Брачный узор на наших руках (гет)

Королева Мэссе редко выходила к своему народу. Такое случалось среди иардеи: одаренная вещими знаниями оставляла родных и жила уединенно, созерцая нити судьбы, слушая голоса звезд и самой Виррень Атавэ, Матери всего сущего. Однако никому не возбранялось посещать ее в башне Ораиоса — огромном дереве, что росло на краю города. Багряно-золотые ветви тянулись в стороны, образуя подобие винтовой лестницы, ее окутывала дрожащая дымка, что не развеивалась даже во время дождей. По этим ветвям только что поднялась на самый верх девушка, небрежно одернув короткое, до середины икр, золотисто-коричневое одеяние, из-под которого виднелись высокие башмаки из древесного лыка, и сердечным объятием приветствовала царственную затворницу.

Они были похожи, как мать и дочь: высокие, тонкие, большеглазые, в длинных русых волосах обеих дрожали отсветы зари и теплого пламени. Только голову королевы Мэссе обвивало подобие диадемы из живых побегов вечнозеленого кустарника ланнаэ с полураспустившимися бутонами, тогда как голова дочери была непокрыта — в знак того, что она не замужем и не дала еще слова мужчине.

— Я пришла к тебе за советом, ам’лари.

Королева мягко взяла дочь за руку и повела к окнам, что выходили на восток. Окна обрамляли пышные ветви, усеянные крупными бело-зелеными цветами — они не вяли на Ораиосе, Вещей башне, круглый год. Здесь же стояло широкое сидение с высокой резной спинкой, застеленное златотканым покрывалом. Женщины уселись на него, не разжимая рук.

— Виррень Атавэ не открыла мне твоей тревоги, Иандаль, — произнесла королева. — Расскажи. Я лишь чувствую, что душу твою объяло смятение, но это ощутила бы любая мать.

— Смятение… — Иандаль опустила взор, теребя концы длинных своих волос. — Так и есть. Я знаю, что должна выбрать, но я не могу… не знаю, кого выбирать. Они оба хороши, и каждый дорог моему сердцу… Да, я знаю, что это неправильно…

— Сердце не всегда слушает, что правильно, а что — нет, — сказала королева. — И не всегда голос его верен и приводит к счастью. Я поняла, о ком ты говоришь. Воистину, тебе предстоит трудный выбор.

— Да! — порывисто воскликнула Иандаль. — В этом и дело, ам’лари. Я боюсь выбрать неверно, боюсь разрушить жизнь не столько себе, сколько им обоим… — Она отвернулась и, высвободив руку из ладони королевы, сжала тонкими пальцами виски. — Такого никогда прежде не случалось среди нашего народа…

— Мы не можем знать, — улыбнулась королева. — Возможно, такое бывало прежде, и с мужчинами, и с женщинами, просто они скрывали свои сомнения, а потом Матерь помогала им выбрать верно.

— Без ее помощи мне точно не обойтись, — улыбнулась в ответ Иандаль, хотя улыбка вышла кривой. — Как тут можно выбрать? Когда я думаю об Эгиноре, он кажется мне лучше всех на свете, и сердце мое склоняется к нему… но стоит вспомнить об Антарраине, и я говорю себе: и этот не хуже, и дорог мне не меньше. Вновь и вновь я спрашиваю себя, молюсь Матери — и ответ прежний… вернее, ответа нет. Но я должна ответить им, ам’лари…

— Так спроси себя еще раз, — сказала королева. — Только иначе. Загляни в свое сердце: за кого из них оно болит сильнее? Чьи страдания отзовутся глубже в твоей душе?

Иандаль отшатнулась.

— Страдания? Но какие могут быть страдания в нашем краю, под покровом Виррень Атавэ?

— А разве ты уже не страдаешь, Иандаль? — Королева придвинулась ближе, обняла дочь за плечи. — И они оба, Антарраин и Эгинор, тоже, просто не подают виду. Если двое мужчин влюблены в одну женщину и она не может выбрать, страдать будут все трое, это неизбежно. Тогда вас рассудит лишь судьба, сотканная до начала времен предвечной песнью Матери.

— Выходит, — Иандаль казалась задумчивой, — наши судьбы определены заранее? Тогда почему Матерь дала мне выбор?

— Нам трудно понять это, ибо мы связаны временем и телами. — Королева отстранилась, взор ее поблек и застыл, словно она видела нечто сокрытое от прочих глаз. — Потому я и ушла сюда, на Ораиосу — чтобы отыскать ответы на вопросы, подобные твоим. Пока я лишь приподняла край покрова этой тайны, тайны судеб, предопределения и выбора, верного или неверного. Лишь Виррень Атавэ знает, смогу ли я вместить все.

Иандаль посмотрела на королеву, а потом — на огромную плоскую корзину, полную свитков, таких древних, что некоторые, казалось, рассыплются от одного взгляда. Эти свитки оставили вещие затворницы былых времен, предшественницы королевы Мэссе. Одна из них до сих пор обитала где-то здесь, в Ораиосе, но никто не видел ее много веков. Куда исчезли прочие, ведала, должно быть, лишь Виррень Атавэ.

— Кажется, я поняла, — сказала наконец Иандаль, оставив думы. — Выбрать не того, кто лучше, кто дороже, а того, чья боль мне больнее. Кто будет страдать сильнее, если я отвергну его.

— Так говорит тебе сердце? — спросила королева и склонила голову в ответ на кивок дочери. — Значит, так и поступай. Твоя судьба уже решена.

* * *

Дома-деревья в Теаиле соединяли между собой широкие мостки, частью дощатые, частью выращенные магией из самих деревьев саиар, хотя мало кто из жителей Арраниа обладал такими дарованиями — в отличие от уроженцев Каттиле, соседей. Многие дома окружали широкие площадки, откуда открывался вид на весь город и окрестности. Сейчас эти площадки были полны иардеи: мужчин, женщин и детей, даже самых малых.

Толпа пестрела зелеными, желтыми, светло-коричневыми, рыжими нарядами. Король Нарраван, статный, золотоволосый, в венце из вечнозеленых ветвей и расшитом плаще, стоял здесь же вместе с детьми. Правда, из сыновей рядом с ним был только старший по имени Миунтир, ибо младший, Ианар, не удержался и предпочел на сей раз быть участником, а не зрителем. Иандаль же, в длинном, как подобает королевской дочери, одеянии, по-прежнему с непокрытой головой, сжимала руки и смотрела вдаль, вытянув дрожащую от напряжения шею.

Состязания в беге были любимыми у иардеи. Хотя сами они, сколько жили в этих лесах под светлым покровом Виррень Атавэ, никогда не вели промеж себя войн, мужчины даже в мирные времена были рады показать свою удаль и доблесть — и рады соперничать. Сейчас мир царил на границах почти двадцать лет, но прежде их нередко приходилось защищать, и тогда многие мужчины покидали Теаилу. Покидали и Антарраин с Эгинором, заставляя Иандаль тревожиться за них обоих: случись это сейчас, она бы задумалась, кого из них двоих больше боится потерять. Однако в те годы она еще не понимала, насколько сильны ее чувства к ним обоим. Или все же только к одному?

Бегуны — тридцать пять молодых мужчин не старше ста пятидесяти лет — собрались на узкой площадке, выстроенной почти на макушке мощного саиара. Бежать им предстояло по верхним ветвям, что было привычно для любого из иардеи, хотя запрещалось использовать обычную мужскую магию, чтобы отклонить или пригнуть к себе ветки — и тем паче, вредить соперникам. Одни стояли спокойно, смеясь и болтая, другие чуть ли не подпрыгивали, особенно те, кто состязался впервые в жизни. Иандаль оглядела всех — и отыскала взглядом тех, за кого болела ее душа.

Оба были высоки, сильны и стройны, разве что Антарраин чуть крепче. Как и другие их соперники по состязанию, они были в плетенных из древесного лыка узких башмаках, простых штанах и коротких, до середины бедра, рубахах, перетянутых поясами; в отличие от привычного свободного кроя, вся одежда плотно облегала тела бегунов, чтобы те не цеплялись за сучки и ветки. Но даже надень они затканные узорами праздничные наряды, они не показались бы Иандаль прекраснее.

Эгинор был тонок и белокур, с чуть прищуренными голубыми глазами, которые казались ей красноречивее любых изысканных речей и пламенных признаний. Антарраин только что стянул сзади ремешком свои длинные волосы, словно впитавшие краски осенних листьев и искры расплавленной меди. Лицо его, красивое не безупречными чертами, а их твердостью и решительностью, было спокойно. Светлый первоцвет весны и ветвь осени — так Иандаль прозвала их про себя и теперь, любуясь обоими, гадала, кто же победит — в том, что победит один из них, не было сомнений. О победе младшего брата она даже не думала.

Но чьей победе обрадуется она больше?

— Ты так задумчива сегодня, Иандаль, — сказал вдруг король, отчего она вздрогнула. — Тревожишься?

— Уж точно не за Ианара, форейо, — усмехнулся Миунтир. — Зато тебе, сестра, не найти лучше времени, чтобы наконец выбрать. Хотя женщины порой выбирают странно: то вознаграждают победителей, то сострадают побежденным.

— Женщинам виднее, — сказал король и обернулся к Иандаль. — Мать ведь дала тебе совет, дочь. Так последуй ему.

Он коротко вздохнул — в невольной тоске по жене, которую видел всего трижды с тех пор, как она удалилась в Ораиосу, но смирился с ее желанием и волей Виррень Атавэ. Иандаль улыбнулась ему, безмолвно отвечая: «Я непременно последую — и выберу, сегодня же». Миунтир поднес ладонь ко лбу, заслоняясь от яркого полуденного солнца, и кивнул.

— Они готовы, форейо. Пора.

Король шагнул вперед, держа наготове свой витой посох резного дерева с чеканными медными листьями и перьями. Все бегуны наверху замерли, как один, даже словно затаили дыхание. Толпа на площадках и мостках тоже примолкла, и в этой тишине король высоко воздел посох и резко опустил его.

— Да светит солнце вам под ноги!

Бегуны рванулись вперед в едином порыве. Толпа ахнула, ветви саиар над головами закачались, кое-где даже полетели золотисто-зеленым дождем ароматные листья. Там и тут послышались имена — то отцы, матери, братья, сестры и возлюбленные ободряли своих любимых. Вряд ли сами бегуны слышали это: они мчались легко и ровно, будто не бежали, а перелетали с ветки на ветку, едва касаясь их носками башмаков. Волнами стелились за ними длинные волосы — светлые, золотистые, темные, русые. Иандаль вмиг отыскала среди них две головы, белокурую и медную, и не могла больше отвести от них глаз под восторженные клики вокруг, хотя с собственных ее уст не сорвалось ни звука.

Эгинор вырвался вперед почти сразу. Сердце Иандаль затрепетало: он всегда был таким, чем и покорил ее, — шел напрямик, не сворачивая и не отступая, не медля даже на миг. Антарраин держался чуть поодаль, но, казалось, нисколько не тревожился, а спокойно пропускал порой вперед более горячих соперников — чтобы через несколько мгновений снова обогнать их.

Забег состоял из трех кругов, каждый круг — около семидесяти тысяч шагов. Для молодого, полного сил мужчины — сущие пустяки, даже девушки порой развлекались так же, надевая короткие наряды для путешествий. И хотя сама Иандаль стояла неподвижно, ей казалось, что она бежит бок о бок с Эгинором и Антарраином, слышит их дыхание, по-прежнему ровное и легкое, чувствует, как содрогаются под ними ветви саиар, и ощущает теплый ветер в лицо. Споткнись, не приведи Матерь, кто-нибудь из них, она бы подоспела на помощь, поддержала, подставила плечо — но что стала бы она делать, если бы следом споткнулся другой?

— Отстают! — пронеслось над мостками дружным гулом.

Иандаль вздрогнула, скосила на миг глаза: двое в самом деле отстали, еще двое, очевидно, будут следующими. Эгинор все так же бежал во главе, порхая с ветки на ветку, за ним шли трое, в том числе Ианар. Антарраин держался следом, по-прежнему не ускоряясь, но и не замедляясь.

Полтора круга были пройдены. Четверо отстали безнадежно, еще двое явно уставали, но пытались крепиться. Один из новичков вдруг собрался с силами и рванулся вперед, почти догнав головных. В толпе звонко вскричали несколько женщин — на беду новичку, который, видимо, уже счел победу своей и позабыл об осторожности. Не удержавшись на тонкой ветке, он покачнулся, готовый вот-вот полететь вниз.

Стремительное движение навстречу, взмах руки — и незадачливый новичок вновь побежал вперед, хотя уже не так резво. Кто именно выручил его, Иандаль поняла не сразу, поскольку не разглядела движения, слишком быстрого — будто ветер перебросил отломанную ветку. Догадка пришла позже, поселив в сердце невольное восхищение.

«Он не надеется победить, но даже в состязании он не думает о себе, он готов помочь другому, пускай сопернику… Можно ли не оценить такое великодушие? И как больно мне будет, если оно проиграет…»

Второй круг миновал. Осталась позади четверть третьего, половина. Толпа уже не шумела, но застыла в безмолвном ожидании, ибо победитель уже был ясен: он бежал, высоко держа гордую голову, с легкой улыбкой на устах, словно воображал себе награду за скорую победу. «Я была бы твоей наградой, а ты — моей!» — воскликнула мысленно Иандаль, чувствуя, что готова взмыть ввысь и лететь на ветру, лишь бы обок с любимым. Однако волшебный ветер стих, и прочные доски под ногами словно подломились.

Одним мощным рывком Антарраин поравнялся с головными, обошел их, а следом — Эгинора. Тот, казалось, растерялся на миг, улыбка исчезла, и сбился легкий шаг. Опомнившись, он попытался вернуть преимущество, но тщетно — Антарраин не уступал ни пяди, выпустив на волю сбереженные силы. Иандаль видела, как по лицу Эгинора струится обильный пот, как покраснели щеки: невозможно было отвести от него глаз. На нежданного победителя она не смотрела.

Густые крики: «Победа! Слава Виррень Атавэ, слава победителю!» наряду с именем победителя оглушили ее. Отец и Миунтир улыбались рядом, ничуть не огорчаясь проигрышу Ианара, как и сам он, спешащий к ним навстречу с улыбкой до ушей. За ним шел Антарраин — щеки его пылали вовсе не от усталости, глаза сияли, — следом прочие бегуны. И самым последним, еле переставляя ноги — тоже не от утомления, — шел Эгинор.

Он поднял голову и поймал взгляд Иандаль. Она замерла, затрепетала, точно пойманная в силок птица. «О Матерь, как же ему больно! Словно он проиграл не обычное состязание, а самую жизнь свою и счастье, словно для него больше нет надежды… Или это оттого, что я видела его поражение? Но если бы он знал…»

— Эгинор!

Крики, смех, ликования, веселые голоса отца и братьев уплыли прочь. Иандаль бросилась к Эгинору: он застыл на месте, глядя на нее блестящими глазами, и лицо его вспыхнуло. Он отвернулся было, но Иандаль схватила его за плечо и удержала. Эгинор вздохнул.

— Не смотри на меня так, Иандаль… — прошептал он, по-прежнему пылающий. — Я опозорил себя… а ты видела мой позор…

— Но это же пустяк! — воскликнула Иандаль, хотя покривила душой. — Ты не проиграл войну, не впустил врага на наши земли, не потерпел неудачу на охоте — ты всего лишь пришел вторым, а не первым. Здесь нет позора…

— Проиграть на твоих глазах — для меня позор! — выдохнул Эгинор. — Если бы это видели все на свете иардеи, люди, мануши и прочие, тогда это было бы пустяком для меня, что мне до них! Но ты…

— Виррень Атавэ смотрит на всех и видит всякое, — попыталась улыбнуться Иандаль сквозь невольные слезы. — Много веков со дня рождения мира. Ее дети порой огорчают ее гораздо сильнее, чем проигрышем в игре…

— Твой взор мне важнее всех прочих, — тихо прервал Эгинор и умолк, словно обессилел.

Иандаль крепко сжала ладонь Эгинора, свободной рукой погладила его по щеке. Кто-то рядом — отец или братья — звали ее, но она едва слышала, ибо внимала сейчас иному голосу, такому простому и ясному, что оставалось лишь удивляться многолетней своей глухоте и слепоте. «Как я не поняла раньше? Как могла я сомневаться?»

— Твоя боль — моя боль, Эгинор, — так же тихо произнесла Иандаль. — И я хочу, чтобы твое счастье стало моим счастьем.

Он подался ближе к ней, едва остывшие щеки вспыхнули вновь. Изящно очерченные губы, которыми Иандаль столько раз любовалась, дрогнули, словно Эгинор хотел сказать что-то. Однако он промолчал и снова попытался отвернуться. Иандаль не пустила — она поняла.

— Ты думаешь, что я просто жалею тебя? — сказала она. — Да, жалею, но не как всех прочих. Я правда ощутила твою боль как свою собственную, как будто это я сейчас бежала и проиграла. Я молила Виррень Атавэ послать мне ответ, но отыскала его сама, и он так прост. Я люблю тебя, Эгинор. Я хочу быть твоей женой.

— Иандаль… — Эгинор смотрел на нее, как смотрел, должно быть, праотец иардеи Ассиль, обращенный черным колдовством в камень, на Деву-лань, что сняла с него чары силой Виррень Атавэ. — Это правда…

Он задохнулся, словно не мог поверить. Глаза Иандаль зажгло, она сморгнула слезы и взяла Эгинора за руки. Ответное его пожатие, крепкое, неистовое, будто он припадал к святыне, заставило ее вновь затрепетать.

— Правда, любимый, — сказала с улыбкой Иандаль. — Идем и скажем об этом королю.

Об руку они зашагали к королю, хотя не сводили глаз друг с друга. Лишь сейчас Иандаль мельком отметила, сколько всего пропустила — и приветствия, и награждение победителя. «Это все пустое, — уверила она себя. — Для меня победитель — тот, кто завладел моим сердцем, кому я сама отдала его. Отец не будет возражать, он дозволит нам пожениться как можно скорее».

Король беседовал с Миунтиром и Ианаром, в их звонкие голоса то и дело вплетались искры смеха. Здесь же стоял Антарраин в плетенном из листьев и цветов ланнаэ венке победителя. Он улыбался и отвечал на шутки — и первым заметил Иандаль и Эгинора.

Улыбка его не растаяла, и голос остался ровным, но в серых глазах мелькнуло нечто, отчего Иандаль едва не поддалась вновь своим недавним колебаниям. Миг — и все прошло.

— Я рада за тебя, Антарраин, — произнесла Иандаль, улыбаясь. — Венок победителя достался достойному. Порадуйся и ты за меня… и ты, форейо.

— О чем ты, Иандаль? — спросил король, хотя, судя по его взгляду, уже угадал ответ.

— Это мой муж, форейо. — Иандаль кивнула Эгинору, и он высоко поднял их сцепленные руки, как делалось на помолвках. — Пусть Виррень Атавэ сплетет наши судьбы единым узором. Ты не раз справедливо упрекал меня за то, что я не спешу с замужеством. Я не хочу больше медлить.

— Отдай мне Иандаль, король, — подхватил Эгинор, румяный, торжествующий. — Она — жизнь моя и счастье, для меня нет никого дороже, Матерь мне свидетельницей. Я… — Он смутился на миг. — Я мог бы долго говорить, но зачем? Иандаль и так все знает. Теперь и ты знаешь, что я люблю ее.

Король посмотрел на Эгинора, покосился на безмолвного Антарраина и остановил взгляд на Иандаль.

— Если твое сердце так решило, пусть так и будет, — сказал король. — Я знал, что тебе придется однажды выбрать. Да благословит вас Виррень Атавэ, и да осияет солнце ваш путь.

Эгинор бросился горячо благодарить его и отвечать на сердечные объятия Миунтира и Ианара. В этот миг Иандаль поймала взгляд Антарраина и удержала, как ни пытался он отвернуться. Или ей почудилось, что пытался?

— Ты не сердишься на меня? — спросила она почти робко.

— Как я могу? — Он качнул головой в пышном венке, который так красил его. — Женское сердце лучше знает, кого выбирать. Твой отец сказал верно.

Голос Антарраина был твердым, взор — ясным, улыбка — искренней. И все же Иандаль чувствовала, чего ему стоило все это.

— Но ты… — Она смутилась, отвела глаза и подняла вновь. — Ты не уйдешь на границу? Останешься в Теаиле?

— Если ты хочешь, останусь, — был ответ. — Все же моя служба здесь — и ты здесь. Я буду рядом, ничего не требуя взамен. Ведь твое счастье — и мое счастье тоже, хотя нам не суждено разделить его. Будь счастлива, Иандаль.

Сочувствие вновь укололо, будто случайная колючка или острый сучок под босой ногой. Иандаль взглянула на Эгинора — и боль тотчас ушла. «Я счастлива», — эхом отозвался теплый, мягкий голос в ее душе и разлился по телу до самых кончиков пальцев.

* * *

Священные саиар с ослепительно белым стволами и ярко-зеленой листвой, а не золотистые, как повсюду в Арраниа, возвышались с трех сторон. Трава под босыми, как велел обычай, ногами ласкала ступни, словно нежнейшая ткань. Эгинор, в таком же венке из ланнаэ и в наряде цвета зари шел рядом, но руки их пока не соприкасались — для этого настанет время. В словах, даже во взглядах не было нужды, а сердце билось ровно.

— Я пришла, Матерь.

— Я пришел, Матерь.

Таково было начало свадебного обряда: приходили два «я», уходило одно «мы». Теперь Иандаль, не сдержавшись, посмотрела на Эгинора, он поймал ее взор и улыбнулся уголком рта.

Навстречу им шли в золотисто-белых одеяниях жрец и жрица Виррень Атавэ — по обычаю, супруги. Собравшиеся здесь же гости, жители Теаилы во главе с королем, смолкли, как один. Иандаль почудилось, что все вокруг исчезло, и остались только они с Эгинором — и жрецы, проводники в незримый мир Матери и ее прислужников, что начинался здесь, в священной роще Иандэа, «доме жизни».

Никто не двинулся с места, но бело-зеленые саиар как будто подступили ближе — точно сделали дружно несколько шагов вперед или подплыли по земле, как по реке. Жрецы тихо запели Песнь Матери — она сама научила петь ее первых иардеи. Толпа за спиной подхватила песнопение, сперва так же тихо, но с каждым мгновением голоса крепли, и время растягивалось, словно в давние дни рождения мира.

Иандаль и Эгинор единственные оставались безмолвными в этой реке голосов, мужских, женских и детских. Оба знали, что в этот миг сама Виррень Атавэ глядит в их сердца, испытывая их решимость и желание быть вместе все долгие годы и века, что отпущены ею каждому иардеи. Думая об этом, Иандаль ощущала думы и чувства Эгинора, как свои, и сама открыла свои для него: свадебный обряд был единственным в жизни любого мужчины мгновением, когда он обретал способность читать чужие сердца, как женщина. Прикосновения его разума были нежны, как пожатие руки или даже поцелуй.

Песнь смолкла. Воздух вокруг дрожал, саиар стали еще теснее, отчего Иандаль показалось, что они очутились словно в волшебной палате. По знаку жрецов Эгинор и Иандаль повернулись друг к другу, подняли перед собой обе руки ладонями вперед и соединили их.

Невольно Иандаль вздрогнула, когда по ее обнаженным до локтей рукам побежали коилле, золотисто-алые брачные узоры, — такие же вились по крепким предплечьям Эгинора. Казалось, их рисует невидимая кисть, одинаковые у обоих вплоть до мельчайшей черточки, до крохотного завитка. Коилле искрились, как расплавленная медь, как вода на ярком солнце, как блики света в любимых глазах. Все думы исчезли, а душу и тело наполнило незнакомое прежде блаженство, сравнимое разве что с солнечным теплом после холодной пещеры — но в тысячу крат сильнее и глубже.

Жрецы сказали что-то. Руки опустились, и Иандаль увидела совсем близко глаза Эгинора — никогда прежде он не смотрел на нее так. Когда он поцеловал ее как муж, она ощутила всем существом, что они вправду пересекли вместе некий рубеж, что они больше не двое, а одно — телом, сердцем, желаниями и мыслями.

Иандаль вместе с Эгинором повернулась к народу. Взор ее сразу выхватил отца, братьев, Антарраина, улыбающегося так, словно он вправду был счастлив за них обоих. А потом Иандаль увидела мать.

Она стояла чуть в стороне от короля, в том же простом одеянии, какое носила в Ораиосе, лишь в волосах ее поблескивали несколько золотистых листьев саиар. Среди приветственных кликов и тысяч сверкающих радостью глаз Иандаль уловила именно ее взор — и именно с нее мать не сводила взгляда, разве что косилась порой на Эгинора.

— Ты пришла, ам’лари, — прошептала Иандаль, когда мать подошла ближе вслед за отцом и братьями.

— Королева почтила наш праздник, — улыбнулся король, как всегда, с долей грусти. — Должно быть, Виррень Атавэ открыла тебе что-то, Мэссе.

Мать медленно кивнула, по-прежнему глядя на Иандаль, отчего ее невольно пробрало холодом: этот взгляд не походил на счастливый.

— Союз заключен, узор сплетен — узор судеб, — произнесла мать чуть нараспев, точно жрица. — Две жизни связаны в одну, из них соткется новая, какой не было доселе в землях иардеи. Жизнь родится мужчиной, но будет обладать силой мужчин и женщин, владеть землей и зреть в души. Мощь и проницательность, взор, что пронзает само время. Так случится в положенный срок, но что будет дальше, сокрыто.

По толпе пробежали изумленные шепотки. Так было испокон веков волею Виррень Атавэ, как заповедала она в Предвечной своей песни: мужчины иардеи владели магией земли, будучи защитниками и целителями, тогда как женщинам было доступно видение будущего и тайны чужих душ. Никогда не бывало прежде, чтобы кому-то из иардеи доставался иной дар, и тем паче не бывало, чтобы кто-то объединял в себе оба дара. Однако изумление вскоре исчезло, сменившись славословиями в честь Матери, дарующей такие силы своим детям.

Иандаль слушала пророчество королевы, ликующие голоса, и как ни шевелилось в глубине ее души нечто, ее больше увлекло иное.

— Значит, у нас будет сын? — спросила она.

Королева не ответила: теперь, произнеся вещие слова, она смотрела на Иандаль так, как смотрят обычно матери на счастливых замужних дочерей. Сердечное объятие и поцелуй развеяли смутную тревогу, следом подошли отец, Ианар, Миунтир — лица мелькали одно за другим, и добрые слова лились щедрым водопадом. Самой же Иандаль хотелось сейчас видеть лишь одного — своего мужа.

Она взглянула на Эгинора, коснулась его предплечья с ало-золотой вязью коилле. Он в ответ погладил ее по руке, нежно поправил пряди волос у виска. Однако взгляд его заставил ее спросить, о чем он задумался.

— О моей жене, — улыбнулся Эгинор. — О ком еще могу я думать в день нашей свадьбы?

— Тебе не о чем тревожиться, Иандаль. Они вернутся, скоро, я чувствую, пускай моя связь уже давно не так крепка, как твоя. Да и слухи тоже не пусты. Перестань, это может навредить твоему сыну…

— Их нет уже три месяца… — прошептала Иандаль.

Она мягко положила руку себе на живот. Ответ пришел тотчас, отчего Иандаль не удержалась от невольной улыбки, как и стоящая рядом Сонональ, старшая сестра Эгинора, такая же белокурая и голубоглазая. Иандаль посмотрела на нее, обратилась мысленно к сыну, резвящемуся внутри, и почему-то представила, как ждала бы его, уже взрослого, из такого же путешествия — как ждет собственных своих сыновей Сонональ.

На границе в самом деле было неспокойно. Иардеи всегда предпочитали мир и с другими народами жили в ладу; торговля с теми же манушами и яглами длилась не одно тысячелетие. Однако среди людей находилось немало племен, что предпочитали не трудиться сами и не торговать, а отнимать чужое. Особенно таких захватчиков манили леса, покров Виррень Атавэ на теле земли, и они рвали этот покров, уничтожая, а не учась жить по законам лесов.

Именно сейчас нападения участились.

Многие отбыли на границу из Теаилы и других поселений, даже Ианар, не считающийся уже юношей. Был среди них и Антарраин. И был Эгинор.

«Мать же не предсказывала ничего дурного, — утешала себя и сына Иандаль который день. — Ни войны, ни других бедствий, что случаются там, снаружи. И жрецы молчат, хотя Виррень Атавэ непременно предупредила бы их. Тогда отчего мне так тревожно? Или я сама придумала себе эти тревоги?»

Иандаль молча смотрела то на свои руки, перевитые не тускнеющей вязью коилле, то на Сонональ, которая спокойно плела из цветной шерсти и тончайшего древесного лыка не то пояс, не то головную повязку. Пальцы просили работы — Иандаль не терпела безделья, — но смятение в душе не давало покоя и телу. Возьмись она сейчас за шитье или плетенье, нитки у нее непременно спутаются, а иглы — сломаются.

Не все, кто уходил к границе, возвращались живыми.

— Возвращаются!

Легкие шаги снаружи показались Иандаль грохотом грома, что сердится порой в небесах над Арраниа. В палату вбежал один из королевских вестников-скороходов: волосы и подол еще развеваются, глаза горят, на лице — улыбка.

Сонональ вскочила первой, неловко смяла свою работу. Следом поднялась Иандаль, и сын под сердцем отозвался ласковым толчком. Прежде чем вестник ответил, она уже знала.

— Все вернулись?

— Все, король зовет вас. Слышите? — Вестник указал на оплетенное ветвями саиар окно. — Уже встречают.

— Я пойду туда, вниз. — Иандаль поспешила к двери, но Сонональ удержала ее:

— Нас же позвал король! — Она качнула головой, мгновения тревоги растаяли без следа. — Он ждет нас. А Эгинору, — на устах Сонональ расцвела улыбка любящей старшей сестры, — будет полезно подождать чуть подольше, он всегда был нетерпелив. Идем.

Пока они шли по открытым лестницам и мосткам, что опоясывали ствол, вокруг которого был выстроен королевский дом, Иандаль смотрела во все глаза на пеструю толпу, собравшуюся внизу и бурлящую, точно водопад. Сколько ни пыталась она разглядеть родное лицо мужа, все сливалось перед глазами, так, что она едва не споткнулась. Сонональ тотчас подхватила ее под локоть и не выпускала, пока они не вошли вместе в королевскую палату.

Оттуда тоже летел гул, ненамного тише, чем снизу. Иандаль со всех ног бросилась к отцу и брату. Король поднялся с престола, сплетенного из живых цветущих ветвей, и сжал ее руки в своих.

— Когда я уходил раньше к границе, ты так не дрожала, — весело бросил подошедший Миунтир.

— Вспомни, как встречала тебя твоя Гаиэре, и ты поймешь меня, — отозвалась Иандаль.

Ответить Миунтир не успел: шум за распахнутыми дверями сделался громче. Первым вбежал Ианар, словно возмужавший за минувшие месяцы, раскрасневшийся, но улыбался он по-прежнему весело. Следом вошли — почти вместе, как бывало прежде, — Эгинор и Антарраин, тоже веселые, счастливые и по виду невредимые. И все же Иандаль заметила, как муж ее обогнал бывшего соперника прямо в дверях.

«Он так спешит встретиться со мной! — сказала она себе, пока бежала ему навстречу. — И мне есть чем порадовать его: три месяца назад наш сын еще не шевелился, а теперь…»

Словно в ответ, ребенок неистово заиграл, радуясь отцу. А тот уже прижимал Иандаль к груди, высокий, сильный, любимый, покрытый с ног до головы дорожной пылью. Иандаль стиснула его в ответ и замерла, слушая его сердце и шепча бессвязные слова, понятные лишь влюбленным.

— Ты больше не уйдешь? — прошептала она между поцелуями. — Обещай, что не уйдешь… Ты не можешь быть далеко, когда нашему сыну настанет срок родиться.

— Ни за что, — ответил Эгинор, вновь целуя ее. — Мне пока нет нужды возвращаться на границу, там все благополучно — теперь. Хотя… — Он рассмеялся. — Пусть об этом расскажут другие.

Иандаль улыбнулась в ответ и обернулась. Король и Миунтир вовсю расспрашивали Антарраина о делах на границе, а Ианар все пытался тоже вставить слово.

— Рассказывай лучше сам, — сказал ему наконец Антарраин. — Королю радостно будет знать, сколь многому ты научился.

Король кивнул: не так давно именно Антарраин наставлял Ианара в боевом мастерстве, и, судя по всему, ученик оказался достоин учителя. Миунтир кивал с понимающим видом, оставив ненадолго свои насмешки. Миг-другой Иандаль смотрела на них всех — и вдруг поняла, что уже соскучилась по голосу мужа.

Сонональ ушла вместе со своим мужем и обоими сыновьями. Едва взглянув им вслед, Эгинор обнял Иандаль и отошел вместе с нею к одному из увитых золотистыми листьями окон. Она же взяла его руку, положила себе на живот, и ребенок тотчас толкнулся.

Эгинор округлил глаза, словно среди дня вдруг настала тьма или солнце сделалось зеленым. Он коснулся вновь, так легко, будто боялся спугнуть или навредить. Спустя миг он весело рассмеялся.

— Как вырос… — прошептал он. — Не могу поверить, что… О, Иандаль! — Не найдя слов, Эгинор прижал ее к груди. — Как я хочу скорее увидеть нашего сына!

— Тогда не оставляй меня, — ответила она. — Кому, как не отцу, брать первым на руки новорожденное дитя? Первым после меня, конечно.

Эгинор отвел взгляд, губы его чуть сжались, будто его одолевали нелегкие думы.

— Я постараюсь, — медленно произнес он. — Ничего другого я не желаю сильнее. Но… если мне придется отлучиться вновь, вы оба простите меня?

Иандаль невольно отступила, не находя слов.

— Неужели ты…

— Ради вас! — Эгинор прижал к груди стиснутые кулаки. — Ради того, чтобы все мы могли жить, как жили всегда. Чтобы нам ничто не грозило.

— Но что еще может нам грозить? — спросила Иандаль. — Ведь Ианар и Антарраин сказали, что угрозы больше нет.

— Ианар, — усмехнулся Эгинор, — еще неопытен, хотя храбр. Что до Антарраина, то ты знаешь не хуже меня, что он часто видит то, чего нет, и не видит того, что есть.

Иандаль поежилась, будто от внезапного ледяного ветра, хотя ни разу в жизни не знала его касаний. Отвечать она не стала, и Эгинор тотчас ощутил, как всегда, что ей неприятны эти речи. Когда он заговорил, то вновь казался смущенным и задумчивым.

— Скажи… — начал он почти робко. — Ты же помнишь, что напророчила тебе королева в день нашей свадьбы… Что это может означать?

— Это знает только Матерь, открывшая королеве будущее, — ответила Иандаль, не сдержав вздоха облегчения. — А тебе все не дает покоя это пророчество. Не тревожься, я не чувствую никакой беды с ребенком.

— А что ты чувствуешь? — подхватил Эгинор. — Может быть, какую-то силу… незнакомую… Он же говорит с тобой? Что он говорит?

— Говорит, как мечтает скорее увидеть отца и мать, — улыбнулась Иандаль. — Успокойся, милый. Если наш сын правда наделен дарами больше обычного, мы узнаем об этом лишь после его рождения — жрецы Матери увидят при посвящении. Я пока не вижу ничего, еще слишком рано.

— Тогда забудь. — Эгинор вновь сжал Иандаль в объятиях, так порывисто, что она едва не вскрикнула от неожиданности. — Забудь все, что я сейчас говорил, это пустяки. Я просто… просто не могу дождаться… не могу поверить, что были я и ты — а теперь есть еще и он, и он живой, он думает и чувствует, хотя не может пока сказать… Прошу, — он провел губами по виску Иандаль, по волосам, — когда будешь говорить с ним, скажи, как я люблю его, как жду его…

— Так скажи ему сам, не бойся. — Иандаль со смехом прижала обе руки Эгинора к своему животу. — Хотя он и так это знает и чувствует. Он любит, когда с ним говорят, о чем угодно, просто нравятся родные голоса. Тебе скоро придется учить его, так пусть он привыкает слушаться тебя.

И Эгинор говорил — говорил о недавнем своем походе к границе, о трудах, понесенных ради защиты их обоих, о том, как однажды они вместе возьмут в руки копья и побегут по ветвям саиар, и тогда ни один враг не посмеет даже в самых дерзких своих думах потревожить границы Арраниа. И малыш слушал — и отзывался нежными толчками на каждое слово, отчего Эгинор улыбался все шире.

Иандаль не вмешивалась в их беседу. Недавняя ликующая радость, та, что рождает веселые песни и бурлит внутри говорливым ключом, утихла, оставив свою тень — мягкий, спокойный свет, безмолвно шепчущий: «Как он любит тебя… вас обоих, как заботится о вас!»

«Можно ли любить сильнее?» — спросила Иандаль сама себя. И сама ответила, наслаждаясь струящимися по жилам волнами теплого света: «Можно».

* * *

Волосы мальчика были светлы, но глаза — карие. «Жаль, что не голубые, как у отца», — подумала мельком Иандаль, держа сына у груди, и тут же сама упрекнула себя. Разве не совершенно каждое творение Виррень Атавэ? И разве не дарует она каждому живому существу тот облик, какой больше пристал его нраву?

Иандаль полулежала на низком сидении, застеленном мягким покрывалом. Чуть поодаль шелестел листвой мэлуиар, «древо рождения», чьи ветви недавно поддерживали ее и придавали сил, когда она рожала сына. «Невероятно, — думала Иандаль, — всего-то полтора столетия тому назад в этой самой палате явилась в мир я сама. А теперь здесь увидело свет мое дитя… мой сын… наш с Эгинором…»

— Сеанир, — прошептала Иандаль и коснулась губами лба младенца, который тотчас заулыбался — дети иардеи все рождались с улыбками.

Имя сыну они с Эгинором выбрали по обычаю заранее. Иандаль утешала себя воспоминаниями о тех счастливых днях и гнала прочь тоску, как бы упорно та ни цеплялась за ее душу. «Значит, у него были причины уехать… Но разве он не обещал мне, не говорил сотни раз, как счастлив будет взять на руки новорожденное дитя?»

Внезапная отлучка Эгинора который день не давала Иандаль покоя. Она знала от отца, братьев и Антарраина, что с тех самых пор, как мужчины последний раз уходили к границе, там спокойно. И сейчас ни один мужчина не покинул Теаилу, и никто не приносил дурных вестей — ни скороходы, ни жрецы Виррень Атавэ. И если так, куда и зачем мог уйти Эгинор?

Улыбка малыша вдруг померкла, он завозился на руках. Укладывая его удобнее, Иандаль вспомнила, каким беспокойным был он в последний месяц перед рождением — и как сама она беспокоилась неведомо почему. «Грядет беда», — звенело нечто в голове и в сердце, пронизывало до костей и струилось по жилам. Тогда Иандаль не решила поделиться ни с кем, лишь молила Виррень Атавэ уберечь ее мужа и дитя. Но разве может Матерь не услышать и не ответить?

Иандаль не сомневалась: беда стряслась с Эгинором.

Сеанир затих у груди. Иандаль осторожно пошевелила затекшей рукой, невольно залюбовалась яркими переливами коилле. В тот же миг узоры вспыхнули, так, словно на обе руки плеснуло горящим маслом из светильников. Иандаль едва не уронила сына, две прислужницы кинулись было к ней, но замерли на полпути. Дверь в палату мэлуиар распахнулась, чуть не слетев с петель.

— Измена! Король убит!

— Что?

Иандаль попыталась вскочить, но ее удержали подоспевшие прислужницы. Застывший в дверях вестник был бледен, лишь щеки полыхали. В глазах стояли слезы.

— Горькая весть… — продолжил он, словно через силу. — Твой муж, Эгинор, убил его. Он ворвался в королевскую палату… король ни о чем не подозревал, встретил его радушно… И тогда Эгинор напал на него и поразил насмерть. Он пытался убить и твоих братьев, но его схватили…

— Где он? — Иандаль вскочила, отстранив прислужниц. — Где король? Платье мне, я иду к нему. Он… он еще…

— Он умирает… — Вестник поник головой. — Тебе не стоит ходить и видеть…

— Я должна.

Иандаль передала ребенка одной из прислужниц и взяла из рук другой платье — то, в котором пришла сюда недавно, золотисто-зеленое. Стряхнув резким кивком думы о скорбном темно-красном наряде, Иандаль оделась и вновь взяла сына. От робких возражений она отмахнулась.

— Если король умирает, он должен увидеть напоследок внука.

Ноги Иандаль дрожали, голова кружилась: как ни сильны были женщины иардеи, такого бешеного бега в день родов не выдержала бы ни одна. Благо, вестник и прислужницы поддерживали под руки, хотя сына своего Иандаль по-прежнему несла сама. Предплечья горели невыносимо, и еще больнее терзалась душа.

«Эгинор… Отец… Невозможно…»

Толпа в королевской палате вмиг расступилась — будто тонкую ткань рассекли острым ножом. Иандаль едва не споткнулась при виде крови, залившей пол. Кровавый след вел к низкому длинному сидению, где полулежал король, над ним склонились Ианар и Антарраин. Спустя миг в палату вбежал Миунтир.

— Форейо!

Со всех ног Иандаль бросилась к смертному ложу отца. Он еще дышал, но глаза его, всегда ясные и веселые, были мутны, будто затянутые белесым туманом. Рука его слабо шевельнулась, он попытался сказать что-то, и по губам сильнее заструилась кровь. Не успела Иандаль протянуть к нему Сеанира, как король испустил дух.

— Это… это правда, что… — едва смогла выговорить Иандаль, борясь с рыданиями.

— Правда, — сурово ответил Миунтир. — Я сам только что заключил его в погребах. Он хотел убить и нас с Ианаром.

Младший брат хлопнул глазами, рот его кривился.

— Я не понимаю, зачем… — выдавил он. — Ничего не сказал, просто ударил, как будто… я не знаю…

— Не надо, Ианар, — прервал Антарраин. — Пощади сестру и ее дитя.

Иандаль уже не слышала этих слов — она рыдала в голос, пав на труп отца. Сеанир пронзительно кричал, будто оплакивал короля вместе с нею, и кругом сделалось шумно от рыданий. Никто не знал, как быть: такого не случалось никогда прежде среди иардеи. Бывало давным-давно, что короли гибли в приграничных войнах, но не жертвами измены. И не от руки родича.

— Так вот что это означало, — тихо произнес Миунтир, заставив голос не дрожать, хотя ресницы его и щеки блестели от слез. — «Кровь, вошедшая в твой дом…»

— Что?

Иандаль подняла растрепанную голову, женщины забрали наконец кричащего ребенка. Миунтир молча подошел и обнял ее, крепко, по-братски и по-королевски.

— Крепись, сестра, — сказал он спустя несколько долгих, тяжких мгновений. — Я не могу даже вообразить, как больно тебе сейчас… больнее, чем нам всем. Несколько дней назад жрецы Матери прислали королю весть — что кровь, вошедшая в его дом, принесет беду. Мы не поняли, подумали, что речь об угрозе извне… и он, — Миунтир выделил это слово, будто не желая называть имя убийцы, — как раз покинул Теаилу. Он и прежде уходил один на разведку, поэтому… И отец не велел ничего говорить тебе, чтобы ты не…

— Но почему? — вскричала Иандаль. — Почему не сказали? Я же чувствовала беду… Мы могли бы… О Матерь, как ты допустила!

Вновь Иандаль упала на тело отца, вновь Миунтир потянулся к ней, и вновь Антарраин сказал: «Не надо». Голос его тоже дрожал от слез, рядом плакал, как дитя, Ианар, и гладил холодеющую руку короля.

Иандаль не знала, как долго лежала так. Тело ее будто разрывали на части, лишь руки перестали гореть. Чья-то ласковая ладонь коснулась плеча, и пришлось подняться. На сей раз Иандаль позволила обоим братьям обнять себя и усадить, но слез больше не было.

— Что нам делать? — тихо спросила она.

— Исполним все по обычаям, — ответил Миунтир, сделавшийся удивительно похожим на отца, хотя лицом он удался в мать. — Как если бы король пал в битве. И твой сын должен пройти положенный обряд в роще Иандэа. Я велю известить королеву… хотя она, конечно, уже знает…

Иандаль покосилась на воинов, бережно уносящих тело короля.

— Я могу… — Собственные слова царапнули ей гортань. — Могу увидеть его?

— Нет, Иандаль. — Миунтир качнул головой. — Ты только что родила, ты пережила такое горе — тебе не достанет сил. К тому же… — Брат заколебался на миг, словно раздумывал, говорить или нет. — Я не знаю, о чем говорить с ним. Он не раскаивается, он держится так, словно совершил достойное дело, и бранит всех, грозит местью. Мне хотелось бы сказать, что это наваждение, что он не в себе, но он в здравом уме. Боюсь, — прибавил с горечью Миунтир, — он слишком долго пробыл на границе и научился дурному у наших врагов-людей.

Последние слова брата Иандаль едва расслышала: Виррень Атавэ в своем милосердии послала ей забытье, от которого она очнулась лишь наутро.

Наутро же она узнала, что Эгинор бежал из-под стражи.

* * *

Празднества не было: Теаила готовилась к погребению короля. Однако ни одно дитя иардеи не могло прийти в мир без обряда посвящения, какие бы горести ни омрачали его приход. С трудом переставляя отяжелевшие ноги, Иандаль несла сына в рощу Иандэа, думая, что это первый ребенок за много веков, чье рождение было обагрено кровью родича.

«О Матерь, защити его… Пролей под ноги ему солнечный свет, и пусть ничей злой умысел не спутает нить его судьбы. Отец мой убит, муж мой оставил меня, не сказав ни слова, так не отнимай у меня хотя бы сына!»

Рукава скрывали руки Иандаль до самых кистей. Стоило ветру шевельнуть их или Сеаниру заерзать, как она тотчас поправляла их, будто прятала печать позора. Подол скорбного одеяния шелестел по мосткам, и тускло-багряное отражение в выглаженном тысячами ног дереве казалось плохо смытыми следами крови. Родной крови.

Рядом шла только Сонональ, безмолвная, с окаменевшим от горя лицом и покрасневшими глазами. Братьев Иандаль упросила не ходить с нею, хотя они, разумеется, пойдут, только чуть отстав. И Антарраин тоже пойдет.

Думы о нем заставили Иандаль заледенеть, все внутри противилось, пускай ни ее, ни его вины в том не было. Лишь назойливо, будто стая комаров над болотом, зажужжала в глубине души другая мысль, что мучила ее все утро: «Этого бы не случилось, если бы ты выбрала его, а не Эгинора…»

Или случилось бы? И пролилось бы еще больше крови?

Гладкие доски под ногами сменила трава, душистая, пестреющая цветами, над которыми беспечно носились бабочки и стрекозы. Звонко рассмеялся Сеанир, когда одна села ему прямо на нос. Иандаль сморгнула слезы — не подобало молодой матери плакать перед обрядом. Сонональ мягко погладила ее по плечу, шепнула что-то, и они продолжили путь.

Жрец и жрица ждали их в священной роще вдвоем. Едва Иандаль подошла ближе, деревья знакомо шагнули навстречу ей и Сеаниру, и вновь подступили слезы — вместе с воспоминаниями, некогда сладкими, а теперь обжигающе мучительными. Поскольку дитя было мужского пола, его принял на руки жрец, а жрица тихо запела песнь-призыв. Иандаль обратилась было всем существом к Виррень Атавэ, молясь о доброй судьбе сына, когда заметила идущую к ним женщину и не сразу узнала ее.

— Ам’лари…

Волею Матери иардеи не знали старости, в отличие от людей или манушей. Иандаль не могла и помыслить, чтобы кто-то из ее народа мог постареть, но именно это пришло ей в голову при виде королевы: по лицу ее протянулись морщины, точно жилки на осеннем листе, скорбно изогнулись губы, и глаза утратили прежний свой свет. Сожалела она или нет о том, что оставила семью и не была рядом с мужем в последний миг его жизни, знала лишь Виррень Атавэ.

Иандаль не хотела знать.

— Да осияет солнце твой путь, дитя, — прозвучал полный любви голос жреца, окончившего обряд.

Жрица по обычаю приняла у него ребенка и передала Иандаль. Сеанир все так же весело смеялся и потянулся к ней, едва она коснулась его. Бросив быстрый взгляд на безмолвно стоящую поодаль мать, Иандаль остановила жрицу.

— Его дар… — начала она и умолкла. — Он… обычный? Как у всех мальчиков?

— Обычный, — ответил ей певучий голос. — Разве что сам он необычайно весел. Должно быть, Виррень Атавэ сплела ему добрую судьбу.

Иандаль не сразу нашлась с ответом.

— Надеюсь, так будет. — Вспомнив кое-что, она спешно продолжила: — Прошу, ответь мне еще… — Иандаль перехватила сына одной рукой и отбросила с другой рукав: предплечье было чисто, как до замужества. — Мои коилле исчезли… с обеих рук… Когда… пришла весть, мне стало очень больно, словно меня жгли заживо, а потом все прекратилось… и я не сразу заметила, что коилле пропали. Что это может означать?

Жрица переглянулась с супругом.

— Такого не бывало прежде, — медленно ответил он. — Лишь у вдов, чьи мужья гибли в приграничных битвах. Однако твой муж жив… — Жрец задумался на миг, словно обратился мысленно к Матери. — То, что он совершил, разрушило ваш союз, и тот, чью совесть запятнали измена и убийство, больше не муж тебе.

— Как? — ахнула Иандаль. — Но разве такое… такое может быть?

— Злу нет предела, — произнесла жрица, — для тех, кто впустил его в себя. Зло — это гибель и разрушение. Ты первой из женщин иардеи испытала это на себе. Да поможет тебе Виррень Атавэ, и да хранит она тебя и твоего сына.

— Почему? — прошептала Иандаль дрожащими губами, тщетно пытаясь сдержать слезы. — Почему она допустила смерть моего отца? Почему не защитила, как защищала нас долгие века?

Жрецы вновь переглянулись со скорбными улыбками.

— Мы ощутили в Теаиле отзвуки темной магии, которой не бывало здесь прежде. Кто принес ее, Эгинор или некто пришедший с ним, нам неведомо. Дерево растет годами и веками, но довольно нескольких ударов топора, чтобы повалить его. Так и темные силы, негодные для роста, любви и созидания, гораздо могущественнее в разрушении, обмане и убийствах. Однако они появились — и теперь мы будем готовы защищаться.

Иандаль молча склонила голову. Одно она знала твердо: Эгинора больше нет ни в Теаиле, ни в Арраниа. Куда и зачем он ушел, что за союзников он отыскал себе — если отыскал, — было незачем гадать. «Созидание и любовь… Думай о сыне…» — шепнул ласково нежный голос в глубине души.

Деревья расступились, Сеанир задремал на руках. Обернувшись, Иандаль увидела стоящих поодаль Сонональ, обоих братьев и Антарраина: они не спешили подойти к ней — видимо, поняли, что королева покинула Ораиосу не только для того, чтобы оплакать погибшего короля.

— Как же так, ам’лари… — прошептала Иандаль, подойдя к ней.

Королева отыскала лучший ответ: молча обняла ее, бережно, чтобы не потревожить спящего Сеанира. Иандаль плакала на ее плече, слезы их смешались, порой капая на личико ребенка. А он спал по-прежнему и улыбался.

— Значит, ты ошиблась, ам’лари, — сказала наконец Иандаль, отстранившись. — Ты же слышала слово жрецов.

— Слышала, — кивнула мать. — Но я не ошиблась. Я не говорила, что необыкновенное дитя будет непременно первым в вашем союзе. Однако оно родится, такова твоя судьба.

— Родится? Как? — Иандаль дернула свободной рукой, стряхивая широкий рукав. — Коилле нет, и союза больше нет. И… — голос вновь задрожал, как она ни крепилась, — и мужа у меня тоже нет больше… И я ничего не сделала, хотя чувствовала, что с ним беда…

— И с моим мужем, твоим отцом, тоже стряслась беда, — горько произнесла мать. — И я не ощутила угрозы для него, и твоего горя не ощутила. Но рождение одаренного сына я вижу ясно. У вас с Эгинором будет еще одно дитя.

— Прошу, не надо, ам’лари, — сказал подошедший Миунтир. — Ты же видишь, как Иандаль страдает. Если она будет тревожиться, ей не поправиться никогда. Идем, я провожу тебя к форейо.

Миунтир взял королеву под руку, Ианар забежал с другой стороны. Несколько мгновений Иандаль глядела им вслед застывшим взором. «Надо идти…» — сказала она себе. Но думы о словах королевы не оставляли ее.

Как может родиться дитя, если нет супругов? Неужели Эгинор вернется — к ней, к свету, раскается и станет прежним? Или сам увлечет ее за собой во тьму? Но даже если он правда вернется, будет ли он любить ее — и будет ли она его любить?

— Давай я возьму его, — тихо сказала подошедшая Сонональ, сверкая заплаканными глазами.

Невольно Иандаль прижала Сеанира к себе. В душе тотчас засвербело: «Она тоже страдает… Предательство брата столь же горько, как и предательство мужа… Она утешала собственных отца и мать, утешала меня… Отчего же ей самой не утешиться племянником?»

Иандаль заставила себя улыбнуться, бережно передала спящего малыша Сонональ, и та вмиг преобразилась — заулыбалась, прошептала что-то, словно каменная личина скорби наконец спала с ее лица. Глядя на Сонональ, Иандаль ощутила на щеках горячие слезы, но впервые после смерти отца она плакала не от горя.

— Иандаль!

Она не обернулась, но силы вдруг покинули ее, и она позволила Антарраину нагнать себя, лишь поневоле отстранилась, словно боялась, что он возьмет ее за руку. Он не взял, просто пошел рядом, молчаливый, сильный, надежный. И хотя он не произнес ни слова, Иандаль угадала его мысли — их угадала бы и женщина другого народа, лишенная дара иардеи, если бы так же шла обок с мужчиной, пламенно любящим ее, ничего не ждущим в ответ, но готовым отдать себя всего, только бы облегчить ее горе.

— Твой сын так похож на тебя, — сказал он наконец.

Иандаль подняла на него взор, и стена, которую она так усердно строила между ними, рухнула. Пускай любви не было и не могло быть, зато вернулась былая дружба, которую она отвергла с тех пор, как вышла замуж.

— Надеюсь, он будет счастливее своей матери, — сказала она с вымученной улыбкой.

— Будет. — Антарраин улыбнулся, как улыбался прежде. — Виррень Атавэ сохранит его. И… если ты позволишь… — Он умолк на миг. — Я был бы счастлив учить его, как учил когда-то Ианара. Правда, у тебя есть братья, и они могут…

— Им не до того, — прервала Иандаль, чувствуя себя деревом после зимней спячки, какие бывают севернее Арраниа. — Миунтир теперь король, а Ианар еще молод, чтобы воспитывать племянника. Тогда как ты… — Иандаль тоже осеклась, вновь улыбнулась. — Ты уже доказал, что можешь быть добрым учителем и воспитателем.

Антарраин кивнул и, нагнав Сонональ, взял у нее Сеанира: тот уже проснулся и ничуть не возражал, но сам протянул ручки. Иандаль глядела на них, и недавняя тревога покидала ее душу, наполняясь миром и любовью, тем спокойным светом, что сопровождал ее всю жизнь.

«Если Сеанир вырастет хоть немного похожим на него, — думала она, — судьба его в самом деле будет доброй».