Наш день придет (джен)

Дождь в Дандоле шёл третьи сутки кряду. Не обязательно было выходить на улицу, чтобы промокнуть — даже дома сырость пропитывала всё насквозь: и постель, и немногочисленные пожитки, а высушить обувь нечего было и мечтать. Даже машина с трудом ехала, будто не через туман продиралась, а сквозь строй врага. Наконец Майк нашёл нужный дом и припарковался. Мотор напоследок чихнул, будто машина тоже была простужена или протестовала против чего-то.

Майк должен был передать пластилин волонтёрам⁽¹⁾ «Непрерывности» — те планировали взрыв, кажется, в полицейском участке. Точнее Майкл не знал, да и не хотел знать. Опасно было знать слишком много — каждый боевик, попавший в лапы английской полиции, мог сболтнуть чего не надо, если много знал. А если не знал, то и сболтнуть не мог. Поэтому детали готовящихся акций обычно были известны только тем, кто к этим акциям был причастен. Так велела Зелёная книга⁽²⁾, а значит, они делали именно так. Зелёная книга никогда не лгала, это она научила их всему — планировать, скрываться, убивать.

Майкл никогда не хотел убивать. Хотел, как и все, просто жить, любить, растить детей. Работать по мере сил, куда уж деться. Пить любимое пиво, целовать любимую жену, смотреть любимый футбол… их дети после школы вместо уроков побегут по своим заданиям, а он, когда приедет домой, первым делом пойдёт обниматься с любимой винтовкой — сырость она любила ещё меньше, чем он сам. Впрочем, у его жены такая же. Вместо футбола они всей ячейкой послушают последние новости по дребезжащему приёмнику и пойдут доводить до ума планы будущих акций, и только верное пиво не подведёт. Только к пиву у них обычно подают дурные новости да эту вездесущую сырость, чтоб ей пусто было — липнет к волосам, лезет под одежду, пробирается прямо в душу.

Дождь вроде перестал, но хмарь и не думала униматься — клубилась у земли, ласкалась к траве, будто собачонка, было страшно выходить из машины. А ну как она живая и заберётся под одежду? Под кожу?

— Фрэнки, выйди, осмотрись.

Фрэнк вышел из машины, прошёл вдоль парковки до ближайшего магазинчика, выбросил что-то, сделал вид, что рассматривает витрину. Вернулся.

— Чисто, — сказал он.

— Идём, — отозвался Майк. — Берни, останешься в машине.

— Хорошо, — ответила верная Бернадетт.

Майк и Фрэнки вышли из машины, забрали из багажника чемоданчик, посмотрели по сторонам, перешли через дорогу и вошли в дом. Там их уже ждали: Мартин — посыльный, которого прислала «Непрерывность», и с ним ещё один боевик, Майк его не знал. Второй боевик открыл чемоданчик, внимательно осмотрел ряды ровных неприметных брикетов, мешочек советских взрывателей — неказистых, но надёжных.

— Это, что ли, пластилин? — спросил боевик.

— Да, это, — ответил Майк. — Ты новенький, что ли?

Пластилином они называли чудо-изобретение, позволяющее ИРА быстро и без особых заморочек решать самые острые вопросы. Маленькие лёгкие брикеты, такие безобидные на вид, но такие опасные, если знать, как к ним подступиться. Майк вот знал, и его люди знали, и американские корабли, гружёные бананами, ананасами и пластилином, приходили в его доки в Дандоле. Вот и вышло так, что за взрывчатку в ИРА по большей части отвечала его ячейка. И никто в мире не знал, что глава этой ячейки хотел бы, чтобы единственный пластилин в его жизни был тот, из которого его дети будут лепить фигурки ангелов. Если бы у него ещё были деньги на тот пластилин.

Если так задуматься, голод и нищета были верными спутниками ирландцев многие, многие годы и столетия. Что за люди жили на этой земле? Откуда брали они силы рожать детей, любить их, не зная, кого из них они переживут? И продолжать при этом бороться, защищать свою землю ценой крови? Каждый из них — настоящий кремень, соль земли, твердыня не по зубам англичанам с их изнеженными руками и хлипкими сердцами. Разве под силу такое обычному человеку?

— Мы потеряли троих на прошлой неделе, — сказал Мартин. Майк слышал об этом. — Нам нужны люди. Мы планируем операции в Белфасте и в Оме, но боевиков не хватает. Пришли нам на подмогу кого-то, человек двух-трёх хотя бы.

У многих ячеек были проблемы с боевиками. Молодёжь нынче не горела желанием пополнять ряды волонтёров — в последнее время некоторые ячейки работали совсем не так чисто, как раньше, стали гибнуть мирные, и это сослужило плохую службу репутации ИРА. В газетах начали писать о них глупые вещи, всё чаще стали звучать разговоры о том, что насилие — это плохо, что нужно перестать убивать, потому что этим путём они ничего не добьются. Один Господь знает, как Майк был с этим согласен в глубине души — сколько лет ведут они эту кровавую войну в городских джунглях, а до этого их деды и деды дедов в полях родной Ирландии, и конца и края нет этому безумию.

— Ничего не могу обещать, — сказал Майк. — Полиция и так дышит в затылок.

— Полиция! — выплюнул Мартин. — Полицию давно пора умыть кровью!

— Пока кровью умываются ирландцы, — возразил Майк.

— Неужели ты готов сдаться?! Принять английский поводок в обмен на английскую подачку? Пока ирландскую землю топчет хотя бы один англичанин, ни один из нас не может чувствовать себя в безопасности, а значит, битва не окончена. Они набросили на нас верёвку и называют это заботой, и если эту удавку можно снять, только отодрав вместе с кожей и плотью — так тому и быть!

Мы должны закончить это, хотел сказать Майк. Мы льём эту кровь из года в год столетия подряд, кровь наших детей, стариков, соратников, алую, горячую, пряно пахнущую кровь, льём её на мельницу войны, чтобы добиться свободы, и чего мы добились? И всё равно будем продолжать делать это, и наши дети — дети войны — всегда готовы подхватить автомат из рук умирающего отца, чтобы продолжить его дело. И так будет с каждым ирландцем, будто сама земля дышала ненавистью и заражала ею всё вокруг, всех людей. Невозможно было стряхнуть с себя это оцепенение, эту ненависть.

Мы не принадлежим себе, вдруг понял Майк. Мы просто оружие. Эта война бесконечна. Она родилась задолго до нас и переживёт нас всех.

— Говори адрес, — сказал Майк.

Когда они возвращались в машину, тучи вроде как начали расходиться.

— Может, распогодится? — пробормотал Фрэнк.

Словно в ответ на его слова в дырку между облаков кольнул луч холодного ирландского солнца. Майк посмотрел на него, потом на машину. Бернадетт сидела внутри, ждала его. Как же он любил её. Как хотел прожить с ней целую жизнь долго и счастливо, в горячо любимой родной Ирландии, вырастить детей и состариться вместе. Вот сейчас скажу, решил Майк. Прямо сейчас и скажу: Берни, мы всё это бросаем. Наши дети должны знать своих родителей, знать живыми. Мы уходим.

Туман словно заволновался, или это ветер сменился, Майк не понял. Тучи на небе побежали быстрее, луч солнца скрылся, не успев прогреть ни кочки, будто сама земля не хотела быть согретой. По ногам протянуло сквозняком и сыростью, тепло из груди ушло, не успев укорениться.

— Идём, Майки, — поторопил его Фрэнк. — Чего встал?

Они вернулись в машину. Майк завёл мотор.

— Всё тихо? — спросил он.

— Полицейский ходил, вынюхивал, — ответила Бернадетт. — Наверняка срисовал номера.

По спине Майка пробежал холодок — чуйка, верный друг любого волонтёра, давала знак. Без этой чуйки нечего было и думать подаваться в боевики, ну да те, у кого её не было, быстро становились частью родной земли. В прямом смысле слова.

— Придётся менять, — проворчал Фрэнк. — Езжай уже, не мозоль глаза. Ты какой-то чуднóй сегодня.

— Приедем — поменяешь, — сказал Майк. — Берни…

Придавило ощущение неправильности. Машина, недовольно чихнув, тронулась с места. Ощущение ледяного холода не отпускало. Майк смотрел вокруг, пока они ехали, и не узнавал мест. Не узнавал себя.

— Холодает, — заметил Фрэнки.

— Только б не вдарили заморозки, — сказала Бернадетт. — Ты что хотел сказать-то, Майки?

— Что я хотел? — Майк пожевал губу. — «Непрерывности» нужно помочь. Они наши соратники. Кого мы можем к ним отправить?

В другой раз, пообещал он себе. Когда-нибудь в другой раз.

* * *

Майк ещё не знает, что пройдёт много лет, и бывшие соратники станут политиками и подпишут мирное соглашение с ненавистными англичанами. Война будет закончена.

Что он действительно проживёт с женой до старости, их дети выживут и вырастут, сам он будет арестован и приговорён, но позже выпущен из тюрьмы. Что доживёт он до преклонных лет и умрёт не от пули или взрыва, а после долгой болезни.

Что похоронят его в гробу, накрытом флагом страны, против которой он всю жизнь боролся.

И что по пути похоронного кортежа на стенах домов то и дело будет встречаться надпись «Наш день придёт».

1) Волонтёрами называли сами себя боевики ИРА.

Вернуться к тексту

2) Зелёная книга — кодекс и одновременно свод правил, а также самоучитель боевиков ИРА.

Вернуться к тексту