда труппа Скендера прибыла в Нью-Йорк и Криденс нанялся к нему на работу, Нагини думала о нём лучше. Он явно хотел сбежать из этого большого города, ему это было необходимо. Какое-то звериное чутье подсказало ему, что именно к молчаливой девушке-змее, державшейся особняком, можно обратиться. Он будто бы... доверял ей? Предлагал бежать. Теперь иное: стал смотреть свысока. Он никогда не спрашивал о её прошлом и отчего-то считал, что она всю жизнь была рабыней Скендера, ничего не знает и не умеет. Нагини ждала, что он спросит о её подлинном имени — но он не спросил.
Теперь она бы и не ответила.
Нагини отвернулась к окну. По пыльному стеклу стекали капли. Мерзкая хмарь... где ты, Страна Утренней Свежести? И куда подевалась девушка в белом ханбоке(5), что пела на рассвете и читала наизусть старинные стихи?
Сосна, посаженная здесь, скажи,
Зачем тебя сюда пересадили?
Какой ты берег горного ручья,
Переселясь, оставила навеки?
Уже никто не может рассказать
О красоте твоих ветвей зеленых...(6)
Далеко-далеко первые лучи рассвета касались верхушек сосен в Алмазных горах, далеко-далеко яркие блики играли в волнах горного ручья, что весело журчал по камням. Но никогда не придёт к тому ручью больше девушка в белом, не споёт песню на рассвете, не спустится купаться к Озеру Фей. Никогда... нет у неё больше ни имени, ни права надеть белый ханбок, ни права ступить на родную землю — и никогда не будет.
Она отреклась от всего этого.
Скоро ей уже не нужен будет никакой наряд, никакое платье — его заменит окончательно змеиная шкура. И человеческий разум постепенно погаснет, остынет кровь, останется лишь смутное воспоминание. Но пока что...
Ариран, ариран, арариё…
Решил ты, милый, через него уйти,
И меня оставить одну... (7)
Та, что некогда впервые спела эту песню, устремляя взор на горные вершины — о, она не знала, что такое настоящее одиночество. Когда и нет-то никого, о ком можно было бы тосковать...
* * *
Мрачно-великолепный склеп Лестрейнджей полон народа. Звучат зажигательные речи. Волшебные образы встают в воздухе перед изумлёнными зрителями. Геллерт Гриндевальд чарует слушателей своим колдовским голосом, пугает, восхищает и воодушевляет.
Но Нагини его речи не трогают. Она знает, кто он такой. Разрушитель и интриган. Вот он кто. Пустые слова сотрясают воздух. Но Криденс готов идти за ним хоть на край света: ведь этот человек обещает ему, как и каждому здесь, исполнение мечты. Он говорит и даже двигается так, будто ему известен секрет вселенской гармонии. Но гармонию не ищут так.
И он приглашает всех присутствующих присоединиться к нему. Иначе — гибель в жутком синем пламени. Не то чтобы Нагини боялась смерти... Криденс идёт вперёд. За ним...
— Он знает, кто я такой.
— Он знает, кем ты родился. Но он не знает, кем ты стал! — воскликнула она.
Последний отчаянный возглас — последняя попытка спасти. Он ушёл... пусть уходит.
Синее пламя взметнулось — и едва не накрыло Париж.
Кто-то вытащил Нагини из склепа Лестрейнджей. Она лежала на сырой, холодной земле, среди ночной темноты, и перед её глазами стояла смуглая девушка в вишневом платье — Лита Лестрейндж. Её скорбный голос, стройная фигура, охваченная пламенем. Почему эта Лита? Почему не Нагини? О ней бы никто не переживал. Ей некому крикнуть перед смертью: "я люблю тебя!"...
Какая чепуха. "Вставай, Нагини, пока не превратилась в сонгакси..."(8)
— Можете встать, мисс? Вы в порядке? — кто-то протянул ей руку, помог подняться. На кладбище мелькали аврорские мантии.
Нагини поднялась, по привычке коснувшись спрятанного при помощи чар невидимого оберега. Красно-синий медальон-тэгук давно потерял силу, кроме силы связанных с ним воспоминаний. И всё же страшно было бы его потерять.
Над Парижем занимался бледный, зябкий рассвет.
1) Именно так переводится старинное название Кореи и последней правящей династии — Чосон. Во время действия "Фантастических тварей" Корея была аннексирована Японией и находилась под её властью (1910-1945).
2) Тэгук (тхэгык) — корейский аналог китайского символа Инь-Янь, обозначающего Великий Предел, баланс и космическую гармонию. Так же и символ бесконечности — вечного движения Светлого и Тёмного начал.
3) Ёбосан (в переводе с корейского всего-навсего "дорогой господин") — демон в виде красного перца, персонаж корейской мифологии, распространившийся в эпоху аннексии Кореи Японией.
4) Сэтхани — один из множества квисин (призраков) в корейской мифологии. Это дух маленького мальчика, умершего насильственной смертью, возможно, по вине матери. Злокозненный дух, исполненный обиды на человеческую жестокость. В рамках Поттерианы, как мне показалось, этот образ может быть близок к образу обскура: обиженный и загубленный ребёнок, чей дух не находит успокоения (ведь обскуры обычно рано умирали).
5) Белый ханбок в описываемую эпоху — не просто национальный костюм, но и символ сопротивления. Белый цвет в Корее — это одновременно цвет и жизни, и чистоты, и траура. Облачившись в белые одежды, корейцы выражали свою скорбь: они носили траур по свободной Корее. Японские власти даже запрещали корейцам носить белое.
6) Стихи неизвестного средневекового поэта из сборника "Корейская классическая поэзия", 1956 год, перевод Анны Ахматовой.
7) Один из самых распространённых вариантов старинной народной песни, ставшей национальным гимном Кореи (как в Северной, так и в Южной Корее). Повествует о разлуке влюблённых: молодая жена смотрит на горный перевал, за которым скрылся её муж, ушедший на войну, и изливает в песне свою тоску. В описываемую эпоху появились варианты песни, зовущие на борьбу за освобождение Кореи от власти Японии.
8) Сонгакси — в корейской мифологии призрак незамужней девушки, горюющей о том, что ей не удалось выполнить своё предназначение, выйти замуж и родить сына.
Над несожжённым Парижем веяло утренней прохладой и свежестью. Золотистый рассвет осветил Эйфелеву башню и стены Собора Парижской Богоматери. Мир мог лишиться города-легенды в одну черную ночь, но этого, к счастью, не случилось. И в утренней прохладе люди, не ведающие ничего о магии и волшебстве, просыпались, ворча на необходимость вставать рано, спешили на службу, открывали свои лавки, хмурились, улыбались — и ничего не знали о том, что совсем недавно могли погибнуть в беспощадном колдовском пламени. Не знали, что совсем рядом с ними идёт настоящая война.
Пусть не знают, пусть. Пусть спят и просыпаются спокойно. Ради этого стоит жить — и, быть может, умереть однажды.
Так всегда думал Тесей Скамандер. Думал и чувствовал. Так он жил. Правда, сейчас он не то чтобы жил — скорее рвался к жизни сквозь боль, зная: так надо. Лита погибла. Он любил её, а она погибла — страшной смертью… Лита!.. Нет. Хватит! Всё.
Тесей знал, что такое утраты. Однажды слышал, как коллега в Министерстве сказал про него: «он умеет переносить потери». Умеет! Надо же такое придумать…
Не должно быть таких навыков у людей.
Париж был овеян утренней свежестью. В Портальном зале Министерства Тесея ждал Ньют, а их обоих ожидал специальный портал в Корею. Так надо.
Тесей остановился перед домом, который не был заметен магглам. Рано, совсем раннее утро, и он попрощался ещё вчера вечером со всеми обитателями старинного особняка. Но всё же Париж привёл его сюда во время утренней прогулки.
В одном из тонких узких окон качнулась тяжёлая штора, и в глубине комнаты показалось бледное лицо девушки — точёное лицо восточной куколки. Она улыбнулась одними губами и исчезла.
Тесей ещё раз окинул взглядом особняк Фламелей и продолжил свой путь в Министерство.
* * *
Как же так вышло, что Тесей вместе с Ньютом решил отправиться в Корею?
Наверно, на эту дорогу он встал ещё во французском Министерстве, куда все они — Тесей и Ньют, Тина, Юсуф Кама, Николя Фламель — вынуждены были отправиться после событий в склепе Лестрейнджей. Тесей готов был повторить ту фразу, которой часто попрекали его самого: «Как всегда, власти реагируют вовремя!» То есть, конечно, бессовестно опаздывают…
Там, в коридорах, было холодно совсем не по-утреннему. Какая-то казённая сырость пропитывала помещения.
Взгляд Тесея зацепился за съежившуюся на скамейке фигурку той девушки, что была с Криденсом Бэрбоуном… Нагини. Она явно мёрзла в своём нелепом платье. Тесей накинул ей на плечи плащ.
Она вздрогнула, взглянула на него снизу вверх своими раскосыми и какими-то детскими глазами. Да, у неё были детские глаза, хоть и жирно подведённые тушью: глубокие, скорбные, чистые. У Литы и в детстве не было таких глаз… Лита!
Нагини завернулась в его тяжёлый плащ, придерживая воротник тонкими маленькими пальчиками.
— Спасибо, сэр, — произнесла она по-английски с чуть заметным акцентом.
— Не за что… — отмахнулся Тесей и вдруг понял, что не может назвать её той цирковой кличкой, — как ваше имя? Настоящее имя?
Девушка вновь вздрогнула и посмотрела на него со странным выражением — в её глазах отразился блеск отчаянной надежды.
— Ли Су Мин, — произнесла она после секундного колебания, — Ли — это фамилия. Су Мин — имя(1). Но мне теперь нельзя его носить… Я потеряла право.
Тесей вспомнил Литу над родословным древом, расцветшим магнолиями вместо женских имен. И эта девочка с чистыми глазами, плясавшая на потеху толпе, наверняка проданная в рабство негодяю Скендеру…
— Чёрт бы побрал эти проклятые, проклятые традиции, честь рода и прочую дикарскую чушь! — он и не заметил, что бранится вслух.
Су Мин испуганно смотрела на него.
— О нет, сэр! Не то… не то! — воскликнула она.
— Прости, — он закрыл лицо руками, — прости, Мина.
В волнении он тут же забыл и спутал её имя, назвал на европейский манер. Она не обиделась. Во всяком случае, потом она стала называть себя именно так, как он случайно окрестил её: Мина. Мина Ли(2).
— О, сэр… — она едва коснулась его локтя кончиками пальцев и тут же отдёрнула руку. Пугливая лань…
Змея. Маледиктус. Проклятие, родовое проклятие течёт в её крови.
После допроса в Министерстве их отпустили на все четыре стороны. Мине идти было некуда, Тина уже готова была взять её под свою опеку, но тут вдруг выступил Николя Фламель:
— Мы с Перенеллой будем рады принять у себя мадемуазель Ли. У нас больше сотни лет не было гостей. Моя супруга будет рада.
Мина слабо улыбнулась.
— У меня на родине считается, что змеи в доме заводятся к счастью.
Тесей слышал все разговоры как сквозь вату: ещё полон был мыслями о Лите. Но тут невольно очнулся и взглянул на Мину не без уважения. Ну и ну, она ещё умудрялась шутить над своим несчастьем!
…Из приоткрытой задней двери дома Фламелей веяло чем-то свежим, весенним. Так удивительно — в полутёмном доме древних стариков, казалось, должно пахнуть лишь пылью и затхлостью старых фолиантов.
Но дом был уютным, а в садике за ним цвели пионы и взлелеянное Перенеллой персиковое деревце.
Тесей и Ньют шли по песчаным дорожкам. Молчали... оба думали о Лите, и оба не в силах были о ней заговорить.
Тина Гольдштейн сидела на скамейке рядом с Миной. Они были заняты беседой; когда Тесей и Ньют подошли к ним, до них донёсся взволнованный голос Мины.
— Ведь вы не знаете, почему она это сделала. Может быть, она вынуждена была так поступить. Может быть, у неё не было иного выхода! И всё прояснится ещё. Обязательно.
Тина крепко пожала её руку.
— Спасибо тебе, Мина.
Видимо, речь у них шла о Куинни. Бедная Тина. Если бы Ньют предал их всех, Тесей бы умер, наверно. То есть, конечно, он никуда не делся бы, продолжил дышать, двигаться, выполнять должностные инструкции, но что-то очень важное внутри него умерло бы. А Тина? Как она живёт?
Завидев братьев Скамандеров, Мина поднялась с места, поклонилась и ускользнула в дом. Тина проводила её задумчивым взглядом. Глаза её ярко блестели.
— Такая девушка, — медленно произнесла Тина, — она развитая и образованная, и совсем не такая, как... Я уверена, у неё есть какая-то тайна, и она... Но всё это богатство пропадёт, уйдёт в змеиную шкуру, — с досадливой злостью произнесла она, — и ничего нельзя сделать...
— Ничего… — эхом повторил Тесей безучастно.
Но его руки невольно сжались в кулаки. Бессилие и ненависть к этому чувству — беспомощности и бесполезности — охватили его. Он ничего не мог сделать для Литы. Для мира. Для Англии. И для этого чёртова Криденса. И для Мины — тоже ничего!
— Может, и можно кое-что сделать, — послышался тонкий, почти молодой голос, и Перенелла Фламель — хрупкая сгорбленная старушка — словно выросла перед ними из-под земли. — Простите уж старую даму, но я слышала ваш разговор. Возможно, сделать кое-что можно. Но это нелегко.
— Разве, мадам Фламель, есть способ победить проклятие Маледиктус? — спросила Тина, оживившись.
— Полагаю, Николя нашёл ответ. Но это не просто...
Тина тряхнула своими короткими волосами.
— Насколько... непросто?
— Возможно, придётся отправиться на край света, — и Перенелла с интересом и вроде как вызовом взглянула на Тесея, а затем и на Ньюта.
— За этим дело не станет, — кивнул Ньют.
Тесей вдруг вспомнил, что целители пригрозили ему месячным отпуском после той перегрузки, когда они противостояли Гриндевальду. Поначалу Тесей возмутился и решил, что в Англии добьётся допуска к работе. Иначе ему не выжить после гибели Литы. Но если…
— Не станет, — добавил Тесей, — но что нужно сделать?
…Нужно было многое. Для зелья, изобретённого Николя Фламелем, необходимы были не совсем обычные ингредиенты: вода из водоёма, что находится неподалёку от родного дома больной, лепестки цветов, что растут в тех же краях... Их следовало собрать в ночь, когда восходит молодая луна... Дальше уж дело было за мастерством Фламеля.
— Где ваш дом? Вы можете сказать, Мина? — спрашивали Николя и Перенелла.
— Я родилась в Алмазных горах, в селении у Дворца-за-Радугой(3). Там был мой дом. Но теперь мне туда заказан путь. Я не могу вернуться.
— Почему, вы можете сказать?
— Таков обет. Больше ничего не могу сказать. Нельзя.
Казалось, всё ей было почти безразлично. И глядя в это бледное, бесстрастное лицо фарфоровой куклы, Николя решился открыть ей правду. Тесей не мог забыть, как изменилась Мина в одночасье, как вспыхнули её глаза ярким блеском утраченной было надежды.
— Правда? Это правда?..
...Потом, позже, когда были устроены все дела и братья Скамандеры пришли проститься с Фламелями и Миной, она улучила минуту, подошла к Тесею и протянула ему письмо. На конверте были корейские иероглифы.
— Возможно, я делаю глупое. Но, может быть, там, в Алмазных горах, вы встретите одного человека. Его зовут Ли Джун Ён. Если вы встретите его, то отдайте ему, пожалуйста, моё письмо. Скорее всего, его нет в живых. Мне так сказали, но я не верю. Если он жив...
Тесей кивнул. Он всё понял.
— Здесь нет ничего бесчестного или... или даже политического. Это мой брат. Я не имею права видеться с ним, но это... это можно.
— Но, может быть, когда он прочтёт?..
— Нет. Никогда. Я дала обет. Он не должен искать со мной встречи.
— Только со злым умыслом можно было требовать такой обет...
— Это уже не важно. Дело сделано.
Она склонила голову, в задумчивости коснулась кончиками пальцев пышных пионов в хрустальной вазе.
— Там тоже — розовые пионы... и кукушка поёт на рассвете. Вы знаете, что когда солнце встаёт над миром, первые лучи его касаются Алмазных гор? И не важно, что там говорит современная астрономия, — она вдруг улыбнулась: будто солнце выглянуло из-за туч.
— Нет, я не знал, — ответил Тесей, — теперь буду знать.
— Никакими словами мне не выразить свою благодарность вам.
— Это нужно мне самому.
Мина глядела на него серьёзным и внимательным взглядом.
— Мне очень жаль... — тихо произнесла она, и Тесей понял, что откуда-то она знает о его горе. Лита... Мина и Лита — их роднила какая-то обречённость, тень, гроза, нависшая над головой. Тесей мечтал спасти Литу от этой тени и не смог. А Мина?..
Мина прошептала какое-то тихое словечко, и на её шее проявилась из ниоткуда тоненькая ниточка, а на ниточке — медальон. Красно-синий символ, похожий на китайский "инь-янь". Символ бесконечности? Или чего там ещё?
— Гармония мира. В этом медальоне уже нет охранных чар... только мои пожелания удачи в пути.
— Спасибо, Мина. Спасибо.
...И вот Тесей шёл ранним утром по улицам Парижа, встречавшего новый день. В древнем особняке Фламелей не спала ранняя птичка — Мина Ли. Старинная улица, где жили Фламели, была тиха и ещё дышала самым сладким утренним сном. Но остальной волшебный квартал уже просыпался... в переулке хлопали ставни. Цветочница с корзинкой фиалок бойко шла в сторону площади, где владельцы кафе уже расставляли столики и освежали чистящими чарами витрины.
А вот и Министерство.
Пропуск.
Большой зал. Коридор, поворот. Портальный зал.
Ньют сидел на скамейке очень прямо: точно ученик под дверями аудитории, где его ждёт страшный экзаменатор. Можно подумать, это не он вместе с Тиной лихо штурмовал здешний архив. У его ног стоял вездесущий потёртый чемодан.
— Доброе утро, Ньют. Ну как, у тебя ещё не сбежал никакой нерестящийся дракон?
— Драконы не... — начал было Ньют и опомнился, — доброе утро, Тесей.
Их ждали Алмазные горы в утренней дымке, в сиянии первых лучей рассвета.
1) Фамилия "Ли" — одна из самых распространённых в Корее. Впрочем, знаменитая императорская династия Чосон так же известна и как династия Ли, что и позволяет Нагини в первой главе думать: мол, и я могла бы выдумать себе голубую кровь, примазаться к чужой славе)) Су Мин означает "выдающаяся, прекрасная, нежная, умная" (словом, в коротеньком имечке целая поэма).
2) А что, в Корее имя "Мина" тоже используется, означает "дитя неба".
3) Здесь и далее использован сюжет корейской легенды о феях с Алмазных гор. Алмазные горы — это горы Кымгансан, участок горного хребта Тхэбэксан, известный туристический район в маггловском мире (ныне находится на территории КНДР). Легенда о феях с Алмазных гор — классический сюжет о браке простого смертного и феи, с нарушением запретов (не возвращать платье, не сходить с коня на землю) и дальнейшей разлукой. В легенде упоминается озеро на высокой горе, куда феи спускаются с неба по радуге купаться, а потом возвращаются обратно к себе в селение. Это в маггловской легенде они возвращаются на небо, а что, если там просто неподалёку селение волшебников было?
— Тебе не кажется, что всё идёт слишком легко и просто? Так не бывает, — сказал Тесей, когда они с Ньютом шли по тропе вслед за проводником, который довольно сносно объяснялся по-английски. Ким выглядел обычным деревенским парнем, но улыбка у него была какая-то больно хитрая. Не так-то он прост. Но проводник хороший.
— Мне уже не кажется, что всё легко и просто, — вполголоса произнёс Ньют, потихоньку оглядываясь по сторонам, — прислушайся. Ты ничего не замечаешь?
Тесей прислушался; его собственная интуиция опытного солдата и аврора тоже говорила, что что-то идёт не так. Кто-то крадётся? Вокруг непролазный лес, и...
Полыхнуло синим огнём, и из огня выступили несколько могучих фигур, вооружённых увесистыми дубинками.
Ну и рожи!
Синие и красные рожи, выпученные глазищи, усы и бороды как у местных драконов, оскаленные пасти.
— Токкэби(1)! — вскрикнул проводник и куда-то исчез, как сквозь землю провалился.
Токкэби угрожающе окружали чужестранцев, многозначительно поигрывая дубинками. Братья Скамандеры встали спина к спине и выхватили волшебные палочки. Отточенные в многочисленных переделках заклинания оказались очень действенными — подозрительно действенными! — против взмахов дубинок токкэби. Совершенно по-человечески, с хрипом и стоном, рухнуло двое краснорожих молодцов.
Но остальные оказались довольно ловкими и крепкими. Битва была неравной и нелёгкой.
— И-эх! — по лесу точно пронёсся сильный ветер. Раздвигая деревья, как густую траву, из чащи выбралось существо, похожее и непохожее на тех, что напали на братьев; однако этот драться с ними не стал. Раз-два — пара ударов дубиной — и псевдо-токкэби разлетелись в разные стороны. Теперь Тесей был уверен, что сражались они вовсе не с местными духами, а с загримированными волшебниками.
На миг на тропе стало совсем тихо. Слышно было, как вздыхает ветер и поёт где-то вдалеке беспечная птица. Токкэби белозубо улыбнулся и пожал плечами, мол, простите, вышло недоразумение. Потом подхватил двух бесчувственных ряженых — так крестьяне носят под мышкой поросят, — и удалился в чащу.
Тесей и Ньют переглянулись, отирая со лба пот.
— Надеюсь, он их не съест?.. — сказал Ньют, отдышавшись.
— Надеюсь, он их съест, с косточками, — проворчал Тесей, — и где Ким?
Кима не было видно. Зато впереди, на тропе, показался великолепный олень. Солнце просвечивало сквозь его шкуру, золотило рога. Красавец! Но красавец этот хромал и затравленно оглядывался назад. Запрокинув гордую голову, он глянул умным блестящим глазом на путников и бросился бежать в чащу. В следующий миг послышались стук копыт, весёлые крики и громкие возгласы. Блестящая, по-старинному наряженная толпа охотников предстала перед братьями Скамандерами.
Охотники что-то прокричали им — братья поняли, что те, видимо, спрашивают, куда подевался олень. Тесей вспомнил, как блестели умные глаза...
Не сговариваясь, Тесей и Ньют одновременно указали им сторону, противоположную той, где спасся олень.
А потом переглянулись.
— И что мы натворили? — вздохнул Тесей. — Что на нас нашло? Нет, насчёт тебя я всё понимаю...
— Вы правильно сделали, господа путешественники, и я щедро награжу вас за помощь, — послышался за спиной приятный голос, и братья резко обернулись. Олень! Олень говорил человеческим голосом! Такое и в волшебном мире редко увидишь.
Крики и топот послышались снова. Олень не двинулся с места, Тесей и Ньют вновь выхватили волшебные палочки, а весёлая охота с Кимом вместе появилась на тропинке. Ким как ни в чём не бывало помахал им рукой.
— Всё хорошо! — крикнул Ким. — Не надо! Свои!
— Это лишь проверка для чужестранцев, — спокойно и величественно проговорил волшебный олень, — мы все друзья и служим во Дворце-за-Радугой.
С этими словами олень склонил голову и обернулся высоким, статным молодым человеком. С той минуты братья перестали понимать его речь: в облике оленя он не столько говорил, сколько использовал искусство, близкое к легиллеменции.
Тесей и Ньют с усмешкой переглянулись. Хороши манеры у этих корейцев! Гостеприимно, нечего сказать...
— А те... токкэби... они тоже были проверкой? — спросил Тесей, когда Ким подошёл к ним.
Парень посерьёзнел и опустил глаза.
— Нет, господин. Это не наши. Мы проверим.
И они продолжили путь.
Вскоре взорам путников открылось великолепное горное озеро, с чистой и прозрачной водой. Поблизости шумел живописный водопад, а над водопадом переливалась полукругом большая и яркая радуга.
Радуга взметнулась, ослепительно сверкнув, и легла под ноги блестящей прозрачной дорогой. Вслед за своими спутниками Тесей и Ньют вступили в единственное селение волшебников в Корее, где стоял дивный Дворец-за-Радугой. Там находилась первая в здешних краях школа чародейского искусства.
— У магглов, — рассказывал Ким, — сохранилась легенда про местного юношу, что женился на волшебнице. Это был первый в наших краях такой брак. Поначалу родители не желали признавать зятя-маггла, но потом простили дочь ради внуков — те все уродились волшебниками. Даже жить к себе пригласили молодых. Да маггл гордый был: не ужился. Ушёл. Грустная история(2). Потомки той семьи до сих пор тут живут…
— А живёт ли здесь человек по имени Ли Джун Ён?
— Это как раз и есть один из тех, потомков первых полукровок. Они ведут свой род от самого младшего сына. Проводить к нему?
Ли Джун Ёна братья Скамандеры нашли в глубине сада, окружавшего небольшой уютный дом с черепичной крышей. Джун Ён сидел в беседке, рисовал и что-то напевал вполголоса: «Ариран, Ариран, арариё…» Он, оказывается, был сквибом — сквибом и художником.
Когда Ким привёл к нему братьев Скамандеров, Джун Ён поднял голову от бумаги и светло улыбнулся. Его глаза ярко, лихорадочно блестели, тонкая, чересчур тонкая рука отчаянно сжимала кисть. Солнце, казалось, просвечивало его насквозь: так он был худ и светел. Увидев гостей, Джун Ён перестал петь, прижал руки к сердцу и некоторое время будто пытался восстановить дыхание, прежде чем заговорить.
«Да ведь он умирает!» — понял Тесей.
А с тонкой рисовой бумаги на Тесея смотрела Мина. Нет, не Мина: Су Мин. Девушка в белом ханбоке с ясными глазами и лёгкой улыбкой. Над её головой тянулись к небу веточки цветущего дерева.
Джун Ён сказал что-то Киму, и тот пригласил гостей сесть, а затем принялся объяснять:
— Джун Ён рисует свою сестру, Су Мин. Она умерла, как говорят, но Джун Ён верит, что жива…
Ким вздохнул и, чуть наклоняясь вперёд, добавил тихо:
— А лучше б умерла. Предательница. Она выдала брата, вот этого вот святого человека, япошкам. Они жили в Сеуле, брат и сестра. Он рисовал, а она вела его дом, а ещё пела и устраивала вечера для его друзей. Как кисэн, но не совсем. Их мать была кисэн(3), все ей восхищались… счастье, что их родители не дожили…
Джун Ён смотрел на Кима с упрёком, будто понимал, о чём тот говорит, и что-то быстро и отрывисто произнёс, вновь хватаясь за сердце.
— Не хочет верить, — вздохнул Ким, — не хочет верить. А только кто-то его выдал, и вот — что сделали с ним. Был здоров, как вол. Спасибо, спасли… а то ведь…
Тесей вспомнил сад Фламелей, Тину и Мину на скамье, и взволнованный голос: «может быть, она была вынуждена…»
Письмо в кармане жгло Тесею грудь. Переживёт ли Джун Ён такое известие? Тесей внимательно взглянул в блестящие упрямые глаза художника. Переживёт: должен пережить.
— Ким, пожалуйста. Объясни Джун Ёну, что мы приехали от его сестры. Она прислала ему письмо. Она думает, что он мог погибнуть, но надеется, что он жив. Не зря, как оказалось.
Ким недоверчиво взглянул на Тесея, на кивнувшего согласно Ньюта, затем нехотя что-то сказал вспыхнувшему румянцем Джун Ёну. Бледная рука художника потянулась к письму. Он торопливо разорвал конверт. Ким, Тесей и Ньют, не сговариваясь, тихонько отступили из беседки. Они должны были оставить Джун Ёна наедине с его тайнами. С их с Миной тайнами.
Тесей вспомнил бледное лицо Мины, её горящие надеждой глаза. Он коснулся медальона с символом бесконечности… нет, гармонии. Какая там гармония! А как бы хорошо…
Джун Ён жадно вчитывался в строки письма сестры. Потом порывисто поднялся, желая выйти из беседки. Ким и братья Скамандеры кинулись к нему; они боялись, что тот потеряет сознание. Но Джун Ён был, кажется, одновременно и рад, и зол, страшно зол, и умирать не собирался. Кажется, известия придали ему сил, и даже голос художника окреп.
Ким вновь принялся переводить:
— Джун Ён благодарит господина Тесея и господина Ньюта, а господину Фламелю и его жене кланяется так низко, как только можно. Всем сердцем, всей душой. Он просит вас прийти завтра утром сюда, в дом. Послезавтра взойдёт на небе молодая луна и можно будет исполнить то, для чего вы приехали. Но прежде надо ещё кое-что. Джун Ён расскажет и покажет. Завтра.
...Ночь была светла и тиха. В небе ярко горели звёзды. Тесей и Ньют спали глубоким сном, и Тесею снилась Лита: в белом платье, среди цветущих бело-розовых магнолий. Лита улыбалась так светло и спокойно, как при жизни не улыбалась никогда, и уплывала от него далеко-далеко… в облаке цветов.
Тесей проснулся и сел на своей низенькой постели. Обернувшись, он увидел, что на него совсем не сонными глазами глядит Ньют. Взлохмаченный, с отпечатком подушки на щеке, Ньют выглядел совсем мальчишкой. Тесею вспомнились их детские игры и разговоры до утра. О чём они тогда мечтали…
— Мне снилась Лита, — просто сказал Ньют, — она бродила среди цветущих магнолий.
— Странно. Мне тоже снилась Лита. Точно так же.
В тишине чужестранной ночи о Лите говорить было легко. Они не говорили о ней прежде: было слишком больно и горько. Думали — рядом с Тесеем Лита присутствовала ежечасно — но не говорили.
— Знаешь, Ньют, я всегда знал, чувствовал, что Лита… что ничего не будет. Никогда. Она умирала, она была такая же, как этот художник, брат Мины — изнутри. Я надеялся, что смогу спасти её. И не смог.
— Ты… ты помнишь, как мама говорила о тебе, Тесей? Тебе бы родиться во времена рыцарей, в эпоху короля Артура, и спасать от драконов прекрасных дам…
…Только вот что делать, если дракон живёт где-то на дне души прекрасной дамы? Тесей не знал. Он желал помочь ей, дать совет, показать, как прекрасна, как полна эта жизнь. Лита шла за ним по той дороге, которой он вёл её... пока могла.
— Тебя назвали Тесеем в честь двоюродного деда. Он был храбрый аврор и крепкий человек. Ты на него похож. Помнишь, мама шутила, что ты, окажись на месте легендарного Тесея, ни за что не оставил бы Ариадну и не забыл бы поменять паруса на белые?(4) Потому что ты — сама честность и пунктуальность.
— Как не помнить, Ньют.
— Ты хороший сын и брат, Тесей. Я тебе этого никогда не говорил, а теперь понял: надо сказать, необходимо. Не знаю, что я делал бы без тебя.
— Ты думаешь о Тине? И Куинни?
— Да. Чёрт знает что такое! Я женюсь на Тине. Если она согласится.
— Ты что, ей ещё об этом не говорил? — невольная улыбка тронула губы Тесея. Он вспомнил детские годы — ещё до Хогвартса — Ньют собирался жениться на соседской девочке. Правда, ей он об этом так и не доложил... Теперь она давно уже замужем, и у неё двое детей.
— Нет… сказал. Она просила дать ей время. Ей надо съездить домой, в Нью-Йорк, и всё решить. Как думаешь, у меня есть шанс?
Тесей вспомнил Тину Гольдштейн: серьёзную, собранную, и вместе с тем... он был уверен: родись она в Англии и поступи она в Хогвартс — непременно попала бы на Гриффиндор! Тесею нравилась Тина: она была "своей" — иначе он не мог это описать, но казалось, будто он знаком с ней всю жизнь, и можно рассказать ей о чём угодно — она поймёт. Тесею легко было представить Тину своей сестрой и женой Ньюта. А с Литой казалось, будто они только-только повстречались, и море загадок скрывалось за её тёмными глазами и грустной улыбкой...
— Думаю, шанс у тебя есть. Держи этот шанс крепко, брат, вот что.
* * *
Наутро братья Скамандеры в сопровождении Кима, служившего им переводчиком, вновь вошли в дом Ли Джун Ёна. Прежде чем пересечь сад, Ким остановился и сказал:
— Джун Ён что-то задумал. Сказал, чтоб вы были готовы к драке в случае чего. Он знает, кто наслал на вас токкэби, — Ким криво улыбнулся, видно, не радостно было вспоминать, как он спраздновал труса.
Хозяин ждал их в доме, в главной комнате; небольшое помещение было полно народу. Тесей узнал юношу-анимага, что играл роль хромого оленя и, кажется, участников весёлой охоты. На почётных местах сидели несколько величавых седовласых стариков: то были первые лица в Алмазных горах.
А рядом с Джун Ёном стоял невысокий, но очень важный господин; он не был молод, но рядом с бледным и слабым Джун Ёном выглядел гораздо бодрее и сильнее. Это был, как объяснил Ким, родственник и друг Джун Ёна по имени Пак Гу Рён; он спокойно приветствовал гостей из дальних стран.
— Теперь Ким может идти по своим делам, — улыбнулся Гу Рён, — я немного знаю английский язык и могу говорить с вами, друзья. Джун Ён сказал, вы приехали по важному делу, и я могу быть вам полезен.
— Ким останется, — твёрдо сказал Джун Ён, и Гу Рён изумлённо взглянул на него — видимо, подобный непочтительный отрывистый ответ был для него в новинку.
Джун Ён пригласил всех сесть; Тесей и Ньют постарались устроиться на низких сиденьях. Затем Джун Ён держал речь, иногда останавливаясь, чтобы отдышаться. В это время Ким быстро переводил для Тесея и Ньюта его рассказ.
— Я расскажу вам одну историю. Она будет довольно длинной. Я хочу, чтобы наши гости запомнили её и передали... тому человеку, которого встретили в далёких краях, — сказал он, коснувшись груди, где, должно быть, было спрятано письмо Мины, — так вот. Я расскажу вам историю о семье Ли; история эта уходит в глубь веков, но я расскажу только о недавнем. Многие здесь помнят то время, когда мой отец и присутствующий здесь господин Гу Рён были детьми. Господин Гу Рён приходился нам дальним родственником; он рано осиротел и долго терпел нужду и лишения, прежде чем попасть в наш дом, где жизнь была спокойна и благополучна. Многих людей лишения и утраты делают добрыми и сострадательными. Тот, кто знал горе сам, лучше всего понимает горе другого. Таким прослыл и Гу Рён. Он обладал великим даром волшебства; он выучился на целителя, и многие до сих пор благословляют его имя и его труды...
Тесей следил за лицом Гу Рёна. Он казался бесстрастным, будто речь шла не о нём. "Прослыл..."
— Между тем мой отец тоже вырос и избрал себе судьбу. Он сдал экзамен на звание чиновника и получил должность в Сеуле, в городе, которые ныне называют Кэйджо. Мой отец обладал многими талантами, но дара магии среди этих талантов не было, потому он отправился в Сеул и жил среди простых людей. И его названый брат Гу Рён — ибо они считали друг друга братьями, — тоже отправился вслед за ним, только жил он на улице волшебников. А вечера оба брата любили проводить в доме кисэн Кю Ри; она была волшебницей, танцовщицей и певицей. Все восхищались ею. Гу Рён полюбил её. Полюбил её и мой отец; он предложил ей выйти за него замуж, хотя это и было делом неслыханным: государственному чиновнику жениться на кисэн. Но Кю Ри полюбила его тоже, и они поженились, а вскоре и вернулись в Алмазные горы, ведь неравный брак поставил под угрозу карьеру моего отца. Здесь родился я и моя сестра Су Мин. Мы жили очень счастливо, наше детство было безоблачным и полным радости...
Лицо Джун Ёна посветлело на миг, а затем вновь омрачилось.
— Но потом в Алмазных горах разразилась эпидемия драконьей оспы. Гу Рён вернулся из Сеула и был одним из тех, кто мужественно боролся с эпидемией. Но мой отец не пережил болезнь; тень легла на наш дом. Но время шло. Гу Рён, не забывший своей любви к нашей матери, сделал ей предложение, но она отвергла его; и так продолжалось в течение нескольких лет. Многие знакомые осуждали её за жестокость, но большинство уважали её преданность памяти мужа. В это время случилось несчастье с моей сестрой Су Мин: на неё наложили проклятие, и она стала маледиктус. Расследование шло долго, и в конце концов осудили женщину, которая давно завидовала талантам и красоте нашей матери; она до последнего клялась, что хоть и не любила Ли Кю Ри, но никогда не причинила бы столь страшного зла её дочери. Но ей не поверили и осудили на изгнание с Алмазных гор. Где эта женщина сейчас? Кто знает?
В комнате повисло тягостное молчание, которое вдруг нарушил анимаг.
— Я знаю, — сказал он, — моя семья не верила в то, что она была виновна. Она живёт в одинокой хижине в самой глубине чащи. Я прихожу к ней.
Джун Ён с облегчением вздохнул и замер, закрыв глаза: видимо, пережидал боль.
— Итак, время шло. Та же сердечная болезнь, что теперь терзает меня, свела нашу мать в могилу. А мы — я и Су Мин — были молоды, а горе молодых хоть и горячо, но надежды и заботы нового дня смягчают его. Как и мой отец, я не обладал даром волшебства. Я мог рисовать и стал художником; и решил в конце концов попытать счастья в Сеуле. Су Мин поехала со мной. Мы были очень дружны и ни за что не желали расставаться. Мои портреты и картины имели успех, Су Мин была как прекрасный цветок в нашем доме; и у нас было много друзей. Мы жили бы счастливо, если бы не та беда, что нависла чёрной тучей над нашей родиной. Ибо у нас не было родины, нам запрещали говорить на родном языке, носить родное имя; у нас отнимали память, даже прошлое нам не желали оставить. Многие восхищались Су Мин, и среди тех, кто искал её внимания, были японцы. Один японский офицер даже предлагал ей уехать с ним. Он преследовал её и не слушал отказов, пока я не пригрозил, что убью его. Тогда я мог делать такие угрозы... Я сказал, у нас не было родины? Нет, она была и всегда будет, только у нас хотели её отнять. Теперь, я знаю, положение стало несколько лучше. У нас даже есть университет. Но... но это не всё.
Джун Ён вновь помолчал, а затем, собравшись с мыслями, продолжил:
— Но и эти улучшения куплены дорогой ценой. В первый день весны девятнадцатого года(5) мы вышли на улицы столицы. Наше шествие началось как мирное, но полиция набросилась на нас, как сорвавшиеся с цепи псы. Тысячи людей были убиты, многие — арестованы. Я был ранен, Су Мин едва сумела довести меня до дома. Мы были вместе на улицах; она была моим другом и соратником в борьбе. Су Мин спрятала меня в доме; я слышал из-за стены, как она уверяла полицейских, что не знает, где я нахожусь. Ей удалось их выпроводить, наверно, не без помощи магии. Последнее, что я помню: лицо Су Мин, склонившейся надо мной; она говорила, что собирается перенести меня в Алмазные горы. Но я просил её прежде найти Гу Рёна. Он в то время тоже был в Сеуле. Он поддерживал нас, наши настроения и нашу борьбу, но в событиях первого марта мудро не принимал участия. Су Мин перевязала мои раны, заперла свои покои и трансгрессировала к Гу Рёну. Больше я никогда её не видел...
Тесей вспомнил Мину: в коридорах Министерства, в саду, в доме Фламелей. Нагини, танцовщица из цирка уродцев, ярмарочная плясунья, фарфоровая кукла с раскосыми глазами... за этими размалёванными личинами скрывалась гордая и храбрая девушка с Алмазных гор. Вот кто она была... вот что увидела в ней Тина в весеннем саду Фламелей. Вот что интуитивно чувствовал в ней сам Тесей...
— Очнулся я уже в тюрьме, — продолжал свой рассказ Джун Ён, — меня арестовали. Я бы умер там, если бы не Гу Рён: он добился свидания со мной и просто-напросто украл из тюрьмы, трансгрессировав вместе со мною в Алмазные горы. О Су Мин он рассказал мне, будто она выдала меня полиции и сбежала с тем японским офицером. Я не поверил в её вину, но решил, что её украли, принудили...
Джун Ён остановился, тяжело дыша. Гу Рён сделал движение, будто хотел подойти к нему, но Джун Ён поднял руку в предостерегающем жесте: не подходи! Отдышавшись, Джун Ён вновь заговорил.
— Кажется, моя жажда мести и надежда найти сестру или хотя бы её могилу... кажется, это помогло мне выжить. Я вернулся к жизни. И вскоре мы с одним из моих друзей — сейчас его нет здесь — отправились на поиски японца. Я нашёл его...
Гу Рён взглянул на Джун Ёна — и на его каменном лице мелькнуло что-то вроде удивления.
— Мудрый Гу Рён отговаривал меня от подобной выходки; он был уверен, что Су Мин последовала за японцем добровольно, и следует предоставить её своей судьбе. Но я в это поверить не мог и нашёл его. Но и под веритасерумом он клялся, что не видел Су Мин с тех пор, как она отвергла его ухаживания. Я искал Су Мин, но тщетно. Здоровье моё с тех пор было подорвано, и уже много лет я влачу жалкое существование, обуза себе и близким. Мой род прервётся на мне. Разве что Гу Рён примет фамилию Ли и станет нашим наследником, ибо он самый близкий из оставшихся родственников. Он ещё не стар: быть может, он женится, и у него будут дети. Тогда он унаследует многие сокровища старинного семейства Ли, ибо мы по-своему богаты: у нас прекрасная библиотека и собрание редкостей, какие теперь нигде не встретишь. Но всё наше богатство ему никогда не получить, ведь главным нашим достоянием с древних времён была незапятнанная честь.
Джун Ён поднял на Гу Рёна тяжёлый взгляд своих страдальческих глаз. Гу Рён величаво поднялся; он двигался медленно — но то был тигр, готовый к прыжку; впрочем, Гу Рён вполне понимал, что и сам окружён такими же готовыми к бою тиграми.
— Джун Ён, сын мой... — начал он.
Но тот прервал его:
— Я рассказал эту историю так, как знал до сих пор. Но многие детали её я не мог, а быть может — и не желал видеть. Я не касался дневника моей матери, священной для меня вещи, священных тайн её сердца. Между тем я помнил, что она накануне смерти что-то странное говорила о Гу Рёне. Я помнил, что не все считали доказанной вину женщины, якобы проклявшей Су Мин. Наконец, история исчезновения самой Су Мин, что ушла к Гу Рёну и пропала. Я знал, что Гу Рён знаком с людьми, которые ведут тёмные дела и дурную жизнь. Но ведь многие редкие ингредиенты для зелий можно приобрести лишь на чёрном рынке — кто осудит целителя за такие знакомства? Мне не могло прийти в голову, что его связи простираются так далеко, что его слуги переодеваются в токкэби и нападают на неугодных ему людей. И моя болезнь... — он слабо улыбнулся, — вчера вечером я отдал лекарства, которые принимал, другому уважаемому целителю. Он сказал, что во флаконах этих был яд. Но я ещё жив, Гу Рён. И Су Мин — жива.
Гу Рён стоял, как громом поражённый. По знаку Джун Ёна двое охотников направили на него волшебные палочки и набросили парализующие чары.
— Вчера мне передали её письмо. Она далеко, в далёкой стране, и никогда не вернётся обратно. Нам никогда не встретиться, ведь Гу Рён потребовал с неё Непреложного обета. О нет, она не совершила самоубийственной ошибки: не назвала имени Гу Рёна в своём письме. Однако она сказала достаточно, чтоб моё застывшее было сердце забилось вновь, а подозрения пробудились. Одного я не могу понять, Гу Рён: того сложного пути, каким ты шёл. Ты гораздо раньше мог погубить нас.
На несколько кратких мгновений в комнате воцарилась тишина.
* * *
Так раскрылась тайна Нагини — Су Мин, девушки с Алмазных гор. Был ещё суд над Гу Рёном — старейшины Дворца-за-Радугой судили его; под влиянием веритасерума он рассказал всё; о том, как из мести за отказ он отравил Кю Ри и проклял Су Мин, а затем, в день восстания, и обрёк её на страшную судьбу. Он сделал это, как утверждал, под влиянием клокотавшей в нём ярости. Подобно многим преступникам, Гу Рён говорил: "А что ещё мне оставалось делать? Они не оставили мне выбора. Я много страдал, прежде чем попасть в дом Ли; и я был куда достойнее. Куда лучше я подходил на роль главы дома, чем жалкие сквибы — Джун Ён и его отец..."
Тесей слышал такое не раз. Гу Рён вызывал в нём омерзение. Но тем чище и светлее рядом с ним сияло воспоминание о храброй и нежной Мине... Су Мин.
Открылись и многие другие преступления Гу Рёна, в том числе связи с торговцами запрещённым товаром: ингредиентами для зелий, магическими существами и "уродами" — такими, как маледиктус. Именно присутствие в Сеуле Скендера, с которым Гу Рён давно был связан, натолкнуло его на чудовищную мысль о продаже Су Мин. Гу Рён был в долгу у Скендера; тот требовал выполнения обязательств, возвращения крупной суммы, которой у Гу Рёна в тот момент не было — в детстве познавший нужду и лишения, он стал жаден до денег и роскоши, и финансовые операции, которые он проводил с целью обогащения, далеко не всегда были успешны и часто — рискованны.
И вот тогда, в роковой первый день марта девятнадцатого года, Су Мин действительно перенеслась к нему в дом и сказала, что им необходимо бежать из Сеула; тогда-то она и застала у уважаемого родственника странного рыжебородого чужака, взглянувшего на красавицу масляными глазами. Оказалось, что Скендер уже слыхал о том, что племянница его старого знакомца и сообщника — особенная... подходящая для его цирка — маленького прикрытия более масштабным делам; Скендер всегда знал о том, чего его знать не следовало. И Гу Рён заставил Су Мин принести Непреложный обет в обмен на спасение Джун Ёна, в дом которого полицейские уже ломали двери. Су Мин отреклась от права вернуться на родину, носить данное при рождении имя, от права даже надевать белый ханбок. И, конечно, она поклялась никому не рассказывать о роли Гу Рёна во всей этой истории. К счастью, у самой Су Мин хватило присутствия духа потребовать и от Гу Рёна Непреложного обета: он обещал ей спасти Джун Ёна из тюрьмы.
— Иначе едва ли я был бы жив до сих пор, — говорил Джун Ён. Он был ещё бледен и слаб, но выглядел гораздо лучше. Теперь он тем сильнее цеплялся за жизнь, так как знал, какой дорогой ценой она, эта жизнь, оказалась куплена.
— Теперь осталось найти Скендера, — сжимая кулаки, говорил Тесей, — и мы это сделаем. Эта сеть подпольной торговли давно уже является целью поисков международного союза волшебников. Борьба с Гриндевальдом мешает нам. Но сколько можно?..
...Светлой ночью Тесей и Джун Ён собирали лепестки розовых пионов в их саду. Они спустились к озеру и набрали в молочно-белый "лунный" кувшин воды(6). Рядом с ними бродил сонный Ким, устало переводивший откровения Джун Ёна об их с Су Мин детстве, что прошло в этих местах, об их отце и матери. Через Тесея он говорил с сестрой; и Тесей старался изо всех сил — всё запомнить. Иногда ему казалось, что в саду мелькает фигурка девочки в белом.
Тесей чувствовал под рубашкой медальон, подаренный ему Миной. Его глубоко тронул этот дар. "Теперь я должен найти эту бесконечность... и гармонию..." — думал Тесей. Здесь, в тихом восточном саду, где каждый камешек и каждый кустик были на своём месте согласно конфуцианскому учению о совершенстве — Тесею верилось, что эта бесконечная вселенская гармония действительно существует. Протяни руку — дотронешься, коснёшься, войдёшь в неё, как под струи водопада, под сияние лунных лучей...
...Накануне отъезда Тесея и Ньюта Джун Ён пришёл к ним в сопровождении маленькой девушки, очевидно, стеснявшейся чужих чуть не до слёз. В руках она держала шёлковый сверток. Вездесущий Ким перевёл братьям Скамандерам слова Джун Ёна и девушки, что оказалась его невестой:
— Гу Рён запретил Су Мин носить белый ханбок, но ничего не сказал о розовом...
Оказалось, Джун Ёну давно нравилась эта милая маленькая Сон Нэ; но, видя, что дни его сочтены, он не открывал девушке своих чувств. Зачем портить ей жизнь, оставлять вдовой? "Мудрый" Гу Рён поддерживал его в этом решении. Но теперь... теперь Сон Нэ передавала свой дар и привет далёкой Су Мин.
За их спинами сиял Дворец-за-Радугой. Су Мин — Мине Ли — никогда больше его не увидеть. Разве что на колдографии из тех, что Тесей тщательно упаковал в свой чемодан. Эх... нет в мире гармонии. Впрочем, истинным чудом было уже то, что тайна девушки с Алмазных гор раскрылась почти вовремя. Их с Ньютом мать, Элис Скамандер, так бы и сказала. Так и скажет — когда узнает всю эту историю в духе не то легенд, не то приключенческих романов, собрания которых украшают полки её кабинета.
1) Токкэби — дух из корейских легенд, обладающий волшебной силой. Существуют различные виды токкэби: проказливые духи, которые подшучивают над людьми, духи, вызывающие на поединок путников, духи, приносящие удачу или неудачу. Хитры, изворотливы. Но, согласно корейским легендам, и человек может их обвести вокруг пальца...
2) Слегка переделанный сюжет легенды о феях с Алмазных гор. "Проверка" охотой на оленя тоже взята оттуда.
3) Кисэн — корейские артистки и куртизанки. Их роль в обществе была подобна роли гейш в Японии. Кисэн происходили из низшего сословия; но, по моему мнению, волшебники в корейском обществе тоже могли принадлежать к отдельной страте, не похожей на большинство и живущей по своим законам. Впрочем, существуют по крайней мере легенды о браке знатного юноши и кисэн-танцовщицы, так что изложенная далее история родителей Мины выглядит не слишком уж фантастической.
4) По легенде, у Тесея с его отцом Эгеем был уговор: если Тесей возвратится с Крита с победой, то паруса на его кораблях будут белые; если Тесей погибнет, то команда оставит чёрные паруса. Но Тесей, огорчённый разлукой с Ариадной, забыл сменить паруса на белые. Эгей увидел издали чёрные паруса и с горя бросился в море. А вот нечего было Тесею бросать девушку...
5) Речь идёт о Движении Самиль, или Движении Первого марта — одного из первых национально-освободительных движений в Корее. Оно было разгромлено, но после японские власти сменили прежнюю жёсткую политику на т.н. политику "культурного управления": смягчение цензуры, разрешение выпуска печатной продукции на корейском языке, создание первого корейского университета в Кэйджо (Сеуле).
6) "Лунная" керамика является одним из видов традиционного корейского фарфора; при обжиге на поверхности белой посуды появляются разводы, напоминающие пятна на Луне. В целом посуда имеет очень красивый кремово-белый цвет, с нежными переливами оттенков. В маггловском мире сохранилось очень мало сосудов из лунной керамики, около двадцати штук, они входят в реестр Национальных сокровищ Кореи. У волшебников этой красоты сохранилось побольше.
И вот Тесей вновь стоял на пороге особняка Фламелей. Лучи заходящего солнца освещали старинную парижскую улочку. Издали доносились звуки музыки — среди скрипа и шума шарманки бродячего музыканта можно было узнать "Парижский вальс" Оффенбаха(1).
Ньют ещё остался гостить в Алмазных горах, искать таинственных имаги и пульгасари(2) при помощи Кима и весёлых охотников. А Тесей был здесь: он вёз надежду для Мины.
Прежде ему хотелось сделать... хоть что-то, не так уж важно — для кого. Но теперь он знал тайну девушки с Алмазных гор, и был рад помочь именно ей.
"Моя сестра — храбрая, как веточка цветущей сливы..." — сказал как-то Джун Ён. Тесей удивлённо взглянул на него: цветущие сливы ассоциировались у англичанина с весной и красотой, с поэзией и невестами — с чем угодно, пожалуй, только не с храбростью. Тогда ему объяснили, что в Корее слива считается очень храбрым деревом: ведь она зацветает ещё в феврале, когда, бывает, налетают метели и холодные ветра. А она цветёт своими нежными цветочками... Что ж, Тесею оставалось лишь согласиться с этим утверждением. Отныне именно так он и думал о Мине: храбрая и нежная, как цветущая слива.
Итак, Тесей поднялся по ступенькам и позвонил.
Николя Фламель и Перенелла встретили его с радостью. Казалось, они и сами немного оживились и помолодели: в доме появилось новое лицо, и лицо это было милым, юным и исполненным благодарности за нежданную помощь.
Тесей новыми глазами взглянул на Мину: он едва узнал её. Она была похожа на девочку-ученицу в тёмной юбке и белой блузке, с гладко причёсанной головой и тяжёлым узлом волос на затылке. Она встретила его с книгой в руках: решила учиться, сдать базовый французский экзамен. Мина неплохо говорила по-французски, но грамматика и правописание оставляли желать много лучшего; требовалось заполнить и пробелы в теории магии.
— Теперь у меня впереди есть жизнь, — сказала она, и её лицо озарилось светом надежды.
Тесей взглянул ей в глаза.
— Мина... теперь я знаю, кто вы.
И он крепко пожал ей руку. За годы службы Тесей видел много разных людей — по правде говоря, он видел гораздо больше плохого, чем хорошего; он видел предателей, видел тех, кто был слишком слаб, кто изнемогал под тяжестью страха и боли; видел и таких, как Гу Рён — умевших сочетать яростную ненависть с холодной расчётливостью; видел он и внезапное, нежданное падение тех, кто казался крепче металла и камня. Но тем глубже и сильнее он уважал таких людей, как Мина и её брат. Веточка цветущей сливы...
Мина взглянула на Тесея — прямо и светло. Она поняла его.
...Когда Мина спустилась по лестнице в новом розовом ханбоке — подарке невестки — древняя мадам Фламель рассмеялась, как девочка, и захлопала в ладоши. А Тесей долго ещё вспоминал — и порою даже видел во сне — очаровательную девушку в розовом национальном костюме, с румянцем на нежном лице и блеском в глазах, из которых постепенно уходили печаль и страх.
Спасение Мины свершилось. Тесей был уверен, что ему этого достаточно — и пусть мадам Фламель сколько угодно смотрит на него лукаво своими глазками-перчинками!
* * *
Тесей ещё несколько раз возвращался в Париж. Во-первых, ему необходимо было узнать кое-какие подробности о Скендере: поимка этого негодяя была его следующей целью. Во-вторых, были ещё командировки...
Нет, он не искал встречи с Миной. Ведь Тесей ещё не забыл Литу. Он лишь глубоко уважал девушку с Алмазных гор и желал ей счастья.
Он помнил их первый разговор в саду Фламелей. Они сидели на той же скамье, где Мина утешала Тину; и Тесей рассказывал так подробно, как только мог, о Джун Ёне, Сон Нэ и обо всём, что он успел увидеть за краткое пребывание в Корее.
Она слушала его с жадным вниманием, перебирая складки юбки розового ханбока, который так и не желала ещё снять.
На другой день Тесей заговорил с ней о Скендере.
— Я понимаю, Мина, этот разговор тяжёл для вас. Но этого негодяя и сеть их незаконной торговли следует накрыть. Международный союз давно следит за ними, и ваши показания будут очень важны для нас. Я... мне жаль, что...
— Я понимаю, сэр, — её голос был кроток и спокоен. Но что-то закрылось в ней, что-то... окаменело.
Мина рассказывала просто, лаконично, чётко и ясно отвечала на вопросы. Она была внимательна, помнила многие важные детали, сознавала, что может быть полезным. Она знала и могла доказать, что бродячий цирк был лишь прикрытием для противозаконных сделок. Уважение Тесея к ней росло и росло.
— Мина, друг мой, вы очень нам помогли. Если вы вспомните что-то ещё — вы напишете?
— Разумеется, сэр.
— Зовите меня по имени, Мина. Я — Тесей.
— Вас назвали в честь того героя из греческой легенды? Я слышала... немного. Я мало знаю.
— Да, только...
— Только вы гораздо лучше и честней, — Мина сказала это и опустила глаза, порозовев.
— Мина... если вы напишете мне не про этого негодяя, а просто так, я... я буду рад.
Она улыбнулась, и каменное выражение исчезло с её лица. На мгновение — исчезло.
Но потом, в Лондоне и Нью-Йорке, куда Тесея заносила судьба и служба, ему слишком памятно было мраморное выражение на лице Мины, и ему хотелось вновь увидеть её иной — с блеском в глазах, с живой улыбкой...
Она прислала ему на лондонский адрес дельное письмо — новые детали о привычных маршрутах и связях её бывшего хозяина — и вместе с ним хороший, дружеский рассказ о её делах и делах Фламелей. Лечение продвигалось, кровь Мины очищалась от проклятия; Фламели были очаровательны. Она училась, много читала: "Тесей, сколько в мире интересных книг!" — тут он улыбнулся... Она желала ему удачи и выражала надежду, что его дела идут хорошо.
В следующий раз Тесей был в Париже проездом по делам, однако с Миной не желал заговорить о Скендере: тайны следствия. На самом деле, его уважение к ней было столь глубоко, что он опасался, как бы Мина не прониклась к нему отвращением из-за того, что он то и дело напоминает ей о её несчастье, терзает воспоминаниями... Было бы очень жаль потерять её расположение. Дружеское расположение, разумеется!
Мина удивила его, поблагодарив за то, что он беседовал с ней в саду Фламелей, а не где-нибудь в допросной Министерства.
— Я очень тронута вашей деликатностью и добротой, Тесей.
В этой девушке было очень много здравого смысла и силы воли! Но всё-таки...
Но всё-таки в тот раз вместо бесед о делах Тесей, услышав, что Мина почти не выходит за ограду особняка Фламелей, предложил ей пройтись по парижским улицам.
Даром что Мина почти не видела Парижа — она казалась настоящей парижанкой в бледно-розовом плаще и маленькой шляпке на уложенных волной волосах. Они бродили по Елисейским полям и любовались залитым вечерними лучами Собором Парижской Богоматери. Тесей купил у цветочницы букетик фиалок, и Мина спрятала лицо в цветах — ей это очень шло...
...Тесей вспоминал об этой прогулке в зловонных трущобах, где искал следы Скендера. Торговая сеть тянулась ниточками к самому Гриндевальду — обрубить одно из его щупалец было делом чести и военной необходимостью.
Тесей привык, что его служба была опасной и грязной: откровенно грязной во всех смыслах, попробуй отмойся после этих вонючих переулков и притонов. Но ему легче было выносить всё это, когда он вспоминал о Мине — нежной и храброй, как веточка цветущей сливы.
Что она вынесла в цирке "Арканус"? Как сохранила она себя в этой грязи?
Уважение Тесея к ней было столь велико, что Элис Скамандер, услышав рассказ сына о Мине Ли, тихо вздохнула, улыбнулась, взлохматив его волосы, и сказала:
— Надеюсь, она приживётся в наших краях... ведь Камбрия, Озёрный край — красивое место, не правда ли?
И миссис Скамандер оглядела кухню, где они сидели: уютное, чистое и просторное помещение. Задняя дверь была открыта и выходила в сад, где доцветали поздние розы. За оградой сада тянулись конюшни гиппогрифов, поля для выпаса и изумрудные рощи, где Тесей и Ньют играли детьми. Ньют изучал водившихся там в великом множестве лукотрусов, Тесей побеждал воображаемых драконов и чёрных рыцарей с чёрными сердцами...
— Так что же, приживётся ли здесь мисс Ли?
— Мама! — возмущённо воскликнул Тесей. — Почему вы все...
— Кто это "все"?
— Ты, мадам Фламель, Тина... и сам Ньют под её влиянием.
— Она хорошо на него влияет.
— Тут — согласен.
— Тесей...
— Мама, я ещё не забыл Литу.
— И не забудешь, — вздохнула Элис Скамандер, — но не так, как я не забыла вашего отца. У нас за плечами была долгая жизнь, когда его не стало. И он любил меня, как и я его. Лита... молчи, я знаю, что ты хочешь сказать! Поверь, когда я узнала... — она сглотнула, — хорошо, Тесей. Я беру свои слова назад, то, что говорила прежде. Она любила тебя. И Ньюта, верно, тоже. Но её нет. Едва ли ей было бы радостно при мысли, что ты одинок и несчастен. Нет, я знаю, ты не забудешь Литу. Но память памяти рознь. Живи, сынок, ты слишком живой, чтоб жить одной памятью...
— Но Мина и не думает обо мне. Она пишет мне дружеские письма, увлечена новой жизнью... я не думаю...
— Не думает он!
Как бы там ни было, но память о девушке с Алмазных гор не оставляла его. Он вспоминал о ней дома, в Англии, в новых командировках по всему миру; изнывая от жажды среди африканской пустыни, пробираясь на лыжах через финскую тундру, Тесей чувствовал на груди медальон с символом бесконечности... то есть гармонии. Должен же он её найти!
Ведь Тесей искал именно её, ту самую гармонию, отблеск которой видел у озера в Алмазных горах, в корейском саду, залитом лунным светом. Гонялся за мерзавцем за рыжей бородой, руками мясника и тёмными делами за спиной, но искал-то он гармонию. Наверно, когда Скендер и его подельники предстанут перед судом, мир станет немного... гармоничнее.
И Мина будет хоть сколько-то, да отомщена. Тесей и в самом деле уважал её.
— Уважение — хороший фундамент для любви, — говорила Элис Скамандер, складывая в шкатулку письма сына. Под окном её кабинета цвели яблоневые и сливовые деревья.
1) Строго говоря, речь идёт о вальсе из оперетты Жака Оффенбаха "Парижская жизнь" (1866).
2) Существа из корейской мифологии. Имаги — это "личинка" дракона. Пульгасари — бессмертное существо с хоботом слона, гривой из длинных игл, глазами коровы, телом медведя и лапами тигра. Питается железом. Это доброе существо, приносит удачу. Судя по описанию, какой-то древний кореец с ОЧЕНЬ богатой фантазией увидел чепрачного тапира — и понеслось!..
Первые лучи рассвета освещают весенний сад. Ночью здесь бушевала метель, и цветущие кроны сливовых деревьев усыпаны снегом. Белые цветы и белый снег...
Блестит роса на лепестках розовых пионов. Качаются цветы лотоса над водой — лотосы растут на болоте, в вязкой грязи, но остаются чистыми, незапятнанными. Такова подлинная чистота... Между страниц древних хроник, на табличках с именами предков и в запечатлённых в памяти стихах прячется дорога в Страну Утренней Свежести.
В туманных и смутных снах Мина ещё видит край детства и юности, куда ей навеки заказан путь. А когда она просыпается, её подушка оказывается мокрой от слёз.
...Мина приоткрыла глаза, приподнялась на локте, оглядывая уютную старинную комнату. Белый полог над кроватью, кружевные занавески на окне. За окном дремал город-мечта — Париж.
А на окне цвели гиацинты, белые и голубые. Мадам Фламель любила цветы, и Мина — тоже. С детства... Чудесные часы они с этой древней — или, скорее, вечно юной, — женщиной провели в саду. Перенелла многое знала; она шутила остро и едко, но обладала добрым сердцем и щедрой душой. Она была настоящей француженкой — теперь Мина начала понимать это загадочное определение. Остроумная, очаровательная, живая и... список можно продолжать бесконечно.
А Мина? Кто она — Мина, мадемуазель Ли, Ли Су Мин... Нагини?..
В зеркале над туалетным столиком отражалась фигура Мины на постели: белое лицо в окружении чёрных волос, тонкие руки и плечи в воздушном кружеве сорочки. Перенелла Фламель нарядила Мину, как фарфоровую куколку, и не принять её подарки было невозможно — с таким искренним удовольствием они были преподнесены.
— Мне так жаль, что я ничего не могу сделать для вас. Ничем не могу вас отблагодарить, — сказала однажды Мина Николя Фламелю.
Тот только махнул на неё своей маленькой и сухой рукой, напоминавшей птичью лапку.
— Вздор, дитя моё! Кто, как не ты, решился опробовать на себе экспериментальное зелье? Кто, как не ты, доверился чужим людям? Кто, как не ты, осветил наш старый дом своим присутствием, наконец? — Он улыбнулся, взял её за руку, и заговорил строго и серьёзно: — Мина, послушай меня внимательно. Жизнь — длинная, долгая дорога. Я много жил на свете, многое видел. Будь счастлива, маленькая Мина! Жизнь уже потребовала от тебя много мужества. Потребует ещё, не сомневайся.
Что же, жизнь требовала от неё теперь не так уж много. Но иногда, в такие предрассветные часы, когда за окном ещё темно и плывёт над Парижем луна, отражаясь в волнах Сены и освещая крыши домов и церквей, — в такие часы Мина испытывала странное чувство.
Казалось, она растворяется в темноте, рассеивается, и нет в её сердце гармонии.
"Я знаю, кто вы..." — сказал ей Тесей Скамандер.
Знал ли?
О, он многого не знал, этот Тесей Скамандер. Не знал, что однажды глухой ночью в английской провинции, когда туман пробирал до костей, какая-то ведьма, гордо именовавшая себя "великой пророчицей из семейства Трелони", предсказала тогда ещё Нагини, что её ждут великие чудеса и большое счастье. И судьбой её станет тот человек, что спросит в чужом краю её подлинное имя. Он даст ей новое имя и поможет преодолеть рок.
Тогда Мина не очень-то этому поверила. Кажется, гадалка просто хотела подбодрить её. И всё же... едва признаваясь самой себе, Мина ждала, ждала, что однажды найдётся тот, кто задаст судьбоносный вопрос.
В Нью-Йорке она думала, что, возможно, об имени спросит Криденс; но он пришёл из тьмы и ушёл во тьму. За видение вселенской гармонии он принял болотный огонёк и исчез в трясине. Нагини ничего не могла сделать для него; интересно, смогла ли бы помочь ему Су Мин?.. Су Мин, которая меньше знала о тьме и лучше, легче верила людям?..
Потом, в Париже, появился Тесей. Он спросил её, и она назвала себя. В ответ он — случайно, разумеется, — нарёк её Миной.
Кто же она, Мина Ли?
Она отбросила покрывало и выбралась из постели, подошла к столу. Там в рамочке стояла колдография: Джун Ён и его жена Сон Нэ с младенцем на руках. Эту карточку Мина получила совсем недавно и плакала над ней от счастья: не прервётся род Ли, и далеко в Алмазных горах будет расти маленький мальчик — её племянник. Пусть будет он счастлив!
Мина улыбнулась грустно, погладила колдографию кончиками пальцев. Увы... Су Мин, нежной и гордой кореянки, уже не существовало. Между той чистой, невинной и наивной девушкой стояла Нагини: плясунья, урод из цирка, собственность рыжебородого Скендера...
Нет, он никогда не трогал её: боялся. Стоило ему взглянуть на неё, как она обратилась змеей, а затем, вернувшись в человеческий облик, напугала историей о благородной Аран, призрак которой свёл насильника с ума.
Теперь Мина смотрела в зеркало — и уже не могла разглядеть там Су Мин. Хотя была ещё очень похожа на неё в своём светло-розовом ханбоке...
К счастью, не было в отражении и Нагини.
А кто такая Мина Ли?
Мина Ли успешно сдала базовый французский экзамен, получила аттестат и начала службу в парижском отделении Общества помощи бедствующим волшебницам. Мина не нуждалась ни в чём: Джун Ён перевёл на имя сестры во французский банк её долю наследства, и у неё было на что жить; другое дело — чем жить, чем заполнить свою жизнь, помимо дружеского общения с Фламелями, писем к брату и... Тесею.
Мина отвернулась от зеркала, подошла к окну. Там лунный свет лился на Париж. Где сейчас Тесей?
Луну, что видела тебя,
Я повидать хочу.
Окно открыла на восток
И стала ждать ее.
Но слезы хлынули из глаз,-
И в дымке та луна.(1)
И то верно...
Всё же кое-что осталось в ней от Су Мин: память, полная старинных стихотворений. Сосна, пересаженная на чужой берег, пустила корни, и ветви её вновь зазеленели.
В Обществе Мина свела знакомство со множеством новых людей; она уже почти привыкла быть равной среди них. Кто знает, не смотрели ли они на неё когда-то сквозь прутья решётки цирка? Едва ли... тем, кто работал в Обществе, было не до подобных развлечений.
Мина Ли — в те времена, когда она ещё была Нагини — чересчур хорошо познакомилась с миром трущоб, тёмных закоулков, сиротства и нищеты — "уродцы" из "Аркануса" были оттуда родом. Уродливый мир горя и рабства был отделён от весёлого, благополучного и беспечного мира решётками цирка и пёстрыми афишами, путами кабальных договоров, лежавших в кармане Скендера. Счастливый мир веселился, изумляясь уродам, ахал при виде красавицы, обречённой превратиться в змею; рабы Скендера ненавидели этот счастливый мир не меньше, а то и больше, чем своего жестокого хозяина. Нагини, слушая их брань, напоминала себе о тех временах, когда её звали Су Мин. Однажды в Париже она сломала решётку...
Люди из Общества помощи бедствующим волшебницам делали примерно то же самое, только с другой стороны: ломали решётки...
...Среди новых знакомых Мины были кузины Дюпре, разные, как день и ночь. Хрупкая и маленькая Фаншетта Берто (она была уже замужем) жила в садах Монмартра. Обитель поэтов и художников была ещё и обителью беспризорных детей, и месье с мадам Берто основали в глубине волшебной части Монмартра приют для сирот-волшебников, слишком маленьких, чтобы отправиться в Шармбатон(2).
Фаншетта Берто была единственной — кроме Фламелей и Тесея — кому Мина рассказала о Криденсе Бэрбоуне. В доме Берто он никогда не вырос бы таким... злым и несчастным. Наверно...
Месье Александр Берто был высоким, бородатым и громогласным, и походил чем-то на творческих завсегдатаев Монмартра; но на деле он был учителем, как и его жена.
Мине нравилось у них, и она любила те дни, когда дела приводили её на Монмартр, где её встречал шум толпы, звуки аккордеона и могучий голос Савояра из базилики Сакре-Кёр(3). Мина карабкалась по лестницам и отыскивала среди виноградников сад Берто. Там в ветвях могучих старых лип гнездились грачи, а в саду вокруг уютного дома Берто стояли подаренные местными художниками скульптуры...
Дети окружали Мину, повисали на руках, требуя необычных сказок. Корейские сказки были в основном печальны и порой не предназначены для детских ушей — многие мудрецы с Алмазных гор весьма удивились бы, услышав версии, на ходу выдуманные Миной, — но детям нравилось. Может быть, они просто любили слушать её голос и сидеть у неё на коленях...
Они ничего не знали о том, что мадемуазель Ли была девушкой-змеей. Месье и мадам Берто никогда не повели бы своих воспитанников смотреть на представление "Аркануса" — подобное варварство они сурово осуждали. В их мире цвели, как сливовый сад в феврале, любовь и надежда, Труд и Искусство...
Однажды малыши подарили Мине собственными руками сработанный и разрисованный веер... вот он, лежит перед нею, на столе, рисунок поблёскивает в лунных лучах, что льются из-за кружевной занавески.
В подарок веер получила я,
Такой подарок не лишен значенья.
Дарившие хотели мне сказать:
"Гаси огонь, что грудь твою сжигает".
Но веер не потушит пламя то,
Которое мне не залить слезами...
Зачем заливать пламя слезами? Пусть горит и греет. Мину согревала мысль о том, что в мире есть Тесей Скамандер.
Она улыбнулась, вспомнив Тесея. Мадам Фламель сказала, что он не очень красив, но эта некрасивость даже идёт ему. "Это, моя дорогая Мина, настоящий английский джентльмен. Редкий, исчезающий вид мужчины... корректный, правильный англичанин до мозга костей. Хоть он и носит скучный костюм из шерсти и блестящие идеально вычищенные ботинки, на самом деле это рыцарь в сияющих латах..."
Мина краснела, слушая её хитрый весёлый голосок. Она не считала Тесея некрасивым. Изображения рыцарей в сияющих латах украшали картины в доме Фламелей, иллюстрации в книгах, по которым училась Мина... Тесей был благороден и добр, и храбр, и... если это называется рыцарством, пусть будет так.
Прежде Мина ни к кому не испытывала таких чувств. Разве ей не суждено было навеки остыть в змеиной шкуре? Любовь была не для неё. Но всё изменилось, и горячее нежное пламя согревало её сердце. Не стоит заливать его слезами... пусть горит!
....Другая кузина Дюпре, Мари-Жаннетт, не поняла бы Мину, наверно. Мари-Жаннетт была совсем не похожа на Фаншетту: чуть полненькая, белокурая, живая, она посвятила себя искусству моды и мечтала о собственном модном доме. Она обладала несомненным талантом в устройстве праздников, различных мероприятий — и в создании одежды, надо сказать. Казалось, она просто набрасывала ткань на модель — раз-два-три, булавка там, булавка тут, — и вот готово настоящее произведение искусства...
Только... многое она не понимала, эта Мари-Жаннетт!
...Мина задумчиво коснулась подвески на шее. Медальон-тэгук она подарила тогда Тесею... А потом... во время подготовки к экзамену Мина увидела на странице книги тот, другой символ бесконечности: уроборос, змей, кусающий себя за хвост. И... отшатнулась.
— Чего ты испугалась, дитя? — спросил Николя Фламель. — Уробороса? Это всего лишь символ бесконечности.
— Неужели нет другого символа в Европе?
— Отчего же, есть. Вот, всего лишь... Его придумал мой старый знакомый, англичанин Джон Уоллис... в тысяча шестьсот... эх, память... (4) Очень умный человек был, даром что не волшебник...
И Фламель нарисовал волшебной палочкой в воздухе опрокинутую набок восьмёрку. Она легла на лист бумаги золотым украшением. Мина продела цепочку в одно из колец "восьмёрки" и носила как дар от своего друга и наставника...
Бесконечность: научная, математическая; такая бесконечность не пугала. Но бесконечная гармония... та гармония, которую все они искали — где была она для неё?..
— Тебе следует принять свою суть, — уверяла Мари-Жаннетт, — не отказывайся!..
Это она сказала, когда Мина отшатнулась в ужасе от платья, предложенного мадемуазель Дюпре для благотворительного показа, устраиваемого в помощь приюту Берто. Шёлковая сиренево-голубая ткань, переливаясь, поблёскивала чешуей.
— Нет, нет! Никогда!..
Но ради Берто... Мина вспомнила детские лица, обращённые к ней, нежный лик Фаншетты и улыбку Александра Берто, с трудом соглашавшегося принимать помощь, которая была им так необходима! У него был ум, талант, сила, доброе сердце... но денег было в обрез.
— Ты будешь иметь такой успех! Все только и говорят о тебе! И там будет... — щебетала над ухом Мари-Жаннетт.
— Молчи!
Наверно, глаза у Мины были страшные: Дюпре замолчала.
О Мине и впрямь все заговорили после процесса над Скендером и его подельниками. Дело слушали в Париже...
Мине не хотелось вспоминать ужасный, длинный суд. Она стояла там, в торжественном зале, полном народа. Когда ей пришлось взойти на трибуну и дать свои показания — ей казалось, она спит и видит тяжёлый, муторный и затяжной сон. А на колдографии в газете Мина Ли смотрелась такой уверенной и — самой себе можно и признаться! — красивой в своём кремовом костюме с букетом фиалок, приколотым на груди.
А толпа смотрела на неё и видела уродку из цирка. Те же лица, изумлённые, брезгливые, жаждущие щекочущего нервы зрелища! Мина проглотила ставший в горле ком. В специальных журналах статья об открытии Николя Фламеля уже прогремела на весь мир, но имя излечившейся маледиктус не раскрывалось. А теперь...
Мине казалось, что она не сможет больше жить.
Но потом она увидела Тесея: он смотрел на неё... так, что она сумела продержаться.
Потом, когда они вышли из зала, Мина мечтала лишь об одном: бежать от репортёров и журналистов, осаждавших их. Сломать решётку!..
Тесей подхватил её под руку — и перенёс в цветущий сад. Цвели розы на клумбах, их аромат носился над садами Тюильри.
— Мина, ты ещё не была здесь?
— Нет... не пришлось.
— Это маггловский мир. Здесь мы в безопасности.
Мина была благодарна. Они шли по дорожкам и молчали. Дети пускали кораблики в бассейнах. Было жарко... в один миг хлынул ливень — сверкающий, сияющий дождь! — и Мина с Тесеем бросились бежать, забыв о трансгрессии. Они укрылись в холле музея Оранжери.
За стенами шумел ливень, а они бродили по залам и стояли у кувшинок Клода Моне. Такое огромное полотно!
Мина не заметила, что стала улыбаться перед этой картиной, полной тихой красоты цветущего сада.
С тобой, чей голос был подобен грому,
Свиданье первое блестит зарницей,
А наши встречи были словно ливень,
Но все рассеялось, как в небе тучи.
Вздохнула я, и был мой вздох, как буря,
Горячий вздох на землю пал туманом.
Да, его голос мог быть грозным и громким, но чаще — с ней — звучал мягко и приятно. И встречи с ним были словно тот ливень, что загнал их в Оранжери...
Они стояли вдвоём перед картиной.
— Мина... а ты ведь не была в Живерни? В том саду, что здесь, на картине? Хочешь, отправимся туда?
— Фламели будут беспокоиться...
— Тогда завтра.
— Завтра — показ...
Мина рассказала ему о показе, о грандиозных планах Мари-Жаннетт, умолчав только о том платье. Впрочем... оно и впрямь было красивым. И шло ей, очень шло. Но...
— Хорошо. А где раздобыть билет? Или всё уже?..
Билет Тесей раздобыл — какими правдами и неправдами, кто знает...
Мина вздохнула, взглянув на часы. Небо светлело. Завтра новый день, большой день. Чем-то он кончится?..
* * *
Музыка играла в глубине зала: вальсы и танго, модные мелодии. Ни Мина, ни Тесей не разбирались в них.
Тесей, умевший найти выход из любого помещения, открыл окно, что выходило на крышу, и помог Мине выбраться наружу.
Показ и впрямь имел успех, благотворительный бал ещё гремел у них за спиной. Тесей уверял, что наряд Мине очень идёт, но если ей надоело стоять, как кукла, перед всеми этими людьми... свою роль она уже сыграла.
Мина Ли шла по подиуму, гордо неся свою украшенной диадемой голову. Да, это была она. Девушка с Алмазных гор, бывшая плясунья из цирка, разоблачившая работорговца, бывшая маледиктус — первая, кто излечился от страшного проклятия. Всё это была она! Её портрет рассыпался мозаикой и собрался вновь.
Это была она — Мина Ли, та, что бродила по парижским улицам, по тропинкам Тюильри, чей взгляд тонул в розовых кувшинках Моне... та, что стояла там и чувствовала рядом Тесея Скамандера. Мина Ли — она была одной из всех тех женщин, что любили — счастливо или не очень — под небом города-мечты...
Тесей сияющими глазами глядел на неё из толпы.
А потом увёл из душного многолюдного зала.
— Мы который раз сбегаем, Мина, — улыбнулся он.
Она кивнула, глядя на него из-под ресниц.
— А ты согласна сбежать со мной куда-нибудь ещё? В Англию, например? — спросил Тесей.
На крыше было свежо и просторно, небо над головой было чистым и свободным. А вокруг расстилался Париж — великолепный вид на город-мечту, чудом сбережённый от Гриндевальда и многих, многих других напастей...
Но Тесей не смотрел на Париж. Да и Мина глядела только на Тесея. Он взял её за руку, обнял за талию — и они понеслись над крышей в лёгком танце.
...Потом Мина узнала, что Тесей собирался сделать ей предложение в саду Моне, в цветущем Живерни: там было так красиво! Тем более Мина с такой нежностью смотрела на кувшинки в музее Оранжери...
Но слова сами сорвались у него с языка на парижской крыше. Где, как не над Парижем, следовало говорить о любви?
Тесей, разумеется, подобрал все самые верные слова, и Мина ответила — тихо, склонив голову ему на плечо — но он услышал.
А над Парижем вставал рассвет, и первые лучи солнца касались лиц влюблённых, и веял лёгкий ветерок, полный утренней свежести. И им казалось, что вселенская гармония сияет и переливается в розово-голубом рассветном небе, шелестит по крышам Парижа, блестит на шпиле Эйфелевой башни и звучит в звуках музыки, доносившейся из окон, и отдаётся в сердце чувством светлого, тревожного счастья.
Впереди была долгая дорога.
1) Стихи из сборника "Корейская классическая поэзия", 1956 год, перевод Анны Ахматовой (как и другие процитированные в этой главе стихи).
2) Образ приюта на Монмартре взят из повести Жани Сен-Марку "Фаншетта, или сад Надежды". Книга повествует о более позднем периоде, но эта светлая повесть с атмосферой Парижа очаровала автора, вот и... А фамилия Берто взята из повести Н.Кальма "Вернейские грачи", где речь тоже идёт о приюте для детей, оставшихся сиротами после Второй мировой войны.
3) Базилика Сакре-Кёр (храм Святейшего Сердца на Монмартре) — церковь в романо-византийском стиле по проекту архитектора Поля Абади; построили этот храм после поражения Франции во франко-прусской войне 1870-1871 годов, с мыслью, что поражение это было наказанием за грехи нации. В бализике Сакре-Кёр находится один крупнейших колоколов мира, отлитый на средства, собранные жителями провинции Савойя — почему и получил имя Савояр.
4) В 1655 году английский математик Джон Уоллис (Валлис) впервые предложил этот символ науке))
Номинация: Амортенция (Мегалиты)
Конкурс в самом разгаре — успейте проголосовать!
(голосование на странице конкурса)
|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу