При свете об этом не говорят (джен)

В камере сыро и холодно — вода сочится по камням, собираясь в лужи на полу. Воздух спёртый, пропахший плесенью, и Зуко морщится, вдыхая эту гниль. Хотя фонари горят, свет здесь скудный, разлитый жидкой желтизной. Так глубоко под землёй окон не бывает, и Зуко не может рассчитывать на привычный ему солнечный свет. В этом полумраке отцовской темницы он особенно остро чувствует изъян левого глаза — периферическое зрение слабеет, крадётся тенью по краю сознания.

Он сидит на табурете, опираясь предплечьями о колени, и вглядывается в зеркало, где отражением застыл его отец. Всякий другой раз он называет этого человека Озаем, но здесь, в тишине, когда нет никого, кроме них двоих, Зуко признаёт ту часть себя, что течёт в нём кровью.

Волосы Озая длинные, спутанные, борода отросла — он стал похож на дикого зверя. Но взгляд его остался прежним: острым, проникающим в самую душу. Зуко не отводит глаз. Он встречает этот взгляд — ждёт его, принимает, требует, даже когда отца нет рядом.

Эти встречи отца и сына священны. Их облекают в молчание. В почтенный ритуал.

Дважды в месяц Повелитель Огня исчезает на два часа, никто не спрашивает куда, но стул в темнице всегда стоит, и двое стражников застывают снаружи. Они не пытаются прислушиваться. Знают, что не услышат ни громких голосов, ни звуков насилия, ни лязга решёток. На этом карауле их непривычная спутница — тишина.

Зуко не рассказывает дяде о том, что происходит за этой дверью. Он не рассказывает даже Катаре, лучшей подруге, с которой делится всеми тайнами. Озай не рассказывает своим сообщникам.

К этим встречам относятся с тем трепетом, которого они заслуживают.

— Дядя сказал, что ты любил её.

Они не всегда говорят. Бывают встречи, когда они просто сидят и смотрят друг на друга — каждый утонув в своём: один в том, кем мог стать, другой — в том, кем едва не стал.

— Да, это так. Говорят, ты её ищешь.

Они не лгут друг другу. Камера итак переполнена — ложью, которую каждый говорит себе, и той, что когда-то их связывала.

Зуко усмехается.

— Кто «говорит»?

Это не допрос, хоть зачастую они и переступают грань дозволенного. Это тоже стало частью их молчаливого договора. Противостоять. Но пересилить друг друга не хочет ни один — не за этим они сидят в комнате, пропитанной сыростью и прошлым, где вода капает без устали, заполняя пустоту, оставленную невысказанными словами.

— Мы с тобой, — говорит Озай, — хотим для нашей страны одного и того же. Силы. Контроля. Власти. Мы были бы сильнее вдвоём.

Зуко кивает.

— Были бы. Но ты меня сжёг.

Озай медленно кивает.

— Да, сжёг. Ты не сражался, как должен был.

— Я не сражался, как должен был. Если бы сражался, ты бы меня убил.

— Возможно.

Тишина.

— Возможно, нет.

Они молчат. Им нечего говорить — но это тоже часть ритуала. Молчание на этих встречах не гнетёт. При других обстоятельствах безмолвие говорило бы слишком много, давило бы на отца и сына. Здесь же — лишь пустота без отчаяния. Никогда не возникает нужды произносить что-либо вслух. Вопросы могут быть заданы, но ответы не требуются.

— Что говорят врачи о глазе?

— С возрастом я буду терять зрение и слух. Сначала откажет боковое зрение, постепенно за ним уйдёт всё остальное. Ты жалеешь об этом?

— Возможно.

Они молчат.

— Возможно, нет.

Их улыбки — отражения одна другой. Правый уголок губ приподнимается у Озая, левый — у Зуко. Их связывают уязвимости, которые каждый мог бы обратить против другого, — но согласно уговору: что сказано на этих встречах, не существует за их пределами.

Оба остались верны обещанию.

— Мне жаль выражения, которое у неё появится, когда она тебя увидит. Ни один портрет не готовит к такому.

Озай отводит взгляд, брови сходятся к переносице — и по лицу проходит то, что он не говорит вслух.

— Тебе было больно, когда она предала тебя? Когда узнал, что она выдавала секреты дяде, мешая тебе взойти на трон.

— Да.

— Ты подозревал между ними связь.

— Да.

— Ты оказался прав?

— Если скажу, ты будешь знать наверняка. Не будешь гадать, что означают их бессмысленные прикосновения. И никогда не будешь цеплялся за надежду, что он твой отец.

Зуко кивает, не отрывая взгляда от лица отца. Лица, которое постепенно становится его собственным.

— Я знаю. Я готов отказаться от этого ради правды.

— Значит, ты дурак, которому промыл мозги наивный Аватар.

Озай отворачивается, словно учуял что-то гнилое в воздухе:

— Что такое правда?

— Правда — это то, что я вижу в зеркале.

Озай резко оборачивается к сыну. Зуко бесстрастен. Ни единый мускул не дрогнул с той минуты, как он опустился на место. Единственное, что здесь движется, — это пламя факелов: оно бросает тени, ломает их, множит, играет в контрастах, которыми пропитан весь воздух вокруг. Свет и тьма сталкиваются в пространстве, в их лицах, в каждом жесте, в каждом произнесённом слове.

Зуко вздыхает, проводит рукой по волосам. Он не приходит на эти встречи как Повелитель Огня. Не дразнит отца ни мантией, ни короной. Это не часть священного ритуала.

— Когда я смотрю в зеркало, — говорит Зуко, прикрывая ладонью левую половину лица, — я вижу тебя. Я не могу отрицать, что ты мой отец.

Озай молча кивает.

— Будь между ними что-то — было бы проще. Легче принять её предательство.

Тишина снова заглатывает время, и они позволяют ей это. На этих встречах они смотрят друг другу в глаза. Они смотрят прямо на тень — и всматриваются в её глубину.

— Говорят, она тобой управляет, — произносит Озай, и в уголках его губ затаилась лукавая усмешка.

Зуко отвечает ему улыбкой.

— Управлять и направлять — не одно и то же. Тебе ли не знать.

— У меня не было шанса узнать.

— Ты сам от него отказался.

— Я и не говорю, что не отказывался. — Озай приподнимает бровь. — У тебя была роскошь выбора. Или я управлял, или управляли мной. Ты должен это знать. Война не терпит полумер.

— И всё же я нашёл иной путь. — Зуко разводит руки в стороны, словно перед ним раскрываются все те случаи, когда ему удавалось не принуждать, а вести.

Озай пренебрежительно отмахивается:

— Ты женишься на ней? Или я задаю не тот вопрос?

— Ты задаёшь не тот вопрос.

— Я не пожелаю тебе лёгкой жизни и счастья. Почему ты должен получить то, в чём мне было отказано?

— Потому что я стал лучше.

— Ты?

В голосе Озая закипает гнев, когда он подаётся вперёд. Его взгляд снова становится испытующим, и Зуко наклоняется навстречу, подставляя лицо для осмотра. Он уверен: стоит Озаю всмотреться пристальнее — и тот увидит, что в самой глубине души они — два разных человека. Они оба миновали ту грань, где один мог бы превратиться в другого. Где один мог бы захотеть превратиться в другого.

— Ты можешь пытаться убежать от этого, — предостерегает Озай, пряча руки в рукава, — но ты всегда останешься моим сыном. Ты всегда будешь нести это бремя, и твои дети понесут его следом. Пока война живёт в истории, твои потомки будут нести это бремя.

Зуко кивает, не сводя глаз с того, как сидит Озай:

— А ты вечно будешь стоять на краю, где каждый шаг грозит обернуться падением в тень брата.

Вместо того чтобы разозлиться, Озай смеётся. Зуко борется со смехом, но недолго — и отец с сыном смеются вместе, их голоса сливаются. Отец становится неотличим от сына.

Войди стражники в тот миг в камеру, они бы, пожалуй, пришли в ужас, увидев, как их Повелитель Огня похож на отца — того, от которого так отчаянно хотел отличаться.