Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Сознание возвращалось медленно, неохотно, точно не желая покидать вязкую, густую темноту забытья. Гермиона ощутила под щекой прохладную гладкость шёлковой наволочки — той самой, что стоит целое состояние и касается кожи, словно ласковая прохладная вода. Запах. Запах был чужим. Не их лондонской квартиры с её привычным ароматом старых книг, кофе и едва уловимого сандалового дерева — любимого одеколона Драко, — а иным. Здесь пахло лавандой, воском, старым деревом, древним камнем и чем-то ещё, неуловимо аристократичным и холодным, словно сам воздух этого места был пропитан веками фамильной гордости и надменности.

Она с трудом разлепила веки. Свет, проникающий сквозь тяжёлые, бордовые портьеры, был мягким, утренним, рассеянным, и падал косыми полосами на исполинскую кровать, в которой она лежала. Огромную, без преувеличения королевскую кровать из тёмного, почти чёрного дерева, украшенного искусной резьбой — переплетающиеся змеи, геральдические лилии, какие-то древние руны, что складывались в герб, слишком хорошо ей знакомый. Балдахин из тёмно-зелёного бархата тяжёлыми складками ниспадал сверху, создавая ощущение замкнутого, интимного пространства, отделённого от всего остального мира.

Первые несколько минут Гермиона просто лежала, замерев и хлопая ресницами, не в силах понять, где она находится. Мысли, тягучие и неповоротливые, словно патока, ворочались в голове, отказываясь складываться в стройную картину. Это не их спальня в Лондоне. Это не её крошечная съёмная квартирка, в которой она ютилась до замужества. Это... это Малфой-мэнор. Но почему? Почему они сегодня ночевали у мамы?

У мамы.

Стоило этой мысли оформиться в сознании, как Гермиона резко, судорожно выдохнула и прижала ладонь к губам. Господи, подумала она, чувствуя, как краска заливает щёки, а сердце делает странный, испуганный кульбит. Так Нарциссу она ещё не называла. Никогда. Даже про себя. И уж тем более — вслух. «Миссис Малфой» — да, это холодное, формальное обращение всё ещё слетало с её губ с некоторым трудом, но было привычным. «Нарцисса» — это уже требовало от неё определённой смелости, и она до сих пор запиналась на этом имени. Но «мама»? Это слово было из какого-то иного, параллельного мира, где она, Гермиона Джин Грейнджер, грязнокровка, героиня войны, действительно стала частью семьи Малфоев. Частью, которую приняли. Частью, которую назвали своей. От этой мысли ей сделалось одновременно тепло и неловко, словно она заглянула в будущее, которое ещё не наступило, но уже дышало ей в затылок.

Она медленно, всё ещё преодолевая остатки тяжёлого, свинцового сна, повернула голову вправо. Соседнее место на огромной кровати было пустым и нетронутым. Подушка — взбита, покрывало — идеально расправлено, ни складочки, ни вмятины. Простыни, холодные и гладкие, хранили первозданную свежесть. Гермиона нахмурилась, и лёгкое, ещё не оформившееся раздражение зашевелилось где-то в груди, точно маленький, колючий зверёк. Где снова этот чёртов Малфой? — подумала она, и в этой мысли, несмотря на досаду, сквозило что-то давно привычное, почти ритуальное. Драко имел обыкновение исчезать по утрам — то ли в Министерство, то ли в свой кабинет, то ли ещё куда-то, куда его вечно влекли дела семьи. Но сегодня... сегодня ей отчего-то особенно хотелось, чтобы он был рядом.

Она повернула голову в другую сторону, к прикроватной тумбочке, и замерла. На полированной поверхности тёмного дерева, среди изящного серебряного подсвечника и стакана с водой, лежали её украшения. Те самые. Стоящие целое состояние — столько, сколько обычный волшебник не зарабатывал, пожалуй, за всю свою жизнь. Бриллиантовое колье, тонкое, словно паутинка, в котором каждый камень горел холодным, ослепительным огнём. Серьги, тяжёлые, переливающиеся в утреннем свете мириадами искр. Браслет, изящный и невесомый на вид, но стоивший больше, чем вся её маггловская квартира, оставшаяся в прошлом. И все они лежали так небрежно, так вызывающе небрежно, словно это была не драгоценная коллекция, которую охраняли поколения Малфоев, а дешёвая бижутерия, купленная в маггловском универмаге за пару фунтов. Гермиона смотрела на это великолепие, рассыпанное по дереву, и чувствовала странный, почти физический диссонанс — она, выросшая в семье дантистов, где каждая вещь имела своё место, никогда не смогла бы так обращаться с тем, что стоит целое состояние.

Но рядом с колье, серьгами и браслетом лежало кольцо.

Обручальное кольцо.

Точнее, то место на тумбочке, где оно лежало, — и от этого зрелища Гермиону окатило таким ледяным, отрезвляющим ужасом, словно на неё вылили ведро воды из горного ручья. Сердце пропустило удар, потом ещё один, и забилось где-то в горле, гулко и часто. Она смотрела на кольцо — тонкий платиновый ободок, инкрустированный бриллиантами и сапфирами, — и в голове у неё пронеслась одна-единственная мысль, быстрая, как выстрел, и отрезвляющая, как пощёчина. Блять. Я сняла вчера кольцо. Он убьёт меня сегодня. И это не будет шуткой. Совсем не будет.

Драко Малфой мог быть сдержанным, мог быть холодным, мог быть обаятельным и даже — наедине с ней — почти нежным, но в том, что касалось этого кольца, он был непреклонен, как скала. Это было не просто украшение. Не просто символ. Это был маркер. Знак принадлежности. Её защиты. Она сняла его — сознательно, намеренно, прекрасно понимая, на что идёт. И теперь ей предстояло за это ответить.

Тихий, деликатный звук вырвал её из оцепенения. Кто-то прочистил горло у двери — едва слышно, но достаточно, чтобы привлечь внимание.

— Мисс Малфой, — тихонько, почти шёпотом, прошипела Миппи, и в её голосе, высоком и скрипучем, слышалось что-то среднее между почтением и настойчивостью. — Доброе утро. Мисс Малфой, вы проснулись?

Гермиона приподнялась на локтях, отбрасывая с лица спутанные после сна волосы, и уставилась на старого эльфа. Миппи стояла в дверях спальни, облачённая в свою неизменную наволочку с выцветшим, но всё ещё различимым гербом Малфоев, и смотрела на неё своими огромными, выцветшими от времени глазами, в которых читалась смесь заботы, любопытства и какой-то древней, фамильной преданности.

— Миппи, дорогая, — произнесла Гермиона, и голос её прозвучал хрипловато со сна, — я не мисс Малфой. Сколько раз тебе говорить? Просто Гермиона. Или, на худой конец, мисс Грейнджер.

Эльфийка нахмурилась — так, как умеют хмуриться только старые, преданные слуги, которых хозяева пытаются лишить их законного, выстраданного права на почтительность. В её глазах мелькнуло что-то похожее на упрямство.

— Но вы замужем за мистером Драко, — возразила она тоном, не терпящим возражений. — А значит, вы мисс Малфой. Так было всегда. Так будет всегда. Миппи не может иначе.

Гермиона легонько улыбнулась — устало, с тенью грусти, которая всегда появлялась, когда этот разговор заходил в очередной, сотый уже круг.

— Мы заключили брак с мистером Малфоем по маггловски, Миппи, — произнесла она терпеливо, словно объясняла ребёнку прописную истину. — В мэрии, с кольцами, со свидетелями-магглами. И, к сожалению, в мире магии этот брак не действует. Юридически я всё ещё Грейнджер. Понимаешь?

Миппи закусила губу — тонкую, сморщенную, — и нахмурилась ещё сильнее. Всё её существо явно протестовало против такой постановки вопроса. Для неё, эльфа, что прослужила Малфоям дольше, чем Гермиона жила на свете, магия была не просто сводом законов. Магия была сутью бытия. И если её молодой хозяин назвал эту женщину своей женой — пусть даже по каким-то нелепым, маггловским обычаям, — значит, она жена. И точка.

Гермиона, заметив это упрямое несогласие, решила сменить тему. Она огляделась по сторонам, словно ожидая, что Драко вот-вот появится из тени, и спросила осторожно:

— А где мой муж, Миппи?

Эльфийка закусила губу — на этот раз сильнее, почти до крови, — и в её огромных глазах промелькнуло что-то, что Гермиона не смогла распознать. Страх? Сочувствие? Предупреждение?

— Мистер Малфой завтракает, — ответила Миппи тихо, тщательно подбирая слова, и её длинные, узловатые пальцы нервно теребили край наволочки. — Он... он велел не беспокоить вас, пока вы сами не проснётесь. Но... — эльфийка запнулась, бросила быстрый, почти испуганный взгляд через плечо и подалась чуть ближе, понижая голос до совсем уж интимного шёпота, — правда, мисс, вчера он был очень зол на вас. Очень. Миппи никогда не видела мистера Драко таким злым с тех пор, как... с тех пор, как война закончилась.

Гермиона почувствовала, как внутри у неё всё сжалось в тугой, холодный комок. Она медленно села в постели, и шёлковая сорочка — тоже явно не её, а из гардероба Нарциссы, потому что сама она никогда бы не купила себе нечто настолько откровенное — соскользнула с плеча. Миппи, тем временем, взяла с тумбочки высокий хрустальный стакан, наполненный водой, в которой было растворено какое-то зелье — перламутровое, мерцающее, источающее лёгкий аромат мяты и чего-то травянистого, — и почтительно протянула ей.

— Миппи поставила стакан воды с зельем от мигрени, — пояснила эльфийка. — Оно также помогает от... последствий вчерашнего вечера. Мистер Драко распорядился.

Гермиона приняла стакан, чувствуя, как холодное стекло обжигает пальцы, и поднесла к губам. Зелье пахло мятой, ромашкой и какой-то особой, сложной магической составляющей, которую она не смогла распознать. Она выпила всё до дна, несколькими жадными глотками, и почти сразу почувствовала, как боль в висках — тупая, пульсирующая, сковывавшая голову железным обручем, — начала отступать. Это было блаженство. Но вместе с болью, вместе с этим облегчением, отступала и пелена забвения.

Воспоминания о вчерашнем вечере накатили внезапно, резко, словно кто-то сорвал плотную штору с окна и впустил в комнату ослепительный, безжалостный свет. Клуб. Грохот музыки. Смех Эммы. Коктейли — один за другим, сладкие, обманчиво лёгкие, оставляющие на языке привкус чего-то запретного. Её платье — чёрное, атласное, скользящее по телу. Её волосы, уложенные в голливудскую волну и касающиеся поясницы. И кольцо. Кольцо, которое она сняла.

Гермиона зажмурилась, словно надеясь, что воспоминания исчезнут так же быстро, как появились, но они не исчезали. Они жгли изнутри, и каждое из них было острее предыдущего. Она медленно, очень медленно, открыла глаза, посмотрела на встревоженную Миппи и тихонько, почти жалобно, произнесла:

— Миппи... если меня запрут в подвале... ты ведь будешь меня навещать? Пожалуйста. Обещай мне.

Эльфийка вздрогнула — всем своим маленьким, сморщенным тельцем, — и в её глазах отразился такой неподдельный ужас, что Гермионе на мгновение стало стыдно за свою шутку. Миппи прижала ладошки к щекам и часто-часто заморгала, словно пытаясь прогнать страшное видение.

— Мисс! — прошептала она сдавленно. — Не говорите так! Мистер Драко никогда... он не посмеет... он скорее умрёт, чем причинит вам вред, мисс, Миппи знает, Миппи видит...

Но Гермиона уже не слушала. Она снова откинулась на подушки, прикрыла глаза и позволила воспоминаниям захлестнуть себя с головой.

Вот она, неделю назад, получает приглашение от Эммы. Эмма — её новая маггловская подружка, с которой они познакомились совершенно случайно, в книжном магазине, и которая понятия не имела ни о магии, ни о войне, ни о том, кем на самом деле была эта скромная, умная, чуть зажатая девушка. Эмма была лёгкой, весёлой, беззаботной — всем тем, чего Гермионе так отчаянно не хватало в мире волшебников, где каждая встреча, каждый разговор были пропитаны политикой, прошлым, невысказанными обидами и старыми счётами. Приглашение на вечеринку — самую обычную, маггловскую, с коктейльными платьями, смехом и танцами до утра — стало для Гермионы глотком свежего воздуха. Она хотела этого. Жаждала. Мечтала о вечере, где она будет просто Гермионой, а не героиней войны, не женой Драко Малфоя, не объектом вечных пересудов и сплетен.

Драко она не сказала ни слова.

Это было не столько ложью, сколько умолчанием — маленьким, бытовым предательством, которое она оправдывала перед собой тысячу раз. Тём же вечером, когда усталый, осунувшийся после бесконечного рабочего дня Малфой вернулся в их лондонскую квартиру, она, старательно отводя взгляд, отпросилась у него на «встречу с подругами». Просто встречу. Ничего особенного. Не упоминая ни клуб, ни коктейльные платья, ни то, что это будет маггловская вечеринка с маггловскими мужчинами и маггловской музыкой. Драко, слишком вымотанный, чтобы допытываться, лишь махнул рукой — конечно, иди, развлекайся, — и ушёл в душ. Гермиона тогда испытала укол стыда, но загнала его глубоко внутрь, в тот самый тёмный уголок души, куда она годами складывала всё, с чем не хотела разбираться.

В назначенный день она вернулась домой после смены в Министерстве, возбуждённая и нервная одновременно, и начала собираться. У Гермионы был план — она всегда составляла планы, это было её второй натурой. Чёрное атласное платье, скроенное по косой, струящееся по телу, словно вода, с открытой спиной и тонкими бретельками, пересекающими лопатки. Оно напоминало комбинацию — нечто настолько интимное, настолько личное, что носить его на публике казалось почти неприличным. Чёрные туфли на огромном, головокружительном каблуке — пятнадцать сантиметров, не меньше, — с платформой спереди и тончайшим, изящным ремешком из серебра, обвивающим щиколотку. Когда она надела их, то стала выше, стройнее, опаснее — сама на себя не похожа.

Волосы. Ах, её волосы. Она колдовала над ними битый час, прежде чем добилась того эффекта, который видела в модных журналах, — голливудская волна, крупная, глянцевая, ниспадающая на плечи и спину тяжёлым, переливающимся потоком. Самый длинный локон касался её поясницы — там, где заканчивался глубокий, дерзкий вырез платья. Она надела украшения — те самые, фамильные, малфоевские, с бриллиантами и сапфирами, что Драко подарил ей на их первую годовщину, — и они легли на её тонкую шею и запястья, словно были созданы для неё. Чёрные, длинные ресницы, тщательно накрашенные тушью с эффектом объёма, касались густых, выразительных бровей, когда она моргала, глядя на себя в зеркало.

Гермиона замерла перед своим отражением и едва узнала женщину, что смотрела на неё из зеркальной глубины. Платье облегало фигуру, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Открытая спина была соблазнительной до неприличия — но хуже всего был верх. Тонкий атлас, обтягивающий грудь, не скрывал ничего. Соски, заострившиеся от прохладного воздуха спальни, проступали сквозь ткань так отчётливо, что, казалось, они просто звали — требовали, приказывали — прикоснуться к ним взглядом каждого, кто рискнул бы посмотреть на неё хоть на секунду дольше дозволенного. Это было чересчур. Даже для неё. Даже для вечеринки. И она, помедлив мгновение, достала из ящика специальный подклад — тонкие, телесного цвета накладки, — и аккуратно приладила их под платье, чтобы всё было прилично. Чтобы не давать никому повода. Чтобы не злить Драко — она знала, что он всё равно узнает, всё равно почувствует, всё равно будет в бешенстве, если увидит её такой. Но он не увидит. Он сегодня придёт поздно. А она успеет прийти раньше. Или, на худой конец, успеет переодеться.

В свою маленькую, элегантную сумочку — чёрный клатч, украшенный крошечными жемчужинами, — она сложила джинсы и простую блузку. Предварительно наложив на клатч чары расширения — Руквуд научил её этому фокусу ещё в Министерстве, — она аккуратно утрамбовала одежду внутрь, проверила, что заклинание держится, и щёлкнула застёжкой. Запасной план. На всякий случай. Она выскользнула из их квартиры, чувствуя себя шпионкой на вражеской территории.

Клуб встретил её грохотом музыки, морем огней и водоворотом чужих, незнакомых лиц. Эмма, сияющая, как начищенный галеон, тут же подхватила её под руку и потащила в центр зала, представляя направо и налево — это Лиза, это Сара, это Джессика, все они работают в одном журнале, все безумно рады познакомиться. Гермиона была в центре внимания — и, Мерлин свидетель, как же ей этого не хватало. Никто здесь не знал, что она грязнокровка. Никто не шептался за её спиной о том, что она выскочила замуж за Пожирателя смерти. Никто не смотрел на неё с подозрением, с завистью, со старыми, незажившими обидами. Она была просто Гермионой — красивой, умной, немного зажатой девушкой, которая наконец-то расслабилась и позволила себе быть счастливой.

Она танцевала. Боже, как она танцевала — отдаваясь музыке всем телом, чувствуя, как атлас платья скользит по бёдрам, как каблуки выбивают ритм по блестящему полу, как волосы разлетаются в такт движениям. Она пила коктейли — один за другим, сладкие, обманчиво безобидные, смешивая шампанское с чем-то ягодным, а потом ещё с чем-то, чем угощала её хохочущая Сара. Она отмахивалась от мужчин, что пытались приблизиться, — вежливо, но твёрдо, выставляя вперёд ладонь, когда кто-то пытался коснуться её талии. Она не была здесь для этого. Она была здесь для себя.

И всё же, перед тем как войти в клуб, она сняла кольцо.

Обручальное кольцо, которое Драко надел ей на палец в той крошечной маггловской мэрии, сжимая её руку так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Кольцо, которое было зачаровано — она знала это точно — на отслеживание, на защиту, на... она не была уверена, на что ещё. Она знала одно: если кто-то коснётся её — пусть даже случайно, пусть даже мимолётно, в танце, в толпе, — Драко узнает. Почувствует. Поймёт. И она сняла кольцо, аккуратно спрятав его в потайной кармашек клатча, убеждая себя, что это разумно, что это просто мера предосторожности, что она не делает ничего плохого.

В одиннадцать, тяжело дыша и чувствуя, как алкоголь приятно гудит в крови, она начала собираться домой. План был идеален. Но Эмма, заметив, что она надевает жакет, тут же повисла у неё на плече, умоляя остаться — ещё полчасика, Гермиона, ну пожалуйста, ну что ты как Золушка, вон Сара заказала ещё по одному. И она осталась. Ещё на полчасика. А потом ещё на полчасика. И кто-то всё подливал и подливал ей в стакан, и музыка становилась громче, а мир вокруг — всё более размытым и нереальным.

Всё. Дальше — провал.

Только обрывки. Музыка, бьющая по ушам. Где-то мелькает лицо Эммы — кажется, она что-то кричит. Кто-то подхватывает её под локоть, когда она спотыкается. А потом — холодный, отрезвляющий воздух улицы. И она, едва перебирая ногами на своих высоченных каблуках, шатаясь и хватаясь за стены, видит впереди фигуру. Высокую. Напряжённую. Стремительно выходящую из дверей клуба, расталкивая очередь. Драко. Его лицо она не помнила — только спину, обтянутую дорогим чёрным пальто, только то, как вздрагивали его плечи при каждом шаге, и как звенящий, ледяной гнев исходил от него, словно пар на морозе.

Гермиона открыла глаза и снова вернулась в реальность — в прохладную, залитую утренним светом спальню Малфой-мэнора, где пахло лавандой и надвигающейся катастрофой. Она посмотрела на Миппи, всё ещё стоящую у кровати с выражением щенячьей преданности на сморщенном личике. Эльфийка переминалась с ноги на ногу и теребила край наволочки, явно не решаясь что-то сказать.

— Миппи? — тихо позвала Гермиона.

Эльфийка вздрогнула, расправила плечи — насколько это вообще было возможно при её комплекции, — и произнесла официальным, почти торжественным тоном:

— Мистер Малфой и Нарцисса ждут вас на завтрак, мисс. В малой столовой. Они... они просили передать, чтобы вы спускались, как только будете готовы.

Гермиона медленно, очень медленно выдохнула, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Завтрак. С Драко. И с Нарциссой. После того, что случилось вчера. Она бросила последний, тоскливый взгляд на обручальное кольцо, всё ещё лежащее на тумбочке — немой укор, холодное свидетельство её преступления, — и заставила себя встать с постели. Что бы ни ждало её там, внизу, в малой столовой Малфой-мэнора, это будет заслуженно. Абсолютно заслуженно. И она это знала.