Брачный узор на наших руках (гет)

Королева Мэссе редко выходила к своему народу. Такое случалось среди иардеи: одаренная вещими знаниями оставляла родных и жила уединенно, созерцая нити судьбы, слушая голоса звезд и самой Виррень Атавэ, Матери всего сущего. Однако никому не возбранялось посещать ее в башне Ораиоса — огромном дереве, что росло на краю города. Багряно-золотые ветви тянулись в стороны, образуя подобие винтовой лестницы, ее окутывала дрожащая дымка, что не развеивалась даже во время дождей. По этим ветвям только что поднялась на самый верх девушка, небрежно одернув короткое, до середины икр, золотисто-коричневое одеяние, из-под которого виднелись высокие башмаки из древесного лыка, и сердечным объятием приветствовала царственную затворницу.

Они были похожи, как мать и дочь: высокие, тонкие, большеглазые, в длинных русых волосах обеих дрожали отсветы зари и теплого пламени. Только голову королевы Мэссе обвивало подобие диадемы из живых побегов вечнозеленого кустарника ланнаэ с полураспустившимися бутонами, тогда как голова дочери была непокрыта — в знак того, что она не замужем и не дала еще слова мужчине.

— Я пришла к тебе за советом, ам’лари.

Королева мягко взяла дочь за руку и повела к окнам, что выходили на восток. Окна обрамляли пышные ветви, усеянные крупными бело-зелеными цветами — они не вяли на Ораиосе, Вещей башне, круглый год. Здесь же стояло широкое сидение с высокой резной спинкой, застеленное златотканым покрывалом. Женщины уселись на него, не разжимая рук.

— Виррень Атавэ не открыла мне твоей тревоги, Иандаль, — произнесла королева. — Расскажи. Я лишь чувствую, что душу твою объяло смятение, но это ощутила бы любая мать.

— Смятение… — Иандаль опустила взор, теребя концы длинных своих волос. — Так и есть. Я знаю, что должна выбрать, но я не могу… не знаю, кого выбирать. Они оба хороши, и каждый дорог моему сердцу… Да, я знаю, что это неправильно…

— Сердце не всегда слушает, что правильно, а что — нет, — сказала королева. — И не всегда голос его верен и приводит к счастью. Я поняла, о ком ты говоришь. Воистину, тебе предстоит трудный выбор.

— Да! — порывисто воскликнула Иандаль. — В этом и дело, ам’лари. Я боюсь выбрать неверно, боюсь разрушить жизнь не столько себе, сколько им обоим… — Она отвернулась и, высвободив руку из ладони королевы, сжала тонкими пальцами виски. — Такого никогда прежде не случалось среди нашего народа…

— Мы не можем знать, — улыбнулась королева. — Возможно, такое бывало прежде, и с мужчинами, и с женщинами, просто они скрывали свои сомнения, а потом Матерь помогала им выбрать верно.

— Без ее помощи мне точно не обойтись, — улыбнулась в ответ Иандаль, хотя улыбка вышла кривой. — Как тут можно выбрать? Когда я думаю об Эгиноре, он кажется мне лучше всех на свете, и сердце мое склоняется к нему… но стоит вспомнить об Антарраине, и я говорю себе: и этот не хуже, и дорог мне не меньше. Вновь и вновь я спрашиваю себя, молюсь Матери — и ответ прежний… вернее, ответа нет. Но я должна ответить им, ам’лари…

— Так спроси себя еще раз, — сказала королева. — Только иначе. Загляни в свое сердце: за кого из них оно болит сильнее? Чьи страдания отзовутся глубже в твоей душе?

Иандаль отшатнулась.

— Страдания? Но какие могут быть страдания в нашем краю, под покровом Виррень Атавэ?

— А разве ты уже не страдаешь, Иандаль? — Королева придвинулась ближе, обняла дочь за плечи. — И они оба, Антарраин и Эгинор, тоже, просто не подают виду. Если двое мужчин влюблены в одну женщину и она не может выбрать, страдать будут все трое, это неизбежно. Тогда вас рассудит лишь судьба, сотканная до начала времен предвечной песнью Матери.

— Выходит, — Иандаль казалась задумчивой, — наши судьбы определены заранее? Тогда почему Матерь дала мне выбор?

— Нам трудно понять это, ибо мы связаны временем и телами. — Королева отстранилась, взор ее поблек и застыл, словно она видела нечто сокрытое от прочих глаз. — Потому я и ушла сюда, на Ораиосу — чтобы отыскать ответы на вопросы, подобные твоим. Пока я лишь приподняла край покрова этой тайны, тайны судеб, предопределения и выбора, верного или неверного. Лишь Виррень Атавэ знает, смогу ли я вместить все.

Иандаль посмотрела на королеву, а потом — на огромную плоскую корзину, полную свитков, таких древних, что некоторые, казалось, рассыплются от одного взгляда. Эти свитки оставили вещие затворницы былых времен, предшественницы королевы Мэссе. Одна из них до сих пор обитала где-то здесь, в Ораиосе, но никто не видел ее много веков. Куда исчезли прочие, ведала, должно быть, лишь Виррень Атавэ.

— Кажется, я поняла, — сказала наконец Иандаль, оставив думы. — Выбрать не того, кто лучше, кто дороже, а того, чья боль мне больнее. Кто будет страдать сильнее, если я отвергну его.

— Так говорит тебе сердце? — спросила королева и склонила голову в ответ на кивок дочери. — Значит, так и поступай. Твоя судьба уже решена.

* * *

Дома-деревья в Теаиле соединяли между собой широкие мостки, частью дощатые, частью выращенные магией из самих деревьев саиар, хотя мало кто из жителей Арраниа обладал такими дарованиями — в отличие от уроженцев Каттиле, соседей. Многие дома окружали широкие площадки, откуда открывался вид на весь город и окрестности. Сейчас эти площадки были полны иардеи: мужчин, женщин и детей, даже самых малых.

Толпа пестрела зелеными, желтыми, светло-коричневыми, рыжими нарядами. Король Нарраван, статный, золотоволосый, в венце из вечнозеленых ветвей и расшитом плаще, стоял здесь же вместе с детьми. Правда, из сыновей рядом с ним был только старший по имени Миунтир, ибо младший, Ианар, не удержался и предпочел на сей раз быть участником, а не зрителем. Иандаль же, в длинном, как подобает королевской дочери, одеянии, по-прежнему с непокрытой головой, сжимала руки и смотрела вдаль, вытянув дрожащую от напряжения шею.

Состязания в беге были любимыми у иардеи. Хотя сами они, сколько жили в этих лесах под светлым покровом Виррень Атавэ, никогда не вели промеж себя войн, мужчины даже в мирные времена были рады показать свою удаль и доблесть — и рады соперничать. Сейчас мир царил на границах почти двадцать лет, но прежде их нередко приходилось защищать, и тогда многие мужчины покидали Теаилу. Покидали и Антарраин с Эгинором, заставляя Иандаль тревожиться за них обоих: случись это сейчас, она бы задумалась, кого из них двоих больше боится потерять. Однако в те годы она еще не понимала, насколько сильны ее чувства к ним обоим. Или все же только к одному?

Бегуны — тридцать пять молодых мужчин не старше ста пятидесяти лет — собрались на узкой площадке, выстроенной почти на макушке мощного саиара. Бежать им предстояло по верхним ветвям, что было привычно для любого из иардеи, хотя запрещалось использовать обычную мужскую магию, чтобы отклонить или пригнуть к себе ветки — и тем паче, вредить соперникам. Одни стояли спокойно, смеясь и болтая, другие чуть ли не подпрыгивали, особенно те, кто состязался впервые в жизни. Иандаль оглядела всех — и отыскала взглядом тех, за кого болела ее душа.

Оба были высоки, сильны и стройны, разве что Антарраин чуть крепче. Как и другие их соперники по состязанию, они были в плетенных из древесного лыка узких башмаках, простых штанах и коротких, до середины бедра, рубахах, перетянутых поясами; в отличие от привычного свободного кроя, вся одежда плотно облегала тела бегунов, чтобы те не цеплялись за сучки и ветки. Но даже надень они затканные узорами праздничные наряды, они не показались бы Иандаль прекраснее.

Эгинор был тонок и белокур, с чуть прищуренными голубыми глазами, которые казались ей красноречивее любых изысканных речей и пламенных признаний. Антарраин только что стянул сзади ремешком свои длинные волосы, словно впитавшие краски осенних листьев и искры расплавленной меди. Лицо его, красивое не безупречными чертами, а их твердостью и решительностью, было спокойно. Светлый первоцвет весны и ветвь осени — так Иандаль прозвала их про себя и теперь, любуясь обоими, гадала, кто же победит — в том, что победит один из них, не было сомнений. О победе младшего брата она даже не думала.

Но чьей победе обрадуется она больше?

— Ты так задумчива сегодня, Иандаль, — сказал вдруг король, отчего она вздрогнула. — Тревожишься?

— Уж точно не за Ианара, форейо, — усмехнулся Миунтир. — Зато тебе, сестра, не найти лучше времени, чтобы наконец выбрать. Хотя женщины порой выбирают странно: то вознаграждают победителей, то сострадают побежденным.

— Женщинам виднее, — сказал король и обернулся к Иандаль. — Мать ведь дала тебе совет, дочь. Так последуй ему.

Он коротко вздохнул — в невольной тоске по жене, которую видел всего трижды с тех пор, как она удалилась в Ораиосу, но смирился с ее желанием и волей Виррень Атавэ. Иандаль улыбнулась ему, безмолвно отвечая: «Я непременно последую — и выберу, сегодня же». Миунтир поднес ладонь ко лбу, заслоняясь от яркого полуденного солнца, и кивнул.

— Они готовы, форейо. Пора.

Король шагнул вперед, держа наготове свой витой посох резного дерева с чеканными медными листьями и перьями. Все бегуны наверху замерли, как один, даже словно затаили дыхание. Толпа на площадках и мостках тоже примолкла, и в этой тишине король высоко воздел посох и резко опустил его.

— Да светит солнце вам под ноги!

Бегуны рванулись вперед в едином порыве. Толпа ахнула, ветви саиар над головами закачались, кое-где даже полетели золотисто-зеленым дождем ароматные листья. Там и тут послышались имена — то отцы, матери, братья, сестры и возлюбленные ободряли своих любимых. Вряд ли сами бегуны слышали это: они мчались легко и ровно, будто не бежали, а перелетали с ветки на ветку, едва касаясь их носками башмаков. Волнами стелились за ними длинные волосы — светлые, золотистые, темные, русые. Иандаль вмиг отыскала среди них две головы, белокурую и медную, и не могла больше отвести от них глаз под восторженные клики вокруг, хотя с собственных ее уст не сорвалось ни звука.

Эгинор вырвался вперед почти сразу. Сердце Иандаль затрепетало: он всегда был таким, чем и покорил ее, — шел напрямик, не сворачивая и не отступая, не медля даже на миг. Антарраин держался чуть поодаль, но, казалось, нисколько не тревожился, а спокойно пропускал порой вперед более горячих соперников — чтобы через несколько мгновений снова обогнать их.

Забег состоял из трех кругов, каждый круг — около семидесяти тысяч шагов. Для молодого, полного сил мужчины — сущие пустяки, даже девушки порой развлекались так же, надевая короткие наряды для путешествий. И хотя сама Иандаль стояла неподвижно, ей казалось, что она бежит бок о бок с Эгинором и Антарраином, слышит их дыхание, по-прежнему ровное и легкое, чувствует, как содрогаются под ними ветви саиар, и ощущает теплый ветер в лицо. Споткнись, не приведи Матерь, кто-нибудь из них, она бы подоспела на помощь, поддержала, подставила плечо — но что стала бы она делать, если бы следом споткнулся другой?

— Отстают! — пронеслось над мостками дружным гулом.

Иандаль вздрогнула, скосила на миг глаза: двое в самом деле отстали, еще двое, очевидно, будут следующими. Эгинор все так же бежал во главе, порхая с ветки на ветку, за ним шли трое, в том числе Ианар. Антарраин держался следом, по-прежнему не ускоряясь, но и не замедляясь.

Полтора круга были пройдены. Четверо отстали безнадежно, еще двое явно уставали, но пытались крепиться. Один из новичков вдруг собрался с силами и рванулся вперед, почти догнав головных. В толпе звонко вскричали несколько женщин — на беду новичку, который, видимо, уже счел победу своей и позабыл об осторожности. Не удержавшись на тонкой ветке, он покачнулся, готовый вот-вот полететь вниз.

Стремительное движение навстречу, взмах руки — и незадачливый новичок вновь побежал вперед, хотя уже не так резво. Кто именно выручил его, Иандаль поняла не сразу, поскольку не разглядела движения, слишком быстрого — будто ветер перебросил отломанную ветку. Догадка пришла позже, поселив в сердце невольное восхищение.

«Он не надеется победить, но даже в состязании он не думает о себе, он готов помочь другому, пускай сопернику… Можно ли не оценить такое великодушие? И как больно мне будет, если оно проиграет…»

Второй круг миновал. Осталась позади четверть третьего, половина. Толпа уже не шумела, но застыла в безмолвном ожидании, ибо победитель уже был ясен: он бежал, высоко держа гордую голову, с легкой улыбкой на устах, словно воображал себе награду за скорую победу. «Я была бы твоей наградой, а ты — моей!» — воскликнула мысленно Иандаль, чувствуя, что готова взмыть ввысь и лететь на ветру, лишь бы обок с любимым. Однако волшебный ветер стих, и прочные доски под ногами словно подломились.

Одним мощным рывком Антарраин поравнялся с головными, обошел их, а следом — Эгинора. Тот, казалось, растерялся на миг, улыбка исчезла, и сбился легкий шаг. Опомнившись, он попытался вернуть преимущество, но тщетно — Антарраин не уступал ни пяди, выпустив на волю сбереженные силы. Иандаль видела, как по лицу Эгинора струится обильный пот, как покраснели щеки: невозможно было отвести от него глаз. На нежданного победителя она не смотрела.

Густые крики: «Победа! Слава Виррень Атавэ, слава победителю!» наряду с именем победителя оглушили ее. Отец и Миунтир улыбались рядом, ничуть не огорчаясь проигрышу Ианара, как и сам он, спешащий к ним навстречу с улыбкой до ушей. За ним шел Антарраин — щеки его пылали вовсе не от усталости, глаза сияли, — следом прочие бегуны. И самым последним, еле переставляя ноги — тоже не от утомления, — шел Эгинор.

Он поднял голову и поймал взгляд Иандаль. Она замерла, затрепетала, точно пойманная в силок птица. «О Матерь, как же ему больно! Словно он проиграл не обычное состязание, а самую жизнь свою и счастье, словно для него больше нет надежды… Или это оттого, что я видела его поражение? Но если бы он знал…»

— Эгинор!

Крики, смех, ликования, веселые голоса отца и братьев уплыли прочь. Иандаль бросилась к Эгинору: он застыл на месте, глядя на нее блестящими глазами, и лицо его вспыхнуло. Он отвернулся было, но Иандаль схватила его за плечо и удержала. Эгинор вздохнул.

— Не смотри на меня так, Иандаль… — прошептал он, по-прежнему пылающий. — Я опозорил себя… а ты видела мой позор…

— Но это же пустяк! — воскликнула Иандаль, хотя покривила душой. — Ты не проиграл войну, не впустил врага на наши земли, не потерпел неудачу на охоте — ты всего лишь пришел вторым, а не первым. Здесь нет позора…

— Проиграть на твоих глазах — для меня позор! — выдохнул Эгинор. — Если бы это видели все на свете иардеи, люди, мануши и прочие, тогда это было бы пустяком для меня, что мне до них! Но ты…

— Виррень Атавэ смотрит на всех и видит всякое, — попыталась улыбнуться Иандаль сквозь невольные слезы. — Много веков со дня рождения мира. Ее дети порой огорчают ее гораздо сильнее, чем проигрышем в игре…

— Твой взор мне важнее всех прочих, — тихо прервал Эгинор и умолк, словно обессилел.

Иандаль крепко сжала ладонь Эгинора, свободной рукой погладила его по щеке. Кто-то рядом — отец или братья — звали ее, но она едва слышала, ибо внимала сейчас иному голосу, такому простому и ясному, что оставалось лишь удивляться многолетней своей глухоте и слепоте. «Как я не поняла раньше? Как могла я сомневаться?»

— Твоя боль — моя боль, Эгинор, — так же тихо произнесла Иандаль. — И я хочу, чтобы твое счастье стало моим счастьем.

Он подался ближе к ней, едва остывшие щеки вспыхнули вновь. Изящно очерченные губы, которыми Иандаль столько раз любовалась, дрогнули, словно Эгинор хотел сказать что-то. Однако он промолчал и снова попытался отвернуться. Иандаль не пустила — она поняла.

— Ты думаешь, что я просто жалею тебя? — сказала она. — Да, жалею, но не как всех прочих. Я правда ощутила твою боль как свою собственную, как будто это я сейчас бежала и проиграла. Я молила Виррень Атавэ послать мне ответ, но отыскала его сама, и он так прост. Я люблю тебя, Эгинор. Я хочу быть твоей женой.

— Иандаль… — Эгинор смотрел на нее, как смотрел, должно быть, праотец иардеи Ассиль, обращенный черным колдовством в камень, на Деву-лань, что сняла с него чары силой Виррень Атавэ. — Это правда…

Он задохнулся, словно не мог поверить. Глаза Иандаль зажгло, она сморгнула слезы и взяла Эгинора за руки. Ответное его пожатие, крепкое, неистовое, будто он припадал к святыне, заставило ее вновь затрепетать.

— Правда, любимый, — сказала с улыбкой Иандаль. — Идем и скажем об этом королю.

Об руку они зашагали к королю, хотя не сводили глаз друг с друга. Лишь сейчас Иандаль мельком отметила, сколько всего пропустила — и приветствия, и награждение победителя. «Это все пустое, — уверила она себя. — Для меня победитель — тот, кто завладел моим сердцем, кому я сама отдала его. Отец не будет возражать, он дозволит нам пожениться как можно скорее».

Король беседовал с Миунтиром и Ианаром, в их звонкие голоса то и дело вплетались искры смеха. Здесь же стоял Антарраин в плетенном из листьев и цветов ланнаэ венке победителя. Он улыбался и отвечал на шутки — и первым заметил Иандаль и Эгинора.

Улыбка его не растаяла, и голос остался ровным, но в серых глазах мелькнуло нечто, отчего Иандаль едва не поддалась вновь своим недавним колебаниям. Миг — и все прошло.

— Я рада за тебя, Антарраин, — произнесла Иандаль, улыбаясь. — Венок победителя достался достойному. Порадуйся и ты за меня… и ты, форейо.

— О чем ты, Иандаль? — спросил король, хотя, судя по его взгляду, уже угадал ответ.

— Это мой муж, форейо. — Иандаль кивнула Эгинору, и он высоко поднял их сцепленные руки, как делалось на помолвках. — Пусть Виррень Атавэ сплетет наши судьбы единым узором. Ты не раз справедливо упрекал меня за то, что я не спешу с замужеством. Я не хочу больше медлить.

— Отдай мне Иандаль, король, — подхватил Эгинор, румяный, торжествующий. — Она — жизнь моя и счастье, для меня нет никого дороже, Матерь мне свидетельницей. Я… — Он смутился на миг. — Я мог бы долго говорить, но зачем? Иандаль и так все знает. Теперь и ты знаешь, что я люблю ее.

Король посмотрел на Эгинора, покосился на безмолвного Антарраина и остановил взгляд на Иандаль.

— Если твое сердце так решило, пусть так и будет, — сказал король. — Я знал, что тебе придется однажды выбрать. Да благословит вас Виррень Атавэ, и да осияет солнце ваш путь.

Эгинор бросился горячо благодарить его и отвечать на сердечные объятия Миунтира и Ианара. В этот миг Иандаль поймала взгляд Антарраина и удержала, как ни пытался он отвернуться. Или ей почудилось, что пытался?

— Ты не сердишься на меня? — спросила она почти робко.

— Как я могу? — Он качнул головой в пышном венке, который так красил его. — Женское сердце лучше знает, кого выбирать. Твой отец сказал верно.

Голос Антарраина был твердым, взор — ясным, улыбка — искренней. И все же Иандаль чувствовала, чего ему стоило все это.

— Но ты… — Она смутилась, отвела глаза и подняла вновь. — Ты не уйдешь на границу? Останешься в Теаиле?

— Если ты хочешь, останусь, — был ответ. — Все же моя служба здесь — и ты здесь. Я буду рядом, ничего не требуя взамен. Ведь твое счастье — и мое счастье тоже, хотя нам не суждено разделить его. Будь счастлива, Иандаль.

Сочувствие вновь укололо, будто случайная колючка или острый сучок под босой ногой. Иандаль взглянула на Эгинора — и боль тотчас ушла. «Я счастлива», — эхом отозвался теплый, мягкий голос в ее душе и разлился по телу до самых кончиков пальцев.

* * *

Священные саиар с ослепительно белым стволами и ярко-зеленой листвой, а не золотистые, как повсюду в Арраниа, возвышались с трех сторон. Трава под босыми, как велел обычай, ногами ласкала ступни, словно нежнейшая ткань. Эгинор, в таком же венке из ланнаэ и в наряде цвета зари шел рядом, но руки их пока не соприкасались — для этого настанет время. В словах, даже во взглядах не было нужды, а сердце билось ровно.

— Я пришла, Матерь.

— Я пришел, Матерь.

Таково было начало свадебного обряда: приходили два «я», уходило одно «мы». Теперь Иандаль, не сдержавшись, посмотрела на Эгинора, он поймал ее взор и улыбнулся уголком рта.

Навстречу им шли в золотисто-белых одеяниях жрец и жрица Виррень Атавэ — по обычаю, супруги. Собравшиеся здесь же гости, жители Теаилы во главе с королем, смолкли, как один. Иандаль почудилось, что все вокруг исчезло, и остались только они с Эгинором — и жрецы, проводники в незримый мир Матери и ее прислужников, что начинался здесь, в священной роще Иандэа, «доме жизни».

Никто не двинулся с места, но бело-зеленые саиар как будто подступили ближе — точно сделали дружно несколько шагов вперед или подплыли по земле, как по реке. Жрецы тихо запели Песнь Матери — она сама научила петь ее первых иардеи. Толпа за спиной подхватила песнопение, сперва так же тихо, но с каждым мгновением голоса крепли, и время растягивалось, словно в давние дни рождения мира.

Иандаль и Эгинор единственные оставались безмолвными в этой реке голосов, мужских, женских и детских. Оба знали, что в этот миг сама Виррень Атавэ глядит в их сердца, испытывая их решимость и желание быть вместе все долгие годы и века, что отпущены ею каждому иардеи. Думая об этом, Иандаль ощущала думы и чувства Эгинора, как свои, и сама открыла свои для него: свадебный обряд был единственным в жизни любого мужчины мгновением, когда он обретал способность читать чужие сердца, как женщина. Прикосновения его разума были нежны, как пожатие руки или даже поцелуй.

Песнь смолкла. Воздух вокруг дрожал, саиар стали еще теснее, отчего Иандаль показалось, что они очутились словно в волшебной палате. По знаку жрецов Эгинор и Иандаль повернулись друг к другу, подняли перед собой обе руки ладонями вперед и соединили их.

Невольно Иандаль вздрогнула, когда по ее обнаженным до локтей рукам побежали коилле, золотисто-алые брачные узоры, — такие же вились по крепким предплечьям Эгинора. Казалось, их рисует невидимая кисть, одинаковые у обоих вплоть до мельчайшей черточки, до крохотного завитка. Коилле искрились, как расплавленная медь, как вода на ярком солнце, как блики света в любимых глазах. Все думы исчезли, а душу и тело наполнило незнакомое прежде блаженство, сравнимое разве что с солнечным теплом после холодной пещеры — но в тысячу крат сильнее и глубже.

Жрецы сказали что-то. Руки опустились, и Иандаль увидела совсем близко глаза Эгинора — никогда прежде он не смотрел на нее так. Когда он поцеловал ее как муж, она ощутила всем существом, что они вправду пересекли вместе некий рубеж, что они больше не двое, а одно — телом, сердцем, желаниями и мыслями.

Иандаль вместе с Эгинором повернулась к народу. Взор ее сразу выхватил отца, братьев, Антарраина, улыбающегося так, словно он вправду был счастлив за них обоих. А потом Иандаль увидела мать.

Она стояла чуть в стороне от короля, в том же простом одеянии, какое носила в Ораиосе, лишь в волосах ее поблескивали несколько золотистых листьев саиар. Среди приветственных кликов и тысяч сверкающих радостью глаз Иандаль уловила именно ее взор — и именно с нее мать не сводила взгляда, разве что косилась порой на Эгинора.

— Ты пришла, ам’лари, — прошептала Иандаль, когда мать подошла ближе вслед за отцом и братьями.

— Королева почтила наш праздник, — улыбнулся король, как всегда, с долей грусти. — Должно быть, Виррень Атавэ открыла тебе что-то, Мэссе.

Мать медленно кивнула, по-прежнему глядя на Иандаль, отчего ее невольно пробрало холодом: этот взгляд не походил на счастливый.

— Союз заключен, узор сплетен — узор судеб, — произнесла мать чуть нараспев, точно жрица. — Две жизни связаны в одну, из них соткется новая, какой не было доселе в землях иардеи. Жизнь родится мужчиной, но будет обладать силой мужчин и женщин, владеть землей и зреть в души. Мощь и проницательность, взор, что пронзает само время. Так случится в положенный срок, но что будет дальше, сокрыто.

По толпе пробежали изумленные шепотки. Так было испокон веков волею Виррень Атавэ, как заповедала она в Предвечной своей песни: мужчины иардеи владели магией земли, будучи защитниками и целителями, тогда как женщинам было доступно видение будущего и тайны чужих душ. Никогда не бывало прежде, чтобы кому-то из иардеи доставался иной дар, и тем паче не бывало, чтобы кто-то объединял в себе оба дара. Однако изумление вскоре исчезло, сменившись славословиями в честь Матери, дарующей такие силы своим детям.

Иандаль слушала пророчество королевы, ликующие голоса, и как ни шевелилось в глубине ее души нечто, ее больше увлекло иное.

— Значит, у нас будет сын? — спросила она.

Королева не ответила: теперь, произнеся вещие слова, она смотрела на Иандаль так, как смотрят обычно матери на счастливых замужних дочерей. Сердечное объятие и поцелуй развеяли смутную тревогу, следом подошли отец, Ианар, Миунтир — лица мелькали одно за другим, и добрые слова лились щедрым водопадом. Самой же Иандаль хотелось сейчас видеть лишь одного — своего мужа.

Она взглянула на Эгинора, коснулась его предплечья с ало-золотой вязью коилле. Он в ответ погладил ее по руке, нежно поправил пряди волос у виска. Однако взгляд его заставил ее спросить, о чем он задумался.

— О моей жене, — улыбнулся Эгинор. — О ком еще могу я думать в день нашей свадьбы?