Под покровом темноты (джен)

В камере сыро и холодно — вода сочится по камням, собираясь в лужи на полу. Воздух спёртый, пропахший плесенью, и Зуко морщится, вдыхая эту гниль. Хотя фонари горят, свет здесь скудный, разлитый жидкой желтизной. Так глубоко под землёй окон не бывает, и Зуко не может рассчитывать на привычный ему солнечный свет. В этом полумраке отцовской темницы он особенно остро чувствует изъян левого глаза — периферическое зрение слабеет, крадётся тенью по краю сознания.

Он сидит на табурете, подавшись вперёд, опираясь предплечьями о колени, и вглядывается в зеркало, где отражением застыл его отец. Всякий другой раз он называет этого человека Озаем, но здесь, в тишине, когда нет никого, кроме них двоих, Зуко признаёт ту часть себя, что вплетена в него кровью. Волосы Озая длинные, спутанные, борода отросла — он стал похож на дикого зверя. Но взгляд его остался прежним: острым, проникающим в самую душу. Зуко не отводит глаз. Он встречает этот взгляд — ждёт его, принимает, требует, даже когда отца нет рядом.

Эти встречи отца и сына священны. Их облекают в молчание, в почтение, в незыблемый ритуал. Говорить о них запрещено. Тюремные стражи знают: дважды в месяц их Повелитель Огня проводит два часа со своим отцом. Всё, что нужно, — лишь стул. Никто не смеет войти, никто не смеет потревожить. Двое охранников застывают снаружи, стоически безмолвные.

Если бы они попытались прислушаться, то не услышали бы ничего. Ни громких голосов, ни звуков насилия, ни лязга решёток. Зуко не рассказывает дяде о том, что происходит за этой дверью. Он не рассказывает даже Катаре, лучшей подруге, с которой делится всеми тайнами. Озай не рассказывает своим запретным гостям, своим сообщникам.

К этим встречам относятся с тем трепетом, которого они заслуживают.

— Дядя говорит, что ты любил ее.

Они не всегда говорят. Бывают встречи, когда они просто сидят, глядя друг на друга, каждый утонув в своём — в том, кем они могли бы стать, или в том, кем едва не стали.

— Да, это так. Говорят, ты её ищешь.

Они не лгут друг другу в этих встречах. Камера слишком мала для той лжи, что они шепчут сами себе, и для той, которой когда-то кормили друг друга.

Зуко кривит губы в усмешку.

— Кто эти «они»?

Есть вопросы, которые они не задают. Это не допрос, хоть зачастую они и переступают грань ритуала. Но и это стало частью ритуала. Противостоять. Ни один толчок не ждёт ответного удара. Не для того они сидят в этой комнате, пропитанной сыростью и прошлым, где вода капает без устали, заполняя пустоту, оставленную несказанными словами.

— Мы с тобой, — говорит Озай, — хотим одного и того же для нашей страны. Мы жаждем силы. Жаждем контроля. Жаждем власти. Из нас могла бы выйти хорошая команда.

Зуко кивает.

— Могла бы. Но ты меня сжёг.

Озай медленно кивает, словно отмеряя жестом время.

— Да. Ты сражался не так, как был должен.

— Я сражался не так, как был должен. Если бы я сражался, ты бы меня убил.

— Возможно.

Тишина.

— Возможно, нет.

Они молчат. Им нечего говорить — но это тоже ритуал. Молчание меж ними, в этих встречах, не гнетёт. При других обстоятельствах безмолвие говорило бы слишком много, давило бы на отца и сына. Здесь же — лишь пустота без отчаяния. Никогда не возникает нужды произносить что-то вслух. Вопросы могут быть заданы, но ответы не требуются.

— Что говорят врачи о глазе?

— С возрастом я буду терять зрение и слух. Сначала откажет боковое зрение, постепенно за ним уйдёт всё остальное. Ты жалеешь об этом?

— Возможно.

Они молчат.

— Возможно, нет.

Их улыбки — зеркальные отражения друг друга. Правый уголок губ Озая приподнимается, а левый — у Зуко. Их объединяет множество общих слабостей, которые можно было бы обратить во благо друг другу. Согласно ритуалу, вопросы, затронутые на этих встречах, не обсуждаются за их пределами.

Оба сдержали обещание.

— Мне жаль того выражения, которое промелькнёт на её лице, когда она увидит тебя. Ни один портрет не в силах подготовить её к настоящему.

Озай отводит взгляд, брови его сходятся к переносице, утягивая за собой тени давно минувших дней.

— Тебе было больно, когда она предала тебя. Когда узнал, что она выдавала твои секреты дяде, чтобы не допустить тебя к трону.

— Да.

— Ты подозревал, что между ними что-то было.

— Да.

— Ты оказался прав?

— Если бы я сказал тебе, ты бы знал наверняка. Ты бы никогда не смотрел на них вместе и не гадал, что означают эти бессмысленные прикосновения. Ты бы никогда не смотрел на них вместе и не цеплялся за надежду, что он твой отец.

Зуко кивает, не отрывая взгляда от лица отца. Лица, которое постепенно становится его собственным.

— Я знаю. Я готов отказаться от этого ради правды.

— Значит, ты дурак, которому промыл мозги наивный Аватар.

Озай отворачивается, словно учуял что-то гнилое в воздухе.

— Что такое правда?

— Правда — это то, что я вижу, когда смотрю в зеркало.

Озал резко оборачивается к сыну. Зуко бесстрастен. Ни единого мускула не дрогнуло с той минуты, как он опустился на место. Единственное, что здесь движется, — это пламя факелов: оно бросает тени, ломает их, множит, играет в контрастах, которыми пропитан весь воздух вокруг. Свет и тьма сталкиваются в пространстве, в их лицах, в каждом жесте, в каждом произнесённом слове.

Зуко вздыхает, проводит рукой по волосам. Он не приходит на эти собрания как Повелитель Огня. Не дразнит отца ни мантией, ни короной. Это не часть священного ритуала.

— Когда я смотрю в зеркало, — говорит Зуко, прикрывая ладонью левую половину лица, — я вижу тебя. Я не могу отрицать, что ты мой отец.

Озай молча кивает.

— Было бы проще, если бы между ними что-то происходило. Тогда было бы легче пережить её предательство.

Тишина снова заглатывает время, и они позволяют ей это. Это ритуал: на этих встречах они смотрят друг другу в глаза, не поворачиваясь спиной. Они смотрят прямо на тень — и всматриваются в её глубину.

— Говорят, она управляет тобой, — произносит Озай, и в уголках его губ затаилась лукавая усмешка.

Зуко отвечает ему улыбкой.

— Есть разница между тем, чтобы управлять, и тем, чтобы одобрить. Тебе ли не знать.

— У меня не было шанса узнать.

— Ты сам от него отказался.

— Я и не утверждал, что не был тем, кто не отказывался, — Озай вскидывает бровь. — Тебе дарована роскошь. Или я управлял, или управляли мной. Ты должен это знать. Война не терпит полумер.

— И всё же я нашёл иной путь. — Зуко разводит руки в стороны, словно перед собой он раскрывает все те случаи, когда ему удавалось даровать одобрение, а не подчинять.

Озай пренебрежительно отмахивается:

— Ты женишься на ней? Или я задаю не тот вопрос?

— Ты задаёшь не тот вопрос.

— Я не пожелаю тебе лёгкой жизни и счастья. Почему ты должен получить то, в чём мне было отказано?

— Потому что я стал лучше.

— Ты?

В голосе Озая закипает гнев, когда он подаётся вперёд. Его взгляд снова становится испытующим, и Зуко наклоняется навстречу, подставляя лицо для осмотра. Он уверен: стоит Озаю всмотреться пристальнее — и тот увидит, что в самой глубине души они — два разных человека. Они оба миновали ту грань, где один мог бы превратиться в другого. Они оба миновали ту грань, где один мог бы захотеть превратиться в другого.

— Ты можешь пытаться убежать от этого, — предостерегает Озай, пряча руки в рукава, — но ты всегда останешься моим сыном. Ты всегда будешь нести это бремя, и твои дети понесут его следом. Пока война живёт в истории, твои потомки будут нести это бремя.

Зуко кивает, не сводя глаз с того, как сидит Озай.

— Ты вечно будешь стоять на краю, где каждый шаг грозит обернуться падением в тень брата.

Вместо того чтобы разгневаться, Озай смеётся. Зуко сдерживает смех — но лишь на мгновение. И вот отец с сыном смеются вместе, их голоса сливаются в один; отец становится неотличим от сына.

Если бы в тот миг в камеру вошли стражники, их, верно, объял бы ужас: их Повелитель Огня так пугающе похож на своего отца, от сходства с которым так отчаянно пытался уйти.