Молочный заяц (джен)

Многие хмурились, когда Якоб Нильссон привел в дом жену с Вороньего хутора, того, что за Долгими оврагами. Слухи про те места ходили недобрые, и Лина, молодая фру Нильссон, мало кому пришлась по сердцу. Впрочем, она никому понравиться и не старалась. Говорила со всеми холодно, а смотрела чуть искоса и улыбалась одним уголком рта.

— Кажется, будто она не «здравствуй» встречным говорит, а «принесла тебя нелегкая», — посетовала Карин Хедлунд, зайдя в лавку: оттуда ей навстречу как раз вышла Лина и смерила ее именно таким выразительным взглядом.

Фру Бодин, лавочница, гневно засопела.

— И не говори, голубушка. Проторчала у меня целый час — то ей не так, это не эдак. Купила, наконец, три мотка пряжи — белой, зеленой да коричневой. И то спасибо, а то она тут так от всего нос воротила, что я думала, как бы она не оплевала мне весь прилавок.

Заносчивость Лины, хоть и не показная, задевала всех в деревне. Кое-кто даже попросил священника Йенссона намекнуть в воскресной проповеди, что негоже от своих ближних так нос воротить, да что толку? Лина в церковь и не заглядывала. Священник спрашивал у Якоба, почему его жена в храм не заходит, а тот сделал важное лицо и ответил:

— Жена у меня — сущий клад. Для нее первейший долг — хозяйство блюсти, так что, нету у нее времени на службы хаживать.

И ушел, оставив старичка Йенссона стоять, разведя руки, посреди улицы.

Хозяйство, однако, Лина, судя по всему, и впрямь вела справно. Одежда у Якоба, в холостяцкую жизнь ходившего как попало, всегда была тщательно выглажена, башмаки начищены, а сама его жена красовалась в своей новенькой бело-зелено-коричневой шали, связанной так искусно, что можно было бы и залюбоваться, не торчи над ней высокомерно вздернутый нос и не кривись поджатые губы.

Но вот что странно — пока хозяйство Нильссонов шло в гору, у остальных семей в округе дела разладились на глазах. Коровы стали хуже доиться, и что ни день, то у одной семьи, то у другой молока едва хватало для стола, а уж масло сбивать и подавно оказывалось не из чего.

Зато у Нильссонов всего было хоть отбавляй. В конце концов жители деревни, один за другим, скрепя сердце, стали ходить к ним, чтобы купить масла, хоть и приходилось терпеть при этом кривую усмешку Лины.

— И откуда у Нильссонов что берется! — жаловалась фру Бодин Карин, зашедшей в лавку за нитками. — Коровы-то у них тощие, как оплывшие свечки!

— Муж у них спрашивал об этом, — вспомнила Карин. — Якоб сказал: это, мол, именно потому что хорошо доятся. А Лина и объяснять ничего не стала, только еще выше нос задрала.

Фру Бодин, протиравшая прилавок, хлопнула тряпкой с такой силой, что мух сдуло даже с карниза.

— Да уж конечно, куда ей с нами разговаривать! Вся семья у них такая: богатели невесть как, а от соседей носы воротили. Мне еще отец рассказывал, как однажды повсюду яблоки побило гнилью, и только Вороний хутор эта напасть миновала. Неплохо они тогда нажились на чужой беде.

Карин только вздохнула и махнула рукой.

Этот разговор состоялся незадолго до того, как Пер, муж Карин, отправился на охоту. В тот день коровы с утра опять почти не дали молока, и младший сынишка совсем разнюнился за столом, да и всем остальным было невесело.

— Хоть дичи набью, — в сердцах сказал Пер, взял ружье и отправился в лес.

С добычей повезло ненамного больше, чем с молоком. Кое-как наловив нескольких перепелок, расстроенный Пер возвращался домой уже в темноте. Вся деревня была погружена в сон, лишь в редких домах виднелась узкая полоска света под ставнями. Высоко стоявшая в небе луна заливала бледными лучами двор, покрытый вечерней росой, и в ее-то сиянии Пер и заметил странную тень, метнувшуюся в сторону хлева.

Нахмурившись, он положил мешок с перепелками на лавку, снял с плеча ружье, зарядил его и тихонько подошел к хлеву. Распахнул дверь ударом ноги… и обмер.

Возле ближайшей к двери коровы сидел здоровенный заяц и пил молоко из ее вымени. Как будто не глотал даже, а просто втягивал его в себя.

— Ах ты, тварь поганая! — взревел Пер, вскидывая ружье. Стрелять, впрочем, он не решился, побоявшись попасть в корову.

Заяц оторвался от своего занятия, повернулся к Перу и прицельно выплюнул в него все набранное молоко. И пока тот стоял, ошарашенный, посреди натекающей с него лужи, резвыми прыжками понесся к выходу.

Тут Пер, наконец, пришел в себя, и, когда заяц, протиснувшись мимо него, выскочил во двор, вскинул ружье и выстрелил.

После, рассказывая о случившемся, он клялся и бородой своего дедушки Йохана, и первой полученной в подарок от отца удочкой, что не промахнулся и даже увидел, несмотря на темень, как пуля угодила зайцу в затылок. Но проклятая зверюга только мотнула головой, будто отгоняя надоедливую муху, оглянулась и… злобно захохотала, выставив зубы, похожие на два кайла. Пер застыл как вкопанный, а заяц кинулся к ограде, перелетел через нее одним скачком и исчез в ночи.

Разбуженные выстрелом, на крыльцо высыпали домочадцы. В свете фонаря, принесенного Карин, увидели белого, как снег, Пера, стоящего с дымящимся ружьем в руках. Поскрипывала распахнутая дверь хлева и слышалось недовольное мычание коровы.

На следующий день только и разговоров было, что о чудовищном зайце, которого не берут пули. Многие, конечно, не верили и посмеивались в кулак: мало ли, мол, что человеку, весь день проплутавшему по лесу, в темноте примерещится. Только те, кто постарше, не веселились, а покачивали головой, хотя вслух ничего не говорили.

На другой день всем сделалось не до смеха. Бу Свенссон, ближайший сосед Хедлундов, ни за что не признался бы, что на всякий случай поздно вечером, перед тем, как лечь спать, решил проведать коров в хлеву именно после истории, рассказанной Пером. Говорил, что, мол, просто вышел на крыльцо свежего воздуха глотнуть и заметил какую-то странную тень. Не объяснял, правда, зачем ему для глотка воздуха ружье с фонарем понадобились. Но никто его о том не спрашивал и уж тем более не винил, потому что увидел Бу в хлеву матерого зайца, тянущего молоко у его лучшей коровы.

Точно так же, как и Пер, в хлеву Бу стрелять не стал, а выскочил следом за зайцем во двор. Треклятая тварь с хохотом скакала вокруг него, и он даже прицелиться толком не мог. А когда наконец выстрелил, пуля срикошетила от зайца и разбила фонарь. Пока Бу хлопал глазами в темноте, зверюги и след простыл — только и остались разбросанные осколки да лужа молока, выплюнутого чудовищной животиной.

На следующее утро у ворот Свенссонов собралась гудящая толпа. Одному человеку еще можно не поверить, но когда и со вторым происходит то же самое, тут есть отчего встревожиться. Да и с молоком нелады творились почти в каждом хозяйстве. И теперь в каждой семье волновались: а ну как и к ним в хлев прибегает по ночам чудовище в обличье зайца?

Бу, растерянный и бледный, ухватил за руку протолкавшегося к нему Пера.

— А ведь я тебе не поверил сначала! — воскликнул он. — Думал, в потемках тебе привиделось!

— Если бы только привиделось! — отозвался Пер. — Ты слыхал, как эта тварь хохочет?

— Слыхал, дружище, и вот тебе крест — ничего страшнее мне в жизни слышать не приходилось.

— Отец! Отец! — Из ворот выскочил сын Бу, сжимавший в руке ружье. — С ружьем беда! Я проверить хотел, не сбит ли прицел, а оно теперь и не стреляет вовсе!

Взволнованный гомон усилился. Пер развернулся и, пробравшись через толпу, кинулся к своему дому. Через несколько минут он вернулся и сообщил, что его ружье тоже испорчено.

Тут уж толпа зашумела вовсю. Мало того, что проклятая тварь, рыщущая по дворам, воровала у всех молоко, так она еще и две семьи без ружей оставила! Людей одолевали и тревога, и гнев.

Гам перекрыл голос старого Бодина, хозяина лавки:

— Молочный заяц к нам повадился, вот что я вам скажу, — объявил он. — Видать, ведьма в наших краях завелась.

Все переглядывались. Многие припоминали, что в детстве доводилось им слышать о сделанном ведьмой из всякого хлама зайце, который выглядит как настоящий и таскает ночами молоко у соседей. Но кому приходило в голову, что такое бывает взаправду?

— Это кто же сотворил такое? — закричал Бу.

Снова всколыхнулся было шум: понятно, о ком подумал каждый из собравшихся. Но на этот раз всех унял священник Йенссон.

— Дело серьезное! — заявил он. — Нельзя никого обвинять просто так, без доказательств.

— А как их раздобыть, доказательства эти? — выкрикнул кто-то.

Все взгляды устремились на Бодина: он, похоже, лучше остальных знал, с чем им довелось столкнуться.

— Надо убить зайца, — сказал тот. — А как он развалится, посмотреть, из чего его сделали. Старая одежа, битая посуда, еще какой хлам — эти-то вещи на ведьму и укажут.

— Убить! — воскликнул Пер. — Как же это сделать, если его пули не берут?

— Простые — не берут, — подтвердил Бодин. — В колдовскую тварь можно только серебром стрелять.

* * *

К вечеру во многих домах убавилось серебряных ложек, а иные хозяйки и кольца пожертвовали. У кузнеца работы хватило дотемна, а с наступлением ночи мужчины засели кто в кустах, кто — у окна с неплотно прикрытыми ставнями, с ружьями наготове. Только у Хедлундов и Свенссонов в засаде никто не таился: что толку от чудодейственных пуль, если ими заряжать больше нечего. Пер, расстроенный донельзя, спать ушел пораньше, чтобы даже не думать о своем невезении. Карин, проводив взглядом опечаленного мужа, стиснула зубы. Попадись ей сейчас проклятая ведьма, кем бы она ни оказалась, — ей бы не поздоровилось.

Дело шло уже к полуночи, и кое-кто из мужчин, затаившихся в засаде, клевал носом, а молочный заяц так и не появлялся. Наверное, не был бы он колдовским, если бы не смекнул, где ему готовят встречу.

Знал он и то, где стрелять в него будет не из чего. И в свете луны, выглядывающей из-за густых облаков, появилась на дороге прыткая тень — и сиганула через ограду Хедлундов.

Скрипнула дверь хлева. Встревоженно замычали коровы.

А потом вспыхнул свет фонаря, с которого сорвали платок, и на пороге появилась разъяренная Карин.

— Вот ты где, чертова кукла!

Заяц, как раз подобравшийся к одной из коров, оглянулся и насмешливо оскалился. А Карин вытащила из-под передника серебряную ложку и что было силы запустила ее в незваного гостя. Да так запустила метко, что хлопнула колдовскую животину точно между глаз.

В тот же миг заяц исчез. Кучка мусора разлетелась по полу. Карин кинулась вперед и аж задохнулась, когда при свете фонаря увидела среди вороха веточек и старых костей комок коричневых, белых и зеленых ниток.

* * *

Ни Якоба, ни Лины толпа, сбежавшаяся к их дому, не застала. Видно, ведьма сразу почуяла, что наколдованному ею зайцу пришел конец, и вместе с мужем дала деру. Со двора исчезла телега, да поскрипывала дверь опустевшей конюшни.

А в хлеву мычали голодные коровы. Нильссоны их толком не пасли и не кормили, пробавляясь краденым молоком, и теперь женщины, охая и причитая, выводили со двора отощавших бедолаг. Одну из них, не сговариваясь, отдали Карин — победительнице колдовских чар. Вторая досталась Свенссонам — в утешение за погибшее ружье. Ну, а Пер Хедлунд сразу приободрился и расхаживал гордый, как орел. Кто теперь усомнится в том, что он и впрямь не промахнулся той ночью, если даже женушка у него такая меткая, что единым броском одолела ведьмовского зайца!