Миссис Малфой по-маггловски (гет)

Сознание возвращалось медленно, неохотно, точно не желая покидать вязкую, густую темноту забытья. Гермиона ощутила под щекой прохладную гладкость шёлковой наволочки — той самой, что стоит целое состояние и касается кожи, словно ласковая прохладная вода. Запах. Запах был чужим. Не их лондонской квартиры с её привычным ароматом старых книг, кофе и едва уловимого сандалового дерева — любимого одеколона Драко, — а иным. Здесь пахло лавандой, воском, старым деревом, древним камнем и чем-то ещё, неуловимо аристократичным и холодным, словно сам воздух этого места был пропитан веками фамильной гордости и надменности.

Она с трудом разлепила веки. Свет, проникающий сквозь тяжёлые, бордовые портьеры, был мягким, утренним, рассеянным, и падал косыми полосами на исполинскую кровать, в которой она лежала. Огромную, без преувеличения королевскую кровать из тёмного, почти чёрного дерева, украшенного искусной резьбой — переплетающиеся змеи, геральдические лилии, какие-то древние руны, что складывались в герб, слишком хорошо ей знакомый. Балдахин из тёмно-зелёного бархата тяжёлыми складками ниспадал сверху, создавая ощущение замкнутого, интимного пространства, отделённого от всего остального мира.

Первые несколько минут Гермиона просто лежала, замерев и хлопая ресницами, не в силах понять, где она находится. Мысли, тягучие и неповоротливые, словно патока, ворочались в голове, отказываясь складываться в стройную картину. Это не их спальня в Лондоне. Это не её крошечная съёмная квартирка, в которой она ютилась до замужества. Это... это Малфой-мэнор. Но почему? Почему они сегодня ночевали у мамы?

У мамы.

Стоило этой мысли оформиться в сознании, как Гермиона резко, судорожно выдохнула и прижала ладонь к губам. Господи, подумала она, чувствуя, как краска заливает щёки, а сердце делает странный, испуганный кульбит. Так Нарциссу она ещё не называла. Никогда. Даже про себя. И уж тем более — вслух. «Миссис Малфой» — да, это холодное, формальное обращение всё ещё слетало с её губ с некоторым трудом, но было привычным. «Нарцисса» — это уже требовало от неё определённой смелости, и она до сих пор запиналась на этом имени. Но «мама»? Это слово было из какого-то иного, параллельного мира, где она, Гермиона Джин Грейнджер, грязнокровка, героиня войны, действительно стала частью семьи Малфоев. Частью, которую приняли. Частью, которую назвали своей. От этой мысли ей сделалось одновременно тепло и неловко, словно она заглянула в будущее, которое ещё не наступило, но уже дышало ей в затылок.

Она медленно, всё ещё преодолевая остатки тяжёлого, свинцового сна, повернула голову вправо. Соседнее место на огромной кровати было пустым и нетронутым. Подушка — взбита, покрывало — идеально расправлено, ни складочки, ни вмятины. Простыни, холодные и гладкие, хранили первозданную свежесть. Гермиона нахмурилась, и лёгкое, ещё не оформившееся раздражение зашевелилось где-то в груди, точно маленький, колючий зверёк. Где снова этот чёртов Малфой? — подумала она, и в этой мысли, несмотря на досаду, сквозило что-то давно привычное, почти ритуальное. Драко имел обыкновение исчезать по утрам — то ли в Министерство, то ли в свой кабинет, то ли ещё куда-то, куда его вечно влекли дела семьи. Но сегодня... сегодня ей отчего-то особенно хотелось, чтобы он был рядом.

Она повернула голову в другую сторону, к прикроватной тумбочке, и замерла. На полированной поверхности тёмного дерева, среди изящного серебряного подсвечника и стакана с водой, лежали её украшения. Те самые. Стоящие целое состояние — столько, сколько обычный волшебник не зарабатывал, пожалуй, за всю свою жизнь. Бриллиантовое колье, тонкое, словно паутинка, в котором каждый камень горел холодным, ослепительным огнём. Серьги, тяжёлые, переливающиеся в утреннем свете мириадами искр. Браслет, изящный и невесомый на вид, но стоивший больше, чем вся её маггловская квартира, оставшаяся в прошлом. И все они лежали так небрежно, так вызывающе небрежно, словно это была не драгоценная коллекция, которую охраняли поколения Малфоев, а дешёвая бижутерия, купленная в маггловском универмаге за пару фунтов. Гермиона смотрела на это великолепие, рассыпанное по дереву, и чувствовала странный, почти физический диссонанс — она, выросшая в семье дантистов, где каждая вещь имела своё место, никогда не смогла бы так обращаться с тем, что стоит целое состояние.

Но рядом с колье, серьгами и браслетом лежало кольцо.

Обручальное кольцо.

Точнее, то место на тумбочке, где оно лежало, — и от этого зрелища Гермиону окатило таким ледяным, отрезвляющим ужасом, словно на неё вылили ведро воды из горного ручья. Сердце пропустило удар, потом ещё один, и забилось где-то в горле, гулко и часто. Она смотрела на кольцо — тонкий платиновый ободок, инкрустированный бриллиантами и сапфирами, — и в голове у неё пронеслась одна-единственная мысль, быстрая, как выстрел, и отрезвляющая, как пощёчина. Блять. Я сняла вчера кольцо. Он убьёт меня сегодня. И это не будет шуткой. Совсем не будет.

Драко Малфой мог быть сдержанным, мог быть холодным, мог быть обаятельным и даже — наедине с ней — почти нежным, но в том, что касалось этого кольца, он был непреклонен, как скала. Это было не просто украшение. Не просто символ. Это был маркер. Знак принадлежности. Её защиты. Она сняла его — сознательно, намеренно, прекрасно понимая, на что идёт. И теперь ей предстояло за это ответить.

Тихий, деликатный звук вырвал её из оцепенения. Кто-то прочистил горло у двери — едва слышно, но достаточно, чтобы привлечь внимание.

— Мисс Малфой, — тихонько, почти шёпотом, прошипела Миппи, и в её голосе, высоком и скрипучем, слышалось что-то среднее между почтением и настойчивостью. — Доброе утро. Мисс Малфой, вы проснулись?

Гермиона приподнялась на локтях, отбрасывая с лица спутанные после сна волосы, и уставилась на старого эльфа. Миппи стояла в дверях спальни, облачённая в свою неизменную наволочку с выцветшим, но всё ещё различимым гербом Малфоев, и смотрела на неё своими огромными, выцветшими от времени глазами, в которых читалась смесь заботы, любопытства и какой-то древней, фамильной преданности.

— Миппи, дорогая, — произнесла Гермиона, и голос её прозвучал хрипловато со сна, — я не мисс Малфой. Сколько раз тебе говорить? Просто Гермиона. Или, на худой конец, мисс Грейнджер.

Эльфийка нахмурилась — так, как умеют хмуриться только старые, преданные слуги, которых хозяева пытаются лишить их законного, выстраданного права на почтительность. В её глазах мелькнуло что-то похожее на упрямство.

— Но вы замужем за мистером Драко, — возразила она тоном, не терпящим возражений. — А значит, вы мисс Малфой. Так было всегда. Так будет всегда. Миппи не может иначе.

Гермиона легонько улыбнулась — устало, с тенью грусти, которая всегда появлялась, когда этот разговор заходил в очередной, сотый уже круг.

— Мы заключили брак с мистером Малфоем по маггловски, Миппи, — произнесла она терпеливо, словно объясняла ребёнку прописную истину. — В мэрии, с кольцами, со свидетелями-магглами. И, к сожалению, в мире магии этот брак не действует. Юридически я всё ещё Грейнджер. Понимаешь?

Миппи закусила губу — тонкую, сморщенную, — и нахмурилась ещё сильнее. Всё её существо явно протестовало против такой постановки вопроса. Для неё, эльфа, что прослужила Малфоям дольше, чем Гермиона жила на свете, магия была не просто сводом законов. Магия была сутью бытия. И если её молодой хозяин назвал эту женщину своей женой — пусть даже по каким-то нелепым, маггловским обычаям, — значит, она жена. И точка.

Гермиона, заметив это упрямое несогласие, решила сменить тему. Она огляделась по сторонам, словно ожидая, что Драко вот-вот появится из тени, и спросила осторожно:

— А где мой муж, Миппи?

Эльфийка закусила губу — на этот раз сильнее, почти до крови, — и в её огромных глазах промелькнуло что-то, что Гермиона не смогла распознать. Страх? Сочувствие? Предупреждение?

— Мистер Малфой завтракает, — ответила Миппи тихо, тщательно подбирая слова, и её длинные, узловатые пальцы нервно теребили край наволочки. — Он... он велел не беспокоить вас, пока вы сами не проснётесь. Но... — эльфийка запнулась, бросила быстрый, почти испуганный взгляд через плечо и подалась чуть ближе, понижая голос до совсем уж интимного шёпота, — правда, мисс, вчера он был очень зол на вас. Очень. Миппи никогда не видела мистера Драко таким злым с тех пор, как... с тех пор, как война закончилась.

Гермиона почувствовала, как внутри у неё всё сжалось в тугой, холодный комок. Она медленно села в постели, и шёлковая сорочка — тоже явно не её, а из гардероба Нарциссы, потому что сама она никогда бы не купила себе нечто настолько откровенное — соскользнула с плеча. Миппи, тем временем, взяла с тумбочки высокий хрустальный стакан, наполненный водой, в которой было растворено какое-то зелье — перламутровое, мерцающее, источающее лёгкий аромат мяты и чего-то травянистого, — и почтительно протянула ей.

— Миппи поставила стакан воды с зельем от мигрени, — пояснила эльфийка. — Оно также помогает от... последствий вчерашнего вечера. Мистер Драко распорядился.

Гермиона приняла стакан, чувствуя, как холодное стекло обжигает пальцы, и поднесла к губам. Зелье пахло мятой, ромашкой и какой-то особой, сложной магической составляющей, которую она не смогла распознать. Она выпила всё до дна, несколькими жадными глотками, и почти сразу почувствовала, как боль в висках — тупая, пульсирующая, сковывавшая голову железным обручем, — начала отступать. Это было блаженство. Но вместе с болью, вместе с этим облегчением, отступала и пелена забвения.

Воспоминания о вчерашнем вечере накатили внезапно, резко, словно кто-то сорвал плотную штору с окна и впустил в комнату ослепительный, безжалостный свет. Клуб. Грохот музыки. Смех Эммы. Коктейли — один за другим, сладкие, обманчиво лёгкие, оставляющие на языке привкус чего-то запретного. Её платье — чёрное, атласное, скользящее по телу. Её волосы, уложенные в голливудскую волну и касающиеся поясницы. И кольцо. Кольцо, которое она сняла.

Гермиона зажмурилась, словно надеясь, что воспоминания исчезнут так же быстро, как появились, но они не исчезали. Они жгли изнутри, и каждое из них было острее предыдущего. Она медленно, очень медленно, открыла глаза, посмотрела на встревоженную Миппи и тихонько, почти жалобно, произнесла:

— Миппи... если меня запрут в подвале... ты ведь будешь меня навещать? Пожалуйста. Обещай мне.

Эльфийка вздрогнула — всем своим маленьким, сморщенным тельцем, — и в её глазах отразился такой неподдельный ужас, что Гермионе на мгновение стало стыдно за свою шутку. Миппи прижала ладошки к щекам и часто-часто заморгала, словно пытаясь прогнать страшное видение.

— Мисс! — прошептала она сдавленно. — Не говорите так! Мистер Драко никогда... он не посмеет... он скорее умрёт, чем причинит вам вред, мисс, Миппи знает, Миппи видит...

Но Гермиона уже не слушала. Она снова откинулась на подушки, прикрыла глаза и позволила воспоминаниям захлестнуть себя с головой.

Вот она, неделю назад, получает приглашение от Эммы. Эмма — её новая маггловская подружка, с которой они познакомились совершенно случайно, в книжном магазине, и которая понятия не имела ни о магии, ни о войне, ни о том, кем на самом деле была эта скромная, умная, чуть зажатая девушка. Эмма была лёгкой, весёлой, беззаботной — всем тем, чего Гермионе так отчаянно не хватало в мире волшебников, где каждая встреча, каждый разговор были пропитаны политикой, прошлым, невысказанными обидами и старыми счётами. Приглашение на вечеринку — самую обычную, маггловскую, с коктейльными платьями, смехом и танцами до утра — стало для Гермионы глотком свежего воздуха. Она хотела этого. Жаждала. Мечтала о вечере, где она будет просто Гермионой, а не героиней войны, не женой Драко Малфоя, не объектом вечных пересудов и сплетен.

Драко она не сказала ни слова.

Это было не столько ложью, сколько умолчанием — маленьким, бытовым предательством, которое она оправдывала перед собой тысячу раз. Тём же вечером, когда усталый, осунувшийся после бесконечного рабочего дня Малфой вернулся в их лондонскую квартиру, она, старательно отводя взгляд, отпросилась у него на «встречу с подругами». Просто встречу. Ничего особенного. Не упоминая ни клуб, ни коктейльные платья, ни то, что это будет маггловская вечеринка с маггловскими мужчинами и маггловской музыкой. Драко, слишком вымотанный, чтобы допытываться, лишь махнул рукой — конечно, иди, развлекайся, — и ушёл в душ. Гермиона тогда испытала укол стыда, но загнала его глубоко внутрь, в тот самый тёмный уголок души, куда она годами складывала всё, с чем не хотела разбираться.

В назначенный день она вернулась домой после смены в Министерстве, возбуждённая и нервная одновременно, и начала собираться. У Гермионы был план — она всегда составляла планы, это было её второй натурой. Чёрное атласное платье, скроенное по косой, струящееся по телу, словно вода, с открытой спиной и тонкими бретельками, пересекающими лопатки. Оно напоминало комбинацию — нечто настолько интимное, настолько личное, что носить его на публике казалось почти неприличным. Чёрные туфли на огромном, головокружительном каблуке — пятнадцать сантиметров, не меньше, — с платформой спереди и тончайшим, изящным ремешком из серебра, обвивающим щиколотку. Когда она надела их, то стала выше, стройнее, опаснее — сама на себя не похожа.

Волосы. Ах, её волосы. Она колдовала над ними битый час, прежде чем добилась того эффекта, который видела в модных журналах, — голливудская волна, крупная, глянцевая, ниспадающая на плечи и спину тяжёлым, переливающимся потоком. Самый длинный локон касался её поясницы — там, где заканчивался глубокий, дерзкий вырез платья. Она надела украшения — те самые, фамильные, малфоевские, с бриллиантами и сапфирами, что Драко подарил ей на их первую годовщину, — и они легли на её тонкую шею и запястья, словно были созданы для неё. Чёрные, длинные ресницы, тщательно накрашенные тушью с эффектом объёма, касались густых, выразительных бровей, когда она моргала, глядя на себя в зеркало.

Гермиона замерла перед своим отражением и едва узнала женщину, что смотрела на неё из зеркальной глубины. Платье облегало фигуру, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Открытая спина была соблазнительной до неприличия — но хуже всего был верх. Тонкий атлас, обтягивающий грудь, не скрывал ничего. Соски, заострившиеся от прохладного воздуха спальни, проступали сквозь ткань так отчётливо, что, казалось, они просто звали — требовали, приказывали — прикоснуться к ним взглядом каждого, кто рискнул бы посмотреть на неё хоть на секунду дольше дозволенного. Это было чересчур. Даже для неё. Даже для вечеринки. И она, помедлив мгновение, достала из ящика специальный подклад — тонкие, телесного цвета накладки, — и аккуратно приладила их под платье, чтобы всё было прилично. Чтобы не давать никому повода. Чтобы не злить Драко — она знала, что он всё равно узнает, всё равно почувствует, всё равно будет в бешенстве, если увидит её такой. Но он не увидит. Он сегодня придёт поздно. А она успеет прийти раньше. Или, на худой конец, успеет переодеться.

В свою маленькую, элегантную сумочку — чёрный клатч, украшенный крошечными жемчужинами, — она сложила джинсы и простую блузку. Предварительно наложив на клатч чары расширения — Руквуд научил её этому фокусу ещё в Министерстве, — она аккуратно утрамбовала одежду внутрь, проверила, что заклинание держится, и щёлкнула застёжкой. Запасной план. На всякий случай. Она выскользнула из их квартиры, чувствуя себя шпионкой на вражеской территории.

Клуб встретил её грохотом музыки, морем огней и водоворотом чужих, незнакомых лиц. Эмма, сияющая, как начищенный галеон, тут же подхватила её под руку и потащила в центр зала, представляя направо и налево — это Лиза, это Сара, это Джессика, все они работают в одном журнале, все безумно рады познакомиться. Гермиона была в центре внимания — и, Мерлин свидетель, как же ей этого не хватало. Никто здесь не знал, что она грязнокровка. Никто не шептался за её спиной о том, что она выскочила замуж за Пожирателя смерти. Никто не смотрел на неё с подозрением, с завистью, со старыми, незажившими обидами. Она была просто Гермионой — красивой, умной, немного зажатой девушкой, которая наконец-то расслабилась и позволила себе быть счастливой.

Она танцевала. Боже, как она танцевала — отдаваясь музыке всем телом, чувствуя, как атлас платья скользит по бёдрам, как каблуки выбивают ритм по блестящему полу, как волосы разлетаются в такт движениям. Она пила коктейли — один за другим, сладкие, обманчиво безобидные, смешивая шампанское с чем-то ягодным, а потом ещё с чем-то, чем угощала её хохочущая Сара. Она отмахивалась от мужчин, что пытались приблизиться, — вежливо, но твёрдо, выставляя вперёд ладонь, когда кто-то пытался коснуться её талии. Она не была здесь для этого. Она была здесь для себя.

И всё же, перед тем как войти в клуб, она сняла кольцо.

Обручальное кольцо, которое Драко надел ей на палец в той крошечной маггловской мэрии, сжимая её руку так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Кольцо, которое было зачаровано — она знала это точно — на отслеживание, на защиту, на... она не была уверена, на что ещё. Она знала одно: если кто-то коснётся её — пусть даже случайно, пусть даже мимолётно, в танце, в толпе, — Драко узнает. Почувствует. Поймёт. И она сняла кольцо, аккуратно спрятав его в потайной кармашек клатча, убеждая себя, что это разумно, что это просто мера предосторожности, что она не делает ничего плохого.

В одиннадцать, тяжело дыша и чувствуя, как алкоголь приятно гудит в крови, она начала собираться домой. План был идеален. Но Эмма, заметив, что она надевает жакет, тут же повисла у неё на плече, умоляя остаться — ещё полчасика, Гермиона, ну пожалуйста, ну что ты как Золушка, вон Сара заказала ещё по одному. И она осталась. Ещё на полчасика. А потом ещё на полчасика. И кто-то всё подливал и подливал ей в стакан, и музыка становилась громче, а мир вокруг — всё более размытым и нереальным.

Всё. Дальше — провал.

Только обрывки. Музыка, бьющая по ушам. Где-то мелькает лицо Эммы — кажется, она что-то кричит. Кто-то подхватывает её под локоть, когда она спотыкается. А потом — холодный, отрезвляющий воздух улицы. И она, едва перебирая ногами на своих высоченных каблуках, шатаясь и хватаясь за стены, видит впереди фигуру. Высокую. Напряжённую. Стремительно выходящую из дверей клуба, расталкивая очередь. Драко. Его лицо она не помнила — только спину, обтянутую дорогим чёрным пальто, только то, как вздрагивали его плечи при каждом шаге, и как звенящий, ледяной гнев исходил от него, словно пар на морозе.

Гермиона открыла глаза и снова вернулась в реальность — в прохладную, залитую утренним светом спальню Малфой-мэнора, где пахло лавандой и надвигающейся катастрофой. Она посмотрела на Миппи, всё ещё стоящую у кровати с выражением щенячьей преданности на сморщенном личике. Эльфийка переминалась с ноги на ногу и теребила край наволочки, явно не решаясь что-то сказать.

— Миппи? — тихо позвала Гермиона.

Эльфийка вздрогнула, расправила плечи — насколько это вообще было возможно при её комплекции, — и произнесла официальным, почти торжественным тоном:

— Мистер Малфой и Нарцисса ждут вас на завтрак, мисс. В малой столовой. Они... они просили передать, чтобы вы спускались, как только будете готовы.

Гермиона медленно, очень медленно выдохнула, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Завтрак. С Драко. И с Нарциссой. После того, что случилось вчера. Она бросила последний, тоскливый взгляд на обручальное кольцо, всё ещё лежащее на тумбочке — немой укор, холодное свидетельство её преступления, — и заставила себя встать с постели. Что бы ни ждало её там, внизу, в малой столовой Малфой-мэнора, это будет заслуженно. Абсолютно заслуженно. И она это знала.

Гермиона резко вскочила с кровати, словно та внезапно превратилась в раскалённую сковороду. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все прочие звуки, а мысли — обрывочные, панические, острые — метались в голове, точно стая перепуганных птиц. Она босиком, путаясь в подоле шёлковой сорочки, бросилась в уборную — ту самую, мраморную, холодную, отделанную тёмным камнем и серебром, — и, не глядя на себя в огромное, в полный рост, зеркало, склонилась над раковиной.

Ледяная вода обожгла лицо, потекла по шее, по ключицам, затекла за ворот сорочки, но Гермиона почти не чувствовала холода. Её тело горело — то ли от остатков вчерашнего алкоголя, всё ещё блуждающего в крови, то ли от стыда, что разъедал её изнутри, словно кислота. Она зачерпывала воду пригоршнями, плескала в лицо, на шею, на плечи, надеясь, что это поможет ей проснуться, прийти в себя, смыть с себя липкий, отвратительный осадок вчерашнего вечера.

Она вышла из уборной, оставляя на мраморном полу мокрые следы, и, поёживаясь — то ли от холода, то ли от нервов, — подошла к шкафу. Огромному, резному, из того же тёмного, почти чёрного дерева, что и кровать. Гермиона потянула за бронзовую ручку, створки распахнулись с тихим, мелодичным скрипом, — и она застыла. Обомлела. Просто стояла, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как внутри всё обрывается и падает куда-то глубоко-глубоко вниз.

В шкафу не было ничего.

Совершенно ничего. Голые деревянные полки, пустые, сиротливые вешалки, слабый запах лаванды и старого кедра — и всё. Ни её мантий, которые она аккуратно развесила здесь накануне, ни её строгих министерских платьев, ни её маггловских джинсов и блузок, ни даже домашнего халата. Ни единой нитки. Только на огромной, ещё хранящей тепло её тела кровати, точно насмешливое напоминание, лежало аккуратно расправленное вчерашнее платье — чёрное, атласное, с открытой спиной и тонкими, ничего не скрывающими бретельками, — а рядом, на полу, выстроившись, как солдаты на параде, стояли те самые туфли. Чёрные, лакированные, на пятнадцатисантиметровом каблуке и платформе, с серебряными ремешками, поблёскивающими в утреннем свете.

Вот и первое наказание, — подумала Гермиона, и мысль эта была на удивление спокойной, почти философской. Хотя внутри у неё всё дрожало.

Она глубоко вздохнула — так глубоко, насколько позволяли сжавшиеся от напряжения лёгкие, — и начала натягивать платье. Атлас, ещё хранящий отголоски вчерашнего клуба — запах сигаретного дыма, духов Эммы, чего-то сладкого, алкогольного, — скользнул по телу, как змеиная кожа. Холодный. Чужой. Неприятный. Гермиона поправила бретельки, одёрнула подол и перевела взгляд на туфли.

Нет. Нет-нет-нет. Она не сможет. Явиться на завтрак — на семейный завтрак с Нарциссой и Драко — в этих орудиях пытки, которые и в клубе-то, под градусом, держались на ногах исключительно чудом, было выше её сил. Но заменить их было нечем. Абсолютно нечем. Её балетки, её удобные лоферы, её спасительные маггловские кроссовки — всё исчезло, растворилось, словно их никогда и не было. Идти босиком? По ледяному каменному полу Малфой-мэнора, где каждый коридор продувался сквозняками, а каждый поворот вёл в новую анфиладу неотапливаемых, мрачных залов? Это было немыслимо.

Она зажмурилась, на мгновение представив себе эту картину, — и, застонав сквозь зубы, покорилась неизбежному. Она вдела ноги в туфли, застегнула серебряные ремешки на щиколотках и встала. Каблуки тут же впились в ступни, заставляя её балансировать, словно цирковую артистку на канате. Она сделала первый шаг к двери — и холод каменного пола просочился даже сквозь толстую платформу, обжигая пальцы ног ледяным дыханием поместья. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, каждый шаг был маленьким испытанием — болью, унижением, напоминанием. Идти босиком по Малфой-мэнору было пыткой. В своём вечернем наряде, растрёпанная, с остатками вчерашнего макияжа под глазами, Гермиона сделала последний, глубокий, почти молитвенный выдох и, расправив плечи, пошла к завтраку.

Малая столовая встретила её тишиной — густой, вязкой, такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. За длинным, полированным столом из красного дерева, сервированным тончайшим фарфором и серебром, сидели двое.

Нарцисса — безупречная, как всегда, в домашней мантии нежно-голубого цвета, с идеально уложенными платиновыми волосами, — сидела по правую руку от сына. Её лицо, прекрасное и непроницаемое, было обращено к Драко, но взгляд — рассеянный, отсутствующий — говорил о том, что мысли её витают где-то далеко. Рядом с её тарелкой стояла крошечная, почти игрушечная чашечка с чёрным кофе, к которому она, казалось, не притронулась.

Драко сидел во главе стола, отгородившись от мира огромной, хрустящей газетой «Ежедневный пророк». Его длинные, аристократические пальцы — те самые пальцы, что так нежно касались её кожи всего несколько дней назад, — сжимали края газетных листов с почти агрессивной сосредоточенностью. Он не посмотрел на неё. Даже не шевельнулся. Даже не дрогнул мускул на его лице — она знала это, хотя видела лишь его руки и край газеты. Он был в чёрных, безупречно отглаженных брюках, в начищенных до зеркального блеска ботинках, а его дорогая чёрная рубашка — та самая, что стоила больше, чем иной волшебник зарабатывал за месяц, — была немного расстёгнута у ворота, обнажая бледную шею и тени под ключицами, а рукава закатаны по локоть, открывая сильные предплечья.

Гермиона начала спускаться по лестнице — и каждое её движение сопровождалось оглушительным, как ей казалось, цоканьем каблуков по мраморным ступеням. Цок. Цок. Цок. Звук разлетался по безмолвному холлу, отражался от высоких сводов, умножался эхом и бил по ушам, точно барабанная дробь, возвещающая о прибытии осуждённой на эшафот.

Нарцисса подняла взгляд — и её безупречно очерченные брови поползли вверх. Она окинула взглядом фигуру невестки — снизу вверх, от туфель к волосам, — и на её губах заиграла странная, почти сочувственная улыбка.

— Ой, дорогая, — произнесла она своим мелодичным, хорошо поставленным голосом, в котором, однако, слышались нотки искреннего изумления, — я, кажется, видела в маггловском журнале такую одежду. Но там было написано, что это для сна. Пеньюар, если я правильно запомнила слово. А твои туфли... — она на мгновение запнулась, разглядывая чудовищные каблуки, и вдруг коротко, мелодично рассмеялась, — Боже, Гермиона, как ты ходишь на этом? Это что, новое изобретение для пытки женщин? Уверена, в Средневековье такое оценили бы по достоинству.

— Нет, мама, — раздался из-за газеты ледяной, как арктический ветер, голос Драко. Он не опустил газету. Даже не шевельнулся. Только пальцы, сжимающие листы, побелели на костяшках. — Это не одежда для сна. Это вполне полный наряд Гермионы на её вчерашнюю вечеринку. На ту самую «встречу с подругами», о которой она мне так любезно сообщила.

— Вечеринку? — переспросила Нарцисса, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с лёгким недоумением. Она перевела взгляд с сына на Гермиону и обратно.

— Да, мама, — всё тем же тоном, от которого у Гермионы кровь стыла в жилах, продолжил Драко, — это как бал. Только без мантий, без chaperon, без правил приличия. С коктейлями и... дружками.

— О, — только и смогла произнести Нарцисса. Её рот приоткрылся, но больше она не сказала ни слова. Она просто смотрела на Гермиону — на её неестественно бледное лицо, на её дрожащие руки, на её худые ноги, которые тащили эти чудовищные каблуки, словно кандалы. В голубых глазах Нарциссы читалось странное выражение — смесь жалости, удивления и какого-то древнего, женского понимания.

Гермиона, чувствуя, как горят щёки, а ноги подкашиваются, просеменила — прохромала — к столу и опустилась на стул напротив Нарциссы. Она не поднимала глаз. Не могла. Ей казалось, что стоит ей встретиться взглядом с Драко, — и она рассыплется в прах, исчезнет, провалится сквозь каменный пол этого проклятого поместья. Она уставилась на свою пустую тарелку, на безупречный фарфор с гербом Малфоев, на серебряные приборы, разложенные в строгом, аристократическом порядке, и мечтала только о том, чтобы всё это поскорее закончилось.

Возникло молчание. Оно было не просто тишиной — оно было чем-то большим. Оно разъедало воздух, словно кислота, делая каждый вдох мучительным, каждую секунду — вечностью. Слышно было только, как потрескивает камин, как тикают старинные напольные часы где-то в холле, да как перелистывает страницы Драко — медленно, методично, с убийственным спокойствием.

И тогда Гермиона, собрав остатки мужества, хриплым, срывающимся голосом произнесла — нет, скорее выдохнула — нечто, отдалённо напоминающее извинение.

— Прошу прощения, что заставила вас ждать... и что я в таком виде... — слова царапали горло, точно битое стекло. — Я не хотела... я...

— Очень странно, — перебил её Драко, и его голос, холодный, как лезвие клинка, рассёк воздух, заставив её вздрогнуть, — что в обществе своих новых подруг и их дружков ты ни на секунду не задумалась о своём наряде. Там он тебя, по-видимому, вполне устраивал. Там ты не извинялась.

Гермиона застыла, пригвождённая к стулу этими словами. Нарцисса, почувствовав, что атмосфера накалилась до предела, поспешила вмешаться.

— Прекрати, Драко, — произнесла она мягко, но с твёрдостью, свойственной женщинам её положения. — Ты несправедлив. Если бы мне было двадцать пять и у меня были такие длинные, красивые ноги... — она сделала многозначительную паузу и улыбнулась — той самой заговорщической, почти девчачьей улыбкой, которую Гермиона никогда прежде не видела на её лице, — возможно, я тоже...

Договорить она не успела.

Драко опустил газету.

Медленно, почти театрально, он сложил листы, положил их рядом с тарелкой и поднял глаза. Его взгляд — ледяной, серый, как грозовое небо над Северным морем, — встретился с глазами матери. Ни один мускул не дрогнул на его лице — красивом, аристократичном, сейчас похожем на маску, вырезанную из мрамора. Нарцисса осеклась на полуслове, и улыбка её увяла.

— Спасибо за компанию, мама, — произнёс Драко ровным, бесцветным голосом, в котором, однако, звенел металл. — Твой кофе, должно быть, уже остыл.

Он встал из-за стола — плавно, грациозно, как всегда, — склонился к матери, взял её тонкую, унизанную кольцами руку и церемонно, почти благоговейно поцеловал. Затем выпрямился, одёрнул манжеты рубашки и пошёл к выходу. Он прошёл мимо Гермионы — так близко, что она почувствовала запах его одеколона, сандалового дерева и чего-то терпкого, мужского, — но не удостоил её даже мимолётным взглядом. Даже поворотом головы. Словно её не существовало. Словно она была пустым местом, предметом мебели, тенью на стене. Его шаги — размеренные, чеканные, — стихли на лестнице, ведущей в спальню, и только тогда Гермиона позволила себе выдохнуть.

Тишина, воцарившаяся после его ухода, была иной. Не напряжённой, но какой-то... надтреснутой. Как если бы воздух в столовой был стеклянным, и по нему только что прошла трещина.

Нарцисса медленно, задумчиво помешала ложечкой в своей чашке и подняла глаза на Гермиону. В её взгляде больше не было ни любопытства, ни иронии — только глубокая, всепонимающая печаль.

— Гермиона, — тихо, почти интимно начала она, и от звука собственного имени, произнесённого так мягко, у Гермионы защипало в глазах, — у вас всё хорошо? Я не спрашиваю про вчера. Я спрашиваю про... последние полгода. Что у вас происходит? — Она помолчала, подбирая слова, и её тонкие пальцы нервно поглаживали край скатерти. — За ваши пять лет брака многое произошло. Слишком многое. На вашу долю выпало столько испытаний — сплетни, упрёки, косые взгляды... Всё это общество, которое никак не может простить ему его прошлое, а тебе — твоё происхождение. Это утомляет. Это изматывает. Вы просто устали, дорогая. Вы оба.

Гермиона слушала, не поднимая глаз, и чувствовала, как что-то внутри неё — туго натянутая струна, которую она держала последние месяцы, — начинает ослабевать.

— Я читала в маггловских журналах, — продолжала Нарцисса, и в её голосе появились почти извиняющиеся нотки, — что есть такие целители... Психологи, кажется, их называют. Они лечат не тело, а душу. Разговаривают. Помогают разобраться в себе. Может быть, вам стоит сходить к нему? Вдвоём?

Гермиона резко вскинула голову и посмотрела на свекровь так, словно та только что предложила ей призвать Тёмного Лорда обратно из небытия. В её карих глазах читалось искреннее, почти комическое изумление.

— Вы... — она даже задохнулась на мгновение, подбирая слова, — вы предлагаете сводить Драко к психологу? К маггловскому психологу? — Она истерически, коротко рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Это очень смешно, Нарцисса. Правда, очень. Учитывая, что из этих пяти лет брака четыре вы в каждом письме — в каждом! — писали Драко, чтобы он одумался, бросил эту грязнокровку и немедленно вернулся в поместье. Вы помните? Я помню. Я читала эти письма. Он оставлял их на столе.

Нарцисса побледнела. Но не отвела глаз. Она смотрела прямо на Гермиону, и в её взгляде была такая глубокая, такая незамутнённая честность, какой Гермиона никогда прежде не видела.

— Да, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Я была против. Я не отрицаю. Я писала ему эти письма. Я умоляла его одуматься. — Она запнулась, и её голос дрогнул, но она продолжила: — Но я была против не тебя, дорогая. Никогда — против тебя. Понимаешь? Против... законов. Против устоев чистокровных семей. Понимаешь, в нашем мире, если пойти против этих законов, они бьют тебя по лицу. Больно. Наотмашь. И я боялась только этого. Не за себя. За него. За вас.

Нарцисса замолчала, и тишина, наступившая после её слов, была тяжёлой, как могильная плита. Гермиона смотрела на неё — и видела не высокомерную аристократку, не бывшую миссис Блэк, не жену Люциуса Малфоя, а просто женщину. Уставшую, много пережившую, пытающуюся защитить то немногое, что у неё осталось.

— И что же изменилось в ваших устоях за этот год? — спросила Гермиона хрипло.

Нарцисса медленно покачала головой. Её губы тронула грустная, едва заметная улыбка.

— В моих — ничего, Гермиона. Ничего не изменилось. Я всё та же Нарцисса Малфой, урождённая Блэк. Я всё так же верю в чистоту крови, в традиции, в фамильную гордость. Но есть то, что выше даже чистокровных законов. Выше традиций. Выше гордости. — Она подняла глаза на Гермиону, и в них блеснули слёзы — непролитые, удерживаемые колоссальным усилием воли. — Это моя любовь к сыну. И к его... выбору. Я сама жила в рамках этих тёмных сил — ты даже не представляешь, каково это. В постоянном страхе. В постоянной боли. В ожидании удара. Я не хочу, чтобы мой единственный сын, который из-за нас, из-за меня, из-за отца потерял своё детство, потерял ещё и молодость. Из-за каких-то там... чистокровных убеждений. Это того не стоит, Гермиона. Он того не стоит.

Она встала — так же величественно, как всегда, но в её движениях появилось что-то новое. Какая-то надломленная, усталая грация. Подойдя к Гермионе, она на мгновение замерла, а затем опустила ладонь на её спину — между лопатками, там, где заканчивался вырез платья и начиналась голая, всё ещё холодная кожа. Её рука была тёплой. Удивительно тёплой для этой женщины, всегда казавшейся Гермионе ледяной статуей. Она погладила невестку по спине — один раз, медленно, почти материнским жестом, — и, не сказав больше ни слова, удалилась. Её шаги, мягкие и бесшумные, стихли в глубине коридора.

Гермиона осталась одна.

Она посидела ещё несколько секунд, глядя в пустоту, чувствуя, как слова Нарциссы всё ещё звучат у неё в ушах, а тепло её ладони всё ещё ощущается на коже. А потом резко вскочила — так резко, что стул покачнулся и едва не упал, — и бросилась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, путаясь в подоле проклятого платья. Она должна успеть. Должна поймать его. Должна объяснить. Должна попросить прощения — по-настоящему, искренне, глядя в эти серые, ледяные глаза, которые она так любила и которые сейчас смотрели сквозь неё, словно она была пустотой.

Она ворвалась в спальню, тяжело дыша, прижимая ладонь к вздымающейся груди, — и замерла. Спальня была пуста. Та самая огромная, резная, королевская кровать, на которой она проснулась час назад, была заправлена — идеально, безупречно, ни складочки, ни вмятины. Никаких следов его присутствия. Только на покрывале, словно в насмешку над её вчерашним бунтом, лежала её мантия. Аккуратно сложенная, отглаженная, с министерским значком, приколотым к воротнику. Молчаливое послание. Наказание окончено. Приговор приведён в исполнение.

Гермиона медленно, онемевшими пальцами стащила с себя атласное платье — оно упало на пол бесформенной чёрной лужей, — и надела мантию. Знакомая, уютная, простая ткань обняла плечи, и на мгновение ей стало легче. Она подошла к тумбочке и взяла кольцо. То самое. Обручальное. Тяжёлое, холодное, сверкающее бриллиантами и сапфирами. Она надела его на палец — медленно, почти торжественно, — и почувствовала, как тёплая волна знакомой магии пробежала по руке, обнимая, защищая, напоминая. Она здесь. Она его жена. Что бы ни случилось вчера, она — его жена. И она должна всё исправить.

Всё ещё чувствуя, как стыд жжёт щёки, а сердце колотится где-то у горла, она глубоко вздохнула, сосредоточилась — и, не оглядываясь, с тихим хлопком аппарировала в Министерство магии. Туда, где, как она надеялась, её всё ещё ждали. Или, по крайней мере, готовы были выслушать.

Она шла по Министерству магии так же, как делала это последние пять лет, — быстро, чеканя шаг, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой. Каблуки её строгих, закрытых туфель выбивали по мраморным плитам Атриума знакомую, сухую дробь, а полы мантии цвета тёмного индиго развевались за спиной, точно флаг, который она несла с молчаливым, упрямым достоинством. Всё было как обычно. Всё было так же, как и вчера, и неделю назад, и месяц. И всё же что-то неуловимо изменилось — не в окружающем мире, а в ней самой. Словно внутри неё поселилась крошечная, но острая заноза, которая при каждом шаге, при каждом вдохе напоминала о себе тупой, ноющей болью.

Взгляды. Осуждающие, любопытные, завистливые — они преследовали её повсюду. Она давно привыкла к ним, научилась не замечать, отгораживаться невидимой стеной, но сегодня каждый косой взгляд, каждый шёпот за спиной, каждая недомолвка били по оголённым нервам. Сотрудники Министерства — кто-то вполоборота, кто-то из-за приоткрытой двери кабинета — провожали её глазами, и в этих глазах читался вечный, неизменный вопрос. Кто-то до сих пор не мог понять, как можно было бросить его — человека-героя, Рональда Уизли, друга детства, боевого товарища, — и предпочесть ему бывшего Пожирателя смерти. Правда, этот вариант за последние пять лет изрядно поистрепался: Малфои вложили колоссальные средства в благотворительные проекты для магглов, отстроили несколько больниц, финансировали исследовательские лаборатории и, надо признать, знатно обелили свою репутацию. Но осадок остался. Он всегда остаётся, когда речь идёт о старых ранах и ещё более старых предрассудках.

Кто-то, напротив, не мог взять в толк, как такой чистокровный, такой аристократичный волшебник, как Драко Малфой — наследник одного из древнейших родов Британии, потомок Блэков по материнской линии, — мог взять и жениться на магглорождённой. На грязнокровке. На той самой Гермионе Грейнджер, которую его отец когда-то предлагал скормить оборотню. Это не укладывалось в их головах, это противоречило всем законам, по которым жило старое магическое общество, и оттого вызывало либо глухое, непримиримое раздражение, либо растерянное недоумение.

А ещё была особая категория — девушки. Молодые, амбициозные волшебницы из хороших семей, что работали в Министерстве секретаршами, младшими аналитиками, помощницами глав отделов. Они ненавидели Гермиону с особой, какой-то личной, почти интимной яростью. Потому что стать мисс Малфой было их мечтой. Их недостижимой, взлелеянной в грёзах фантазией, которую эта выскочка-грязнокровка воплотила в реальность, даже не прилагая, как им казалось, особых усилий. Они смотрели на её обручальное кольцо с голодной, змеиной завистью и улыбались ей в лицо ледяными, фальшивыми улыбками, за которыми кипела желчь.

Гермиона давно поняла: все устои, все старые порядки, все родовые предрассудки благополучно пережили Битву за Хогвартс. Они не рухнули вместе с Волан-де-Мортом. Они просто ушли в подполье, затаились, стали тише, но не исчезли. Всё так же существовали те, кто верил в чистоту крови, — просто теперь они не кричали об этом на каждом углу, а цедили свои убеждения сквозь зубы в узком кругу, за закрытыми дверями. Всё так же были те, кто требовал, чтобы все Пожиратели смерти до единого гнили в Азкабане, — и то, что Драко Малфой избежал этой участи, вызывало у них приступы бессильной ярости. Но теперь об этом молчали. Просто молчали. И от этого молчания было порой страшнее, чем от открытых угроз.

Сама Гермиона занимала пост главы отдела по магглорождённым волшебникам — должность, которую она приняла три года назад с горящими глазами и твёрдым намерением изменить мир. И она меняла. По крайней мере, пыталась. Её отдел был одним из самых богатых, самых оснащённых, самых влиятельных во всём Министерстве — и это тоже было причиной для ненависти. Потому что спонсировал его её муж. Драко Малфой вкладывал в её работу такие суммы, что у иных глав отделов сводило челюсти от возмущения и зависти. Ей шептали в спину: «Конечно, с таким-то кошельком...», «Купила себе должность...», «Малфой просто отмывает деньги...». Она слышала это. Она всегда это слышала. И давно перестала обращать внимание. Почти.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня она не могла думать ни о работе, ни о проектах, ни о косых взглядах. Она не видела Драко весь день — он не зашёл к ней в отдел, не прислал записку с совой, не появился в коридоре, когда она выходила на обед. Он словно исчез, растворился в лабиринтах Министерства, и это молчание было красноречивее любых слов. Оно висело над ней дамокловым мечом, оно звенело в ушах, оно не давало сосредоточиться ни на одном документе. К концу рабочего дня, измотанная морально до последней степени, она собрала бумаги, накинула мантию и с тихим хлопком трансгрессировала домой.

Их лондонская квартира встретила её тишиной — той самой, особенной, напряжённой, какая бывает только в домах, где живут двое людей, которые только что поссорились. Ни музыки, ни шороха страниц, ни привычного приветственного оклика. Только приглушённый свет в гостиной и одинокая фигура за обеденным столом.

Драко сидел и ел холодный ужин.

Гермиона на мгновение замерла в дверях, глядя на эту картину, и что-то в груди у неё болезненно сжалось. Перед ним стояла тарелка с остатками чего-то, что ещё вчера было, вероятно, вполне приличным рагу, а сейчас покрылось тонкой плёнкой застывшего жира. Он даже не разогрел его — то ли не смог, то ли не захотел. С микроволновкой, этой маггловской диковиной, которую Гермиона купила пару лет назад, у него до сих пор были сложные, почти враждебные отношения. Драко Малфой, способный в одиночку разобрать и собрать сложнейший магический артефакт, пасовал перед кнопками «разморозка» и «подогрев». А достать палочку, чтобы просто взмахнуть ею и подогреть ужин заклинанием, ему было лень. Или он был слишком зол. Или слишком расстроен. Или всё вместе.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, всё в той же чёрной рубашке, что и утром, — только теперь она была измята, а рукава закатаны ещё выше. Его волосы, обычно безупречно уложенные, падали на лоб небрежной, растрёпанной прядью. Он смотрел в тарелку отсутствующим, невидящим взглядом и медленно, механически двигал вилкой.

Гермиона тихо, почти бесшумно сняла мантию, повесила её на спинку стула и, неслышно ступая босыми ногами по прохладному паркету, подошла к нему. Остановилась за его плечом. Помедлила. А потом, чувствуя, как голос предательски дрожит, произнесла:

— Просто прости меня, Драко. Пожалуйста.

Он не обернулся. Только вилка в его пальцах замерла на полпути.

— Что с нами происходит? — продолжила она, и голос её зазвучал громче, отчаяннее, срываясь на хрип. — Мы словно теряем друг друга... Словно отдаляемся, и я не знаю, как это остановить. Я не знаю, что мне делать. Я...

— Я не знаю, что ты теряешь, Грейнджер, — перебил он её холодно, и от того, что он назвал её девичьей фамилией — этим старым, школьным, почти забытым именем, — у неё внутри что-то оборвалось. Он наконец поднял голову и посмотрел на неё. Его серые глаза, обычно такие живые, такие выразительные, сейчас были похожи на два куска льда. — Но снять кольцо, — произнёс он медленно, чеканя каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба, — это было самое большое твоё предательство. За всё время. За все пять лет.

Внутри у Гермионы что-то вспыхнуло — обида, смешанная с гневом, старая, привычная, гриффиндорская гордость, которая не позволяла ей сдаваться без боя.

— Если бы ты доверял мне, — сказала она, и голос её зазвенел, — ты бы не ставил на кольцо столько чар! Зачем? Зачем ты это сделал? Чтобы следить за каждым моим шагом? Чтобы знать, кто ко мне прикасается? Это не доверие, Драко. Это контроль.

Он резко встал. Стул с грохотом отъехал назад, ударившись о край стола. Его глаза вспыхнули — нет, не ледяным холодом, а настоящим, яростным, долго сдерживаемым огнём.

— Я виноват?! — выдохнул он, и голос его сорвался почти на крик. — Я виноват в том, что проснулся в два часа ночи в пустой постели, а тебя нет?! В том, что проверил кольцо, а оно не подаёт никаких признаков жизни — нигде, Грейнджер, нигде, ты понимаешь?! Что я должен был думать? Что ты лежишь где-то в канаве? Что тебя похитили? Убили?! — Он замолчал, тяжело дыша, и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него это выражение ярости и боли. — Если бы не случайно оставленное на столе приглашение, — продолжил он уже тише, но от этого не менее страшно, — я бы даже не знал, где тебя искать. Вообще. Совсем.

Он отвернулся и отошёл к камину, глядя на пляшущие языки пламени. Гермиона видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в каминную полку.

— Скажи спасибо, — произнёс он глухо, не оборачиваясь, — что я не убил там парочку человек. Просто... попробуй хоть раз. Хоть раз в жизни. Загляни в мысли этих своих дружков. Этих магглов, что крутились вокруг тебя. Ты даже не представляешь, о чём они думали, глядя на тебя в этом платье. Ты даже не представляешь, чего они хотели. А я — представляю. Я видел это. Я чувствовал это.

Он выпрямился, оттолкнулся от каминной полки и, не оборачиваясь, не глядя на неё, направился к двери. Его голос, когда он заговорил снова, был усталым. Смертельно, беспросветно усталым.

— Возможно, я лучше проведу эту ночь в поместье.

Гермиона стояла посреди гостиной — босая, в мятой после рабочего дня мантии, с кольцом на пальце и слёзами, подступающими к горлу, — и смотрела, как он уходит. Дверь закрылась за ним с тихим, почти деликатным щелчком, и этот звук прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Как точка. Как приговор.

Она осталась одна. Среди недосказанных слов, холодного ужина на столе и звенящей, разъедающей душу тишины.

Следующую неделю Драко ночевал дома. Это было маленькой, почти незаметной победой — настолько крошечной, что Гермиона даже не осмеливалась радоваться ей в полную силу, боясь спугнуть удачу. Он не ушёл в поместье в ту ночь, хотя его пальцы уже сжимали каминную полку, а плечи были напряжены так, словно он готовился аппарировать прямо сейчас, немедленно, не дожидаясь ни слов, ни объяснений. Но он остался. Просто остался — и это само по себе было больше, чем она заслуживала.

Они разговаривали. Это тоже было своего рода прогрессом — хрупким, осторожным, точно первые шаги по тонкому весеннему льду. Но разговоры эти были странными, пустыми, какими-то неестественно правильными. О бытовых мелочах: не забыла ли она оплатить счета за квартиру, что сегодня на ужин, как прошёл её день в отделе. О работе: он спрашивал её мнение по какому-то проекту, она интересовалась его делами в попечительском совете больницы Святого Мунго, куда он входил последние два года. Слова скользили по поверхности, как плоские камешки, пущенные по воде, — не проникая вглубь, не задевая главного, не касаясь той зияющей, кровоточащей трещины, что пролегла между ними. Они говорили обо всём — и ни о чём.

Вечерами Драко садился на диван — тот самый, большой, обитый тёмно-серым бархатом, который они выбирали вместе три года назад, смеясь над нелепыми образцами в мебельном каталоге, — и раскрывал книгу. Какую-то толстую, в кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке. Он сидел в пол-оборота к ней, и это «в пол-оборота» ранило её больше, чем она готова была признать. Его профиль — острый, точеный, подсвеченный мягким светом торшера, — был бесстрастен и холоден, словно вырезанный из мрамора. Он читал, перелистывал страницы, иногда хмурился, иногда едва заметно двигал бровями, но на неё не смотрел. Ни разу. Ни одного взгляда, брошенного в её сторону. Ни одного случайного, мимолётного касания, когда он переворачивал страницу.

А Гермиона сидела рядом. Каждый вечер, неизменно, словно по расписанию, она опускалась на другой конец дивана, поджимала под себя ноги, обнимала колени руками и ждала. Просто ждала. Когда он перестанет дуться. Когда он наконец посмотрит на неё — по-настоящему, не сквозь, не мимо, не в пространство, а прямо в глаза. Когда он скажет что-то, что разрушит эту ледяную стену между ними. Когда всё снова станет так, как было раньше — до этой проклятой вечеринки, до проклятого платья, до проклятого кольца, снятого с пальца.

Ближе к концу недели, в пятницу вечером, когда за окнами лондонской квартиры сгустились осенние сумерки, а дождь уныло барабанил по стеклу, случилось то, что заставило её сердце пропустить удар. Они сидели на диване, как обычно, — он со своей книгой, она с каким-то министерским отчётом, который безуспешно пыталась читать последние полчаса. И вдруг — без предупреждения, без единого слова — Драко медленно, почти нерешительно, совсем не похоже на самого себя, опустил голову и лёг на её колени.

Гермиона застыла. Её дыхание перехватило, а пальцы, державшие пергамент, побелели. Он лежал на её коленях — тяжёлый, тёплый, реальный, — и продолжал читать книгу так, словно ничего не случилось. Словно это было обычным делом — прийти и лечь на колени к женщине, которую он всю неделю наказывал ледяным молчанием. Словно это было в порядке вещей — вот так, без слов, без объяснений, без просьб о прощении, просто устроиться на ней, как устраиваются на подушке.

Она вздрогнула — всем телом, каждой клеточкой, — и несколько долгих, мучительных секунд не знала, что ей делать. Боялась пошевелиться. Боялась дышать. А потом её пальцы — самые кончики, дрожащие и неуверенные, — сами собой потянулись к нему. Она осторожно, почти благоговейно коснулась его плеча. Провела по ткани рубашки — дорогой, прохладной, чуть смятой. Кончиками пальцев ощутила тепло его тела под тканью, твёрдость мышц, знакомый, родной изгиб плеча. Затем, осмелев, поднялась выше — к шее, к линии подбородка, к скуле.

На секунду — всего на одну короткую, отрезвляющую секунду — в её голове мелькнула предательская мысль: «А можно ли мне это?» Она замерла, и пальцы её остановились на полпути, зависнув в воздухе. Но внутренний голос — тот самый, что всегда был её самым строгим критиком и самым верным советчиком, — рявкнул в ответ с такой неожиданной силой, что она едва не рассмеялась: «Ты идиотка, Гермиона. Конечно, можно. Это твой муж».

Твой муж. Эти слова всё ещё звучали в её голове чем-то чужим, непривычным, не до конца освоенным. Она поймала себя на мысли — горькой, отрезвляющей, — что мысленно вернулась в школьные годы. В те времена, когда сама идея прикосновения к Драко Малфою была невозможной. Немыслимой. Абсурдной. Тогда, в Хогвартсе, они существовали в параллельных вселенных — грязнокровка-всезнайка и чистокровный принц-насмешник, — и любое пересечение этих вселенных заканчивалось катастрофой. Спустя семь лет после войны, спустя пять лет их маггловского брака, спустя бесчисленные ночи, когда они засыпали в одной постели, она всё ещё иногда чувствовала себя так, будто недостойна даже касаться его. Не потому, что он давал ей повод так думать, — никогда, ни разу. А потому, что так думали многие вокруг. Весь этот мир, всё это магическое общество, все эти перешёптывания за спиной и косые взгляды в Министерстве. Они вложили в неё этот яд — медленно, капля за каплей, — и он до сих пор иногда отравлял ей кровь.

Но не он. Он никогда.

Она гладила его — медленно, осторожно, невесомо, — и смотрела на его лицо. На нём не было никаких изменений. Ни тени улыбки, ни намёка на расслабление, ни единого дрогнувшего мускула. Только глаза, всё так же прикованные к страницам книги, и ровное, спокойное дыхание. Но тело его — она чувствовала это кончиками пальцев, каждой клеточкой своей кожи — становилось менее напряжённым. Жёсткие мышцы плеч постепенно смягчались, растворялись под её прикосновениями, уступая место чему-то более мягкому, более податливому. Он не говорил ни слова. Не смотрел на неё. Но он принимал её ласку — и это было его ответом. Его немым, осторожным ответом.

Гермиона продолжала гладить его — по плечам, по шее, по линии челюсти, едва касаясь, — и вдруг поймала себя на мысли, которая заставила её замереть. Когда они стали отдаляться? В какой именно момент, в какой день, в какой час эта трещина начала разрастаться, превращаясь из крошечной, едва заметной царапины в зияющую пропасть? Она скользнула взглядом по дивану — по его тёмно-серому бархату, по подушкам, сбитым в углу, по пледу, небрежно свешивающемуся с подлокотника, — и её накрыло волной воспоминаний. Ярких, жарких, почти обжигающих. Все ночи — и не только ночи, — проведённые на этом диване. Их страсть, их неутолимый голод друг по другу, их бесконечные часы, когда они не могли оторваться друг от друга. Она вспомнила, как лежала на этом самом месте, запрокинув голову и впиваясь пальцами в подлокотник, и шептала — просила, умоляла — Мерлина, чтобы она не сгорела заживо от их страсти. Чтобы её сердце выдержало. Чтобы тело не предало её, не рассыпалось в прах от этой невозможной, нечеловеческой близости. А сегодня она думала совсем о другом. О том, как бы снова вернуть эту страсть. Как бы снова стать для него той женщиной — желанной, необходимой, единственной. Как бы снова увидеть в его глазах не холодную вежливость, а тот самый огонь, от которого у неё подкашивались колени.

Она понимала, что виноваты оба. Это не было односторонней виной — только её или только его. Они оба строили эту стену. Оба не говорили того, что нужно было сказать. Оба прятались за работой, за бытом, за привычкой, за этим вежливым, бесполым сосуществованием под одной крышей. Она понимала это разумом, но сердце — сердце кричало о другом. При мысли, что она может потерять его ещё дальше, ещё безнадёжнее, чем сейчас, ей становилось плохо. Физически, тошнотворно, до дрожи в коленях и холодного пота на ладонях.

— Драко, — тихонько, почти шёпотом, произнесла она, и голос её дрогнул, нарушая тишину гостиной.

Он не поднял головы, но пальцы его, державшие книгу, чуть заметно напряглись.

— Драко, я подумала... — она запнулась, набираясь смелости, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — может, нам сходить к психологу? К маггловскому?

Он оторвал глаза от книги. Медленно, очень медленно, словно не веря своим ушам, повернул голову и посмотрел на неё. Его бровь — та самая, надменная, малфоевская — поползла вверх.

— Гермиона, — произнёс он тоном, в котором смешались скепсис, изумление и тень насмешки, — ты сейчас шутишь? Ты точно хочешь идти к этому... психологу? И, что ещё более забавно, тащить туда меня? Меня, Драко Люциуса Малфоя, к маггловскому мозгоправу?

— Нам нужно разобраться в наших обидах, — сказала она тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза и не отводя взгляда. — Мы не можем продолжать так, как сейчас. Мы не можем делать вид, что ничего не происходит. Мы...

— У меня нет обид на тебя, — перебил он, и голос его снова стал ровным, холодным, почти безразличным. — Я прошу только о двух вещах: не снимать кольцо и не врать мне. Разве это так много?

— Да, не много. — ответила она, и в её голосе прозвенела боль. — Но мы ругаемся не только из-за кольца. И ты это знаешь. Есть что-то ещё. Есть что-то глубже. То, о чём мы молчим.

Она замолчала, и тишина между ними повисла густая, почти осязаемая. Драко смотрел на неё — долго, пристально, изучающе, — и в его серых глазах происходила какая-то сложная, невидимая работа. Наконец он вздохнул — тяжело, обречённо — и отвёл взгляд.

— Я прошу тебя, — прошептала она.

— Я подумаю, Гермиона, — ответил он после долгой паузы, и голос его прозвучал глухо, неохотно, словно каждое слово приходилось вытягивать клещами. — Но если я и приду, то только ради тебя. Не ради этого твоего психолога. Не ради решения проблем. А ради тебя. Имей это в виду.

Гермиона тихонько улыбнулась — впервые за эту долгую, мучительную неделю, — и почувствовала, как слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец подступают к глазам. Тёплые. Благодарные. Осторожно-счастливые.

— Спасибо, — выдохнула она.

Драко перевёл на неё взгляд, и в его глазах, всё ещё холодных, всё ещё настороженных, мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее прежнюю нежность.

— Я ещё не ответил согласием, Гермиона, — произнёс он сухо, но уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти неразличимой усмешке.

И от этой усмешки — от этого крошечного, микроскопического намёка на прежнего Драко, — у неё внутри разлилось тепло. Робкое, неуверенное, но живое. Как первый луч солнца после долгой, беспросветной зимы.

Драко прибыл в поместье Малфоев поздним вечером, когда последние отблески заката уже догорали за высокими, стрельчатыми окнами, а длинные коридоры родового гнезда тонули в густом, бархатном полумраке. Он не стал задерживаться ни в холле, ни в гостиной, ни даже в столовой, где Миппи, всплеснув руками, пыталась предложить ему ужин. Он лишь коротко мотнул головой и быстрым, решительным шагом направился прямиком в библиотеку — туда, где воздух был пропитан запахом старых книг, воска и вековой пыли, которую даже самая тщательная магическая уборка не могла изгнать до конца.

Библиотека Малфой-мэнора была огромна. Высокие, до самого потолка, стеллажи из тёмного, почти чёрного дуба громоздились вдоль стен, уходя в бесконечность анфилад. Тысячи томов в кожаных переплётах с золотым тиснением, свитки пергамента, пожелтевшие от времени, фамильные гобелены с генеалогическими древами, что ветвились, точно корни древнего, больного дерева. Здесь хранилась память рода — вся, без изъятий, без купюр. И слава, и позор. И триумфы, и преступления. И великие победы, и постыдные тайны, которые поколения Малфоев предпочли бы забыть, но не могли.

Драко зажёг магические светильники — они вспыхнули мягким, золотистым светом, разгоняя тени по углам, — и принялся за работу. Он читал до глубокой ночи, перелистывая сотни страниц родословных книг, исписанных мелким, витиеватым почерком его предков. Он вчитывался в старые записи, в примечания на полях, сделанные дрожащей рукой какого-нибудь прапрадеда, в фамильные хроники, что веками пополнялись новыми датами, именами, браками, рождениями — и смертями.

И чем больше он читал, тем мрачнее становилось его лицо.

«Пакт Крови» — так называлось это проклятие в старых текстах. Оно было наложено на род Малфоев в незапамятные времена — никто из хронистов не мог точно указать ни даты, ни имени того, кто его сотворил. Одни говорили, что это была месть отвергнутой ведьмы. Другие — что сам основатель рода заключил сделку с тёмными силами, пообещав чистоту крови в обмен на могущество. Третьи — что это вовсе не проклятие, а благословение, призванное защитить род от «скверны». Но все записи сходились в одном: любой Малфой, который вступит в магический брак с магглорождённым волшебником или — Мерлин упаси — с магглом, навлечёт на себя и на весь свой род страшные последствия.

Последствия описывались по-разному — и от этого разнообразия кровь стыла в жилах. Кто-то терял магию: в одних записях говорилось о волшебниках, что просыпались наутро после запретной церемонии и обнаруживали, что их палочки мертвы, а из пальцев не вылетает даже простейшая искра. Кто-то терял рассудок: хроники упоминали Малфоев, что сходили с ума — не сразу, не вдруг, а медленно, мучительно, год за годом погружаясь в пучину безумия, пока не превращались в бледные, бормочущие тени, запертые в дальних комнатах поместья.

Драко наткнулся на целый раздел, посвящённый изгнанникам. Те Малфои, что осмеливались связать свою жизнь с «грязнокровками» — именно это слово, выведенное выцветшими чернилами, резало глаз со страниц, — вычёркивались из рода. Их имена выжигались с гобеленов, их портреты снимались со стен, их наследства конфисковывались. Они становились никем. Пустым местом. Людьми без прошлого и без будущего.

Но самое страшное — то, от чего у Драко похолодели пальцы и перехватило дыхание, — касалось детей. Детей таких союзов. Записи были скупы, но от этого ещё более пугающи: «Дитя, рождённое от союза крови чистой и крови грязной под сенью Пакта, не живёт». Смерть. Смерть детей. Младенцы, что умирали в колыбели. Едва родившиеся и тут же угасшие, словно свечи на ветру. Проклятие забирало их — без объяснений, без пощады, без исключений.

Драко захлопнул очередной том, и звук этот — глухой, тяжёлый, точно удар колокола, — разнёсся по пустой библиотеке. Он закрыл глаза и потёр переносицу, чувствуя, как усталость наваливается на плечи свинцовой плитой.

— Драко...

Тихий, мелодичный голос вырвал его из оцепенения. Он резко обернулся.

В дверном проёме стояла Нарцисса. Высокая, стройная, закутанная в длинную домашнюю мантию нежно-серебристого цвета, что струилась до самого пола. Её платиновые волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами — она явно готовилась ко сну, но что-то заставило её спуститься вниз, в библиотеку, в этот поздний час. В её голубых глазах, устремлённых на сына, читалась тревога — глубокая, многолетняя, та самая, что поселилась в них с начала войны и больше не уходила никогда.

— Ты думаешь, что сможешь снять его? — спросила она, и голос её, хоть и был тих, дрожал от напряжения.

Драко поднял на неё глаза — серые, точно такие же, как у неё, — и медленно, устало покачал головой.

— Я не знаю, мама, — ответил он глухо. — Я правда не знаю. Но я должен хотя бы попробовать.

Нарцисса сделала несколько шагов вперёд — бесшумно, почти невесомо, точно призрак. Остановилась у стола, заваленного раскрытыми книгами и свитками, и опустила ладонь на плечо сына. Её пальцы были прохладными, но прикосновение — мягким, утешающим, материнским.

— Но это невозможно, Драко, — произнесла она, и в её голосе звучала не строгость, а бесконечная, всепонимающая печаль. — Ты же сам видишь. Ты прочитал всё это. Никому не удавалось. За столетия — никому. Вам лучше жить в вашем маггловском браке, Драко. Он защищает вас. Он не активирует проклятие. Зачем тебе рисковать?

Драко накрыл её ладонь своей — большой, тёплой, сильной — и легонько сжал.

— Я знаю, мама, — ответил он. — Я всё это знаю. Но я хочу попробовать. Я не могу просто... смириться. Не могу.

Он встал из-за стола, отодвинув тяжёлый стул с резной спинкой, и отошёл к окну. За высокими стёклами простиралась ночь — глубокая, беззвёздная, затянутая тяжёлыми облаками. Где-то вдалеке шумели верхушки вековых тисов, колеблемые осенним ветром. Он опёрся рукой о косяк, вглядываясь в темноту, и заговорил снова — глухо, с горечью, которая копилась в нём годами.

— Мир не изменился, мама. Понимаешь? Мы все думали, что после смерти Тёмного Лорда всё станет иначе. Что старые законы рухнут. Что предрассудки умрут. Но они живы. Даже сейчас. Даже после всего.

Он обернулся к ней, и в его глазах полыхнуло что-то — не гнев даже, а глубокая, выстраданная усталость.

— Даже у самых лояльных волшебников есть свои законы, мама. Ты знаешь это не хуже меня. Даже Уизли — те самые Уизли, что сражались против Волан-де-Морта плечом к плечу с Грейнджер, — даже они не признают сожительство. Они не признают маггловские браки. Для них это не считается. Для них Гермиона — не замужняя женщина, а просто... сожительница. Любовница. Кто угодно, только не жена.

Он замолчал, переводя дыхание, и снова отвернулся к окну.

— А она заслуживает большего, мама. Она заслуживает, чтобы весь этот чёртов мир признал её. Признал нас. Она заслуживает быть миссис Малфой не только на бумажке из маггловской мэрии, но и здесь. В мире магии. В мире, который до сих пор смотрит на неё как на грязнокровку.

Нарцисса слушала молча. Её лицо оставалось бледным и бесстрастным, но в глубине голубых глаз что-то дрогнуло — тень старой боли, отголосок тех лет, когда она сама жила под гнётом этих законов.

— Ты очень любишь её, — произнесла она тихо, и это был не вопрос. Утверждение.

— Да, — ответил Драко просто. — Люблю.

Нарцисса медленно подошла к сыну, встала рядом и, помедлив мгновение, положила голову ему на плечо — туда, где когда-то, в детстве, она гладила его, утешая после ночных кошмаров.

— Тогда ищи, — сказала она тихо. — Ищи способ. Читай, спрашивай, копай. Но, Драко... — она подняла на него глаза, и в них блеснули слёзы, — обещай мне, что не навредишь ни ей, ни себе. Обещай мне это.

Драко обнял мать — впервые за долгое, очень долгое время, — и прижал к себе, чувствуя, как хрупко её тело под шёлком мантии.

— Обещаю, — прошептал он. — Я найду способ. И никто не пострадает. Клянусь.

Драко одевался долго — так долго, как никогда прежде, — хотя результат, казалось бы, того не требовал. Он снова надел свою потрясающе красивую и дорогую рубашку: чёрную, из тончайшего египетского хлопка, которая сидела на нём так безупречно, словно была сшита не руками портного, а соткана магией прямо по его телу. Классические брюки, тоже чёрные, с идеально отглаженными стрелками, и начищенные до зеркального блеска ботинки довершали образ. Он стоял перед зеркалом в спальне, застёгивая запонки с фамильным гербом, и вид у него был такой, словно он собирался не к маггловскому психологу, а как минимум на приём к министру магии.

Гермиона, напротив, долго рылась в шкафу, перебирая свои наряды, и никак не могла решить, что надеть. Маггловский наряд — это было условие. Никаких мантий, никаких магических атрибутов, ничего, что могло бы вызвать у психолога лишние вопросы. Она перемерила три платья, одну юбку, два костюма и в конце концов остановилась на простых, но хороших джинсах — тёмно-синих, облегающих, — и мягком кашемировом джемпере тёплого кремового оттенка. Волосы она собрала в низкий, небрежный пучок, из которого уже начали выбиваться непослушные пряди.

Драко окинул её взглядом, когда она вышла из спальни. Его глаза — серые, цепкие, — медленно скользнули по её фигуре, задержавшись на бёдрах, обтянутых джинсами, и он что есть силы сжал челюсти. Ему пришлось приложить поистине титаническое усилие, чтобы не сократить расстояние между ними в один шаг и не шлёпнуть её по заду — вот так, по-хозяйски, как он делал сотни раз до их ссоры. Но он сдержался. Только желваки заиграли на скулах да пальцы непроизвольно сжались в кулак. Потом разжались. Он выдохнул.

Они вышли из квартиры и направились по лондонской улице к месту назначения. Шли рядом, почти в ногу, и Гермиона сама взяла его за руку — её тонкие пальцы переплелись с его длинными, аристократическими. Но молчали. Оба. Тишина между ними была не враждебной, но какой-то... наполненной. Наполненной всем тем, что они ещё не сказали друг другу и что, возможно, сегодня придётся произнести вслух.

Подойдя к двери с аккуратной латунной табличкой «Элизабет Хейз, семейный психолог», Драко немного остановился. Всего на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы Гермиона почувствовала, как напряглись его пальцы в её ладони. Он стоял перед этой дверью, как перед входом в логово дракона, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она никогда прежде не видела, — растерянность чистокровного аристократа, добровольно шагнувшего в мир магглов и до сих пор не понимающего, как он здесь оказался. Гермиона легонько, но настойчиво подтолкнула его к двери. Драко бросил на неё короткий, уничтожающий взгляд, но спорить не стал.

— Здравствуйте, мисс и мистер Малфой, — произнесла доктор Элизабет, поднимаясь им навстречу из-за своего стола.

Это была женщина лет пятидесяти, с умными, внимательными карими глазами, одетая в простой, но элегантный серый костюм. У неё были коротко стриженные, чуть тронутые сединой волосы и спокойное, располагающее лицо — такое, на котором не читалось ни осуждения, ни излишнего любопытства. Только профессионализм. Только готовность слушать. Кабинет её был обставлен просто и уютно: два мягких кресла напротив третьего, журнальный столик с коробкой бумажных платков, книжные полки вдоль стен и большое окно, выходящее в тихий лондонский сквер.

Драко сел в предложенное кресло с таким видом, словно оказывал хозяйке величайшее одолжение. Он закинул ногу на ногу, откинулся на спинку и скрестил руки на груди — воплощение безучастности и холодной вежливости. Он был здесь. Физически. Но всё его существо кричало о том, что он делает это исключительно ради Гермионы. Не ради себя. Не ради решения проблем. Ради неё.

Элизабет, прекрасно считывавшая этот язык тела за годы практики, едва заметно улыбнулась и перевела взгляд на обоих.

— Что вас привело сюда? — спросила она мягко, обводя их открытым, приглашающим к разговору жестом.

Драко медленно, почти лениво повернул голову к Гермионе и посмотрел на неё с выражением лица, которое яснее всяких слов говорило: «Да, дорогая, расскажи-ка. Это была твоя идея».

Гермиона заёрзала в кресле, чувствуя, как под перекрёстным огнём двух взглядов — психолога и мужа — её щёки начинают предательски гореть. Она заправила за ухо выбившуюся прядь, прочистила горло и начала — неуверенно, сбивчиво, подбирая слова на ходу.

— Ну... мы в браке пять лет. И последние полгода... мы часто ссоримся. И мне кажется, что мы многое не можем сказать друг другу. То, что нас гложет. Что-то такое... глубокое. О чём молчим.

Она замолчала, и Элизабет, выждав короткую паузу, повернулась к Драко.

— А вас, мистер Драко? Что сюда привело вас?

Драко чуть заметно улыбнулся — той самой, фирменной малфоевской полуулыбкой, в которой было поровну обаяния и снисхождения.

— Ой, ну у меня чисто научный интерес, — произнёс он лениво, растягивая слова, словно пробовал их на вкус. — Всегда было любопытно, как устроена эта ваша... маггловская медицина.

Элизабет приняла этот выпад с невозмутимостью человека, повидавшего на своём веку сотни таких вот скептиков. Она лишь кивнула и, переведя взгляд на Гермиону, произнесла:

— Хорошо. Давайте начнём с вас, Гермиона. Что вас гложет в ваших отношениях?

Гермиона открыла рот, но слова не шли. Они застряли где-то глубоко в горле, спрессованные в тугой, болезненный ком. Она нервно затеребила край джемпера и выдавила жалкую, неубедительную фразу:

— Ой, ну мне так сложно сказать сразу... я не готовилась...

Драко, сидевший в своём кресле с видом мраморного изваяния, вдруг ожил. Он повернул голову к жене и произнёс — с той особенной, ядовито-ласковой интонацией, которой он владел в совершенстве:

— Ой нет, любимая. Давай, хорошенько подумай. Мы отвалили мисс Элизабет столько франков, что даже прейскурант самого дорогого алхимика стоит гораздо меньше галлеонов.

— Галлеонов? — переспросила Элизабет, и её бровь чуть приподнялась.

Драко повернулся к ней с выражением человека, вынужденного объяснять прописные истины.

— О да, это валюта в моём мире, — произнёс он небрежно, взмахнув кистью руки. — Если что, я миллионер. Но, кстати, — он вдруг оживился, и в его глазах мелькнул искренний, почти мальчишеский интерес, — я думал, что я и франковый миллионер, пока не увидел ваши расценки.

Гермиона закусила губу — сильно, почти до боли. Она узнавала этот тон. Этот защитный механизм. Драко заливал неловкость сарказмом, как заливают рану огневиски, — щедро, не жалея, надеясь, что это поможет. Но это не помогало. Никогда не помогало.

— Хорошо, — выдохнула она, решившись. — Я скажу.

Элизабет чуть подалась вперёд в своём кресле и произнесла — мягко, но настойчиво, с той особенной интонацией, которая давала понять: здесь можно говорить правду, какой бы горькой она ни была.

— Что вы боитесь? Мисс Грейнджер, вам нужно сказать. То, что вы держите в себе, — оно разрушает вас изнутри. Не меня. Не его. Вас.

И Гермиона начала говорить.

Сперва медленно, с трудом выталкивая слова, точно камни из горла. Потом быстрее, быстрее, быстрее — словно прорвало плотину, и весь тот поток боли, страха, одиночества, что копился годами, хлынул наружу, не оставляя времени на передышки.

— Мы женаты пять лет. Но дело в том, что все эти пять лет мы словно на пороховой бочке. Понимаете? Каждый день. Каждый час. Мы не можем просто жить. Семья Драко не принимает меня, а мои друзья не принимают его. Мы боремся с этим все эти годы, все пять лет, и я устала. Я так устала.

Она перевела дыхание, но не остановилась. Слова несли её, как бурный поток несёт щепку.

— Я боюсь одиночества. Я чувствую себя одиноко в обществе семьи моего мужа. Единственное безопасное место — это наша квартира. Только там я могу быть собой. Только там он может быть собой. Но и она в последнее время стала небезопасной. Вся грязь, которая прилипает к нам снаружи, — мы тащим её за собой, домой, и это перерастает в склоки. В ссоры. В крики. Мы ссоримся не потому, что не любим друг друга, а потому что эта грязь... она пропитывает всё.

Гермиона судорожно вдохнула, прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце.

— Я боюсь быть недостойной своего мужа. Каждый день. Каждую минуту. Я смотрю на него и думаю: что он нашёл во мне? Зачем ему это всё? Зачем ему грязнокровка, над которой шепчутся за спиной? Зачем ему этот груз? Единственная отрада — это мои маггловские подруги. Но, — она горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем в слезах, — мне противно и их общество. Потому что они свободны. Понимаете? Свободны. Они могут целовать чужих мужей, обсуждать постельные сцены, смеяться над тем, над чем хотят. И это то, что для меня неприемлемо. Понимаете? Я и в этом мире не в своём месте. Нигде. Нигде я не своя.

Она замолчала так же резко, как начала. Слова кончились. Она торопила мысли и сказала всё на одном выдохе — и теперь сидела, тяжело дыша, прижимая ладонь к груди и чувствуя, как слёзы жгут глаза.

В комнате воцарилось молчание. Такое глубокое, такое плотное, что было слышно, как тикают часы на каминной полке и как шумит ветер за окном.

Драко молча смотрел на неё. Его лицо оставалось всё таким же бесстрастным, всё таким же холодным. Казалось, он был так же безучастен, как и в начале сеанса. Но его руки — его длинные, аристократические пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, — выдавали его с головой. Костяшки побелели. Пальцы сжимали обивку с такой силой, что кожа натянулась до предела. Он не говорил ни слова, но его кулаки кричали за него.

Элизабет перевела взгляд с Гермионы на Драко и обратно. Она помолчала, давая тишине сделать свою работу, а затем осторожно, мягко спросила:

— Гермиона, что вы понимаете под словом «грязнокровка»? И «маггл»?

Гермиона вздрогнула. Она не ожидала этого вопроса. Совсем. Она перевела взгляд на Драко, словно ища поддержки, но он продолжал смотреть в одну точку перед собой. Тогда она повернулась к Элизабет и, натянув на лицо самую убедительную улыбку, на какую только была способна, произнесла:

— Эм... ну... семья Драко просто очень... верующая. Очень традиционная. А маггл... — она снова нервно улыбнулась, — это великобританцы. Просто наше название. Типа... прикол. Семейная шутка.

Элизабет закусила губу — точь-в-точь как сама Гермиона парой минут ранее, — но не сказала ни слова. Она явно не поверила. Но не стала давить. Не сейчас. Вместо этого она повернулась к Драко.

— А вас, мистер Драко? — спросила она тихо. — Чего боитесь вы?

Драко медленно, очень медленно повернул голову к Элизабет. Его серые глаза встретились с её карими, и на мгновение в комнате повисло напряжение — то самое, какое бывает перед прыжком в пропасть.

В голове его пронеслось то, что он никогда не сказал бы вслух. Ни этой женщине. Ни Гермионе. Никому. «Что я боюсь? О да. Я боюсь, что мы заключим магический брак и умрём. Или сойдём с ума. А ещё хуже — что наш ребёнок умрёт. Или станет изгоем. Изгоем в мире своих родителей, ни там, ни здесь, нигде». Эти мысли пронеслись в его сознании, точно ледяной ветер, — и исчезли, запертые за семью печатями.

Вслух он сказал совсем другое.

— Я ничего не боюсь, Элизабет, — произнёс он, и голос его был ровен и спокоен, точно гладь затянутого льдом озера. — Когда-то, давно, я боялся сделать выбор. Очень боялся. Но я сделал его. И теперь мне нечего бояться.

Он мило улыбнулся — той самой обезоруживающей, светской, идеально выверенной улыбкой, которую оттачивал годами на приёмах и званых ужинах, — поднялся с кресла и одёрнул манжеты рубашки.

— До встречи, мисс Элизабет, — произнёс он, коротко кивнул и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В комнате остались две женщины: одна — психолог с непроницаемым лицом и карими глазами, в которых читалось слишком много понимания, и другая — волшебница, сидящая в кресле с совершенно разбитым, опустошённым видом.

Элизабет помолчала, а затем тихо, почти интимно произнесла:

— Ваш муж только что сказал гораздо больше, чем думает. И вы тоже. Мы продолжим на следующей неделе, мисс Грейнджер. Вы оба прекрасно справляетесь, хотя и не верите в это.

Гермиона подняла на неё заплаканные, красные глаза и ничего не ответила. Только кивнула.

В те дни, свободные от Министерства и от бесконечных, выматывающих сеансов у психолога, Драко всё своё время проводил в библиотеке Малфой-мэнора. Он приезжал туда рано утром, когда туман ещё стелился над землёй, цепляясь за голые ветви тисов, и уезжал глубокой ночью, когда поместье погружалось в зловещую, почти могильную тишину. Он просиживал часы напролёт, сгорбившись над фолиантами, которые пахли плесенью, временем и чем-то ещё — чем-то тёмным, древним, что не поддавалось описанию. Груды книг громоздились на столе, точно баррикады, свитки пергамента разворачивались и сворачивались, а его глаза — серые, воспалённые от недосыпа и напряжения — скользили по строкам, выискивая, выцепляя, выдирая из контекста малейшие намёки.

Как снять это проклятие? И можно ли его снять вообще? Это предстояло выяснить.

Он читал между строк — в буквальном смысле. Многие старые записи были составлены так, чтобы скрыть правду от непосвящённых: метафоры, иносказания, намёки, спрятанные в генеалогических сносках и брачных контрактах. Он научился распознавать их — эти крошечные, почти невидимые ключи к разгадке. Иногда ему казалось, что он нащупывает нить — тонкую, как паутина, но прочную, — но она неизменно обрывалась, уводя в тупик. Всё сводилось к одному: проклятие требовало Истинного Волшебника. Того, в ком сойдутся два начала. Но ни в одной книге, ни в одном свитке не было даже намёка на то, кто это может быть и как его найти.

Драко злился. Он швырял книги на стол, запускал пальцы в волосы, мерил шагами библиотеку от стены до стены. Но сдаваться не собирался. Только одно он решил твёрдо, бесповоротно, как решил когда-то сделать ей предложение: Гермионе он ничего не скажет. Ни слова. Ни полслова. Она не должна знать. Не должна надеяться — и не должна бояться. Он возьмёт этот груз на себя. Один. До конца.

--

Гермиона сидела в своём кабинете, перебирая бумажки. Гора пергаментов на столе всё росла — отчёты, заявки, прошения, — но она не видела ни строчки. Её мысли были далеко. В том самом кресле, в кабинете Элизабет, где она выплеснула всё, что копилось годами, и теперь чувствовала себя одновременно опустошённой и странно лёгкой. «Я и в этом мире не в своём месте», — прозвучал в голове её собственный голос, и она поморщилась. Это было правдой. Слишком правдой.

В дверь постучалась — и, не дожидаясь ответа, приоткрылась.

— Привет, мисс Грейнджер... ой, извините, мисс Малфой, — улыбнулся Гарри, заходя в кабинет своей чуть неловкой, но неизменно обаятельной походкой.

Гарри Поттер почти не изменился за эти годы. Всё те же растрёпанные чёрные волосы, всё те же круглые очки, всё тот же шрам на лбу — уже побледневший, почти незаметный, но всё ещё различимый. Разве что черты лица стали жёстче, взрослее, а в зелёных глазах появилась та особая, спокойная мудрость, что приходит только с опытом и потерями. Он был одним из немногих — из очень, очень немногих, — кто всё ещё общался с Гермионой. Он недолюбливал Драко — эта старая, школьная неприязнь так до конца и не исчезла, — и редко говорил с ним. Но он любил Гермиону. Всегда любил. Как друга, как сестру, как часть самого себя, без которой его жизнь была бы неполной.

— Хватит издеваться, Гарри Поттер, — улыбнулась Гермиона, и в её голосе прозвучала та самая теплота, которую она приберегала только для него.

Гарри плюхнулся в кресло напротив без приглашения, закинул ногу на ногу и усмехнулся — той самой, хорошо знакомой ей усмешкой, в которой было поровну озорства и заботы.

— Я очень удивлён, что ты всё ещё жива, — произнёс он.

— В каком смысле? — Гермиона приподняла бровь.

— Мой знакомый маггл, — начал Гарри, растягивая слова, точно предвкушая её реакцию, — рассказал мне, что видел тебя в клубе две недели назад. В коротком платье. На огромных каблуках. — Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как расширяются её глаза. — И я сначала не поверил. Честно. Думал, обознался. Пока он не показал мне фото с твоими подружками.

Гермиона посмотрела на него с такой смесью ужаса и злости, что Гарри едва не рассмеялся в голос.

— И кто ещё видел это фото?! — выпалила она, подаваясь вперёд.

— Да никто, выдрочка. Кроме меня. Я его сразу... конфисковал. Сказал, что это частная собственность и что Министерство не одобряет voyeurism.

Гермиона выдохнула — с облегчением, которое тут же сменилось истерическим смешком.

— Гарри... — она закусила губу, собираясь с духом, — я ещё сняла обручальное кольцо.

Гарри поднял брови вверх — так высоко, насколько это вообще было анатомически возможно. На его лице отразилась целая гамма эмоций: недоверие, шок, что-то похожее на уважение и — несомненно — искреннее изумление.

— Гермиона, — произнёс он медленно, — я сам не знаю, как ты ещё сидишь здесь. Передо мной. Живая.

И они оба расхохотались — громко, искренне, до слёз в уголках глаз.

— Да уж, Гермиона, — отсмеявшись, продолжил Гарри, и в его голосе прозвучали философские, почти меланхоличные нотки, — ты точно из Гриффиндора. Знаешь, мне кажется, нужно меньше смелости, чтобы уничтожить крестражи, чем чтобы снять кольцо Малфоев. Серьёзно. Я бы не рискнул.

— Как твои дела, Гарри? — спросила она, меняя тему. — Как Джинни? И... Рон?

Гарри вздохнул — тяжело, по-домашнему, — и закатил глаза.

— Всё хорошо. Джинни снова на сборах. Квиддич, будь он неладен. И это ужасно, Гермиона. Ужасно. Потому что, пока её нет, мне готовит еду Молли. — Он сделал паузу и обвёл себя руками. — Ты посмотри на меня, выдрочка. Я набрал килограммов пять за неделю. Не меньше. Я не могу больше есть эти пироги. Не могу. Но отказаться невозможно — ты знаешь Молли, она смотрит на тебя такими глазами, будто ты сейчас умрёшь с голоду, если не съешь третий кусок.

Гермиона засмеялась — так легко и свободно, как не смеялась уже давно.

— Кстати, — Гарри вдруг стал серьёзнее, — скажи спасибо Драко от меня. Его вложение в отдел авроров очень здорово нам помогло. Новое снаряжение, артефакты слежения, защитные амулеты... Это реально работает. Спасает жизни.

— Ты мог бы сказать ему сам, — заметила Гермиона.

Гарри поморщился.

— Только ты, — произнёс он, понизив голос, — если что, я Рону не говорил, откуда у авроров новое снаряжение. Он думает, что это из министерского бюджета.

— Гарри, — Гермиона посмотрела на него с мягкой, грустной улыбкой, — я не общалась с Роном пять лет. Думаешь, я сейчас пойду и расскажу ему что-то?

— Ну мало ли, — пожал плечами Гарри.

— Как у тебя дела? — спросил он, переводя взгляд на неё.

Гермиона откинулась на спинку кресла и невесело усмехнулась.

— Ой, как обычно. Я любовница чистокровного волшебника. Которую не принимают в его обществе. А на работе, если со мной и говорят, то только с одной целью — чтобы я попросила Драко инвестировать в их проекты. А за это они... — она задумалась, подбирая формулировку, — ровно один день не будут думать про меня гадости.

Она улыбнулась, но улыбка эта была горькой, как хинин.

Гарри долго молчал, глядя на неё. Потом тихо, серьёзно, без тени привычной насмешки спросил:

— И ты этого хотела? Когда выбирала его? Ты этого ждала?

Гермиона промолчала. Её молчание было красноречивее любых слов.

Гарри смотрел на неё — на эту упрямую, гордую, сильную женщину, что когда-то, много лет назад, учила его заклинаниям в общей гостиной Гриффиндора, — и чувствовал, как в груди разливается странное, тёплое, щемящее чувство.

— Я не думал, что когда-нибудь скажу это, выдрочка, — произнёс он наконец, и его голос зазвучал мягче, — но просто знай. Не только ты что-то потеряла. Но и он. Драко тоже потерял. Может быть, даже больше, чем ты.

Он помолчал, а потом вдруг ухмыльнулся — той самой, мальчишеской, озорной ухмылкой, которую она помнила с первого курса.

— И не факт, что другая жизнь была бы лучше. Как минимум, я бы точно сказал, что на пирогах Молли такой сногсшибательной фигуры у тебя бы не было.

Он засмеялся, и Гермиона — сперва недоверчиво, а потом всё громче — засмеялась вместе с ним. Смех разнёсся по кабинету, отражаясь от стен, заставленных книгами и папками, и на краткий, ускользающий миг ей показалось, что всё не так уж плохо. Что всё ещё можно исправить. Что они справятся. Оба.

Гермиона сидела в кресле психолога уже более расслабленно — плечи её опустились, спина не была такой прямой и напряжённой, как в первый раз, а пальцы больше не теребили край джемпера. Она позволила себе откинуться на спинку и даже, кажется, начала понимать, зачем люди вообще ходят к психологам. В этом было что-то освобождающее — сидеть в тихой, уютной комнате с видом на сквер и говорить то, что никогда никому не говорила.

Драко, напротив, был напряжён. Он сидел в своём кресле всё с той же аристократической осанкой — прямой, как древко метлы, — и его пальцы по-прежнему сжимали подлокотники. Но что-то неуловимо изменилось. В его серых глазах больше не было ледяного холода. В них появился интерес — живой, острый, почти мальчишеский, — который он тщательно пытался скрыть за маской светской невозмутимости, но получалось у него откровенно плохо. Ему даже начинала нравиться эта затея. Он ни за что не признался бы в этом вслух, но Элизабет читала это по едва заметному блеску в его глазах и по тому, как уголки его губ чуть дрогнули, когда она заговорила.

— Сегодня, — произнесла Элизабет, усаживаясь в своё кресло и поправляя юбку, — у нас день хороших воспоминаний.

Гермиона и Драко переглянулись. Она — с лёгким удивлением. Он — с плохо скрываемым скепсисом, который, впрочем, тут же уступил место всё тому же любопытству.

— Итак, — продолжила Элизабет, переводя взгляд с одного на другого, — расскажите мне, как вы познакомились.

Гермиона оживилась, и на её лице появилась та самая, знакомая Драко улыбка, — когда она вспоминала что-то, что можно было разложить по полочкам и изложить в хронологическом порядке.

— Ой, мы знакомы со школы, — начала она, чуть подаваясь вперёд. — С одиннадцати лет. Представляете? Целую вечность.

— О, это очень мило, — улыбнулась Элизабет, и в её глазах мелькнул тот самый романтический блеск, который появляется у людей, предвкушающих красивую историю любви. — Вы так давно знаете друг друга. Это была любовь с первого взгляда?

Драко поперхнулся. В буквальном смысле. Он, к счастью, ничего не пил в этот момент, но воздух застрял у него в горле, и он издал сдавленный, полный иронии звук — нечто среднее между смешком и кашлем.

— Ну... не совсем, — ответила Гермиона, бросив на мужа короткий, многозначительный взгляд. — В нашу первую встречу он сказал, что я грязнокровка.

В комнате повисла тишина — та самая, неловкая, когда воздух становится плотным, как патока, а время замедляется. Элизабет медленно перевела взгляд с Гермионы на Драко и обратно. Её профессиональное, беспристрастное лицо дало крошечную трещину.

— Оу... — произнесла она, тщательно подбирая слова. — Ну, я не совсем понимаю значение ваших... семейных терминов. Но звучит так, будто это не очень хорошо?

Драко издал короткий, сухой смешок.

— Да, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая Гермионе самокритичная горечь. — Это отвратительно. Но я так воспитывался, к сожалению. Мой отец, моя семья, всё моё окружение — они говорили так, как дышали. И я... я сам не всегда понимал, что говорю. Вернее, понимал. Но не понимал, что это значит по-настоящему.

Элизабет медленно кивнула, принимая это объяснение, хотя в её глазах всё ещё читалась тень потрясения.

— Хорошо, — сказала она, беря себя в руки и возвращаясь к своему профессиональному, ровному тону. — И как развивались ваши отношения дальше? После этой... не самой удачной первой встречи?

Гермиона усмехнулась — как-то очень по-домашнему, по-стариковски, словно вспоминала не войну и не взаимные оскорбления, а забавные детские шалости.

— Ну, — начала она, и в её голосе зазвучали почти ностальгические нотки, — все семь курсов школы он оскорблял меня. Моих родителей. И... мою копну волос.

Драко хмыкнул, но ничего не сказал, только чуть опустил голову, разглядывая свои ботинки.

— Да, — продолжила Гермиона, машинально касаясь рукой своих волос — тех самых, что теперь струились по плечам мягкими, блестящими волнами, — сейчас у меня такие волосы, а тогда была копна. Настоящая. Ужасная. Он называл меня бобром. А ещё он враждовал с моими друзьями, они периодически дрались, и там было много всего... она замолчала, подбирая слово, — эм... инцидентов.

Элизабет сидела с выражением лица, которое становилось всё более и более озадаченным. Она не скрывала своего недоумения — её брови ползли вверх, а ручка в пальцах замерла над блокнотом, не записав ни единого слова. В её глазах читалась одна-единственная, отчётливая мысль: этой парочке нужен не психолог. Им нужен кто-то покруче. Может быть, психиатр. А может быть, целая команда психиатров.

— То есть, — медленно, очень медленно произнесла она, — вы... оскорбляли друг друга? На протяжении семи лет?

— Ну, не то чтобы мы дружески общались, — дипломатично заметила Гермиона.

— А когда же всё-таки началась симпатия? — Элизабет обвела их взглядом, в котором отчаяние мешалось с профессиональным упорством. — Любовь? Когда вы поняли, что между вами есть что-то большее, чем... эм... взаимные оскорбления?

Драко, до этого момента хранивший молчание, вдруг заговорил. Его голос был тихим, задумчивым, и он смотрел не на Элизабет, а куда-то в пространство, словно видел перед собой картины прошлого.

— Понимаете... — начал он и сделал короткую паузу, подбирая слова. — Я — змея. В моих жилах течёт её кровь.

Элизабет сделала вид, что она понимает. Это был тот самый особый, профессиональный вид, который психологи вырабатывают годами практики: лёгкий наклон головы, внимательный взгляд, полное отсутствие осуждения на лице. Она понятия не имела, о чём он говорит, но решила принять это как метафору.

— А она... — Драко перевёл взгляд на Гермиону, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый огонь, о котором он говорил, — она была как пламя. Как огонь. Я заворожился. Сразу. С первой встречи. Хотя и не понимал этого. Симпатия была всегда — где-то глубоко, под всем этим... мусором. Но чувство... настоящее чувство любви... наверное, оно пришло ко мне, когда моя тётя пытала её у меня в поместье.

Элизабет выдохнула. Она не планировала выдыхать — это получилось само собой, непроизвольно, как реакция на удар под дых. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Она просто сидела и смотрела на эту пару — на спокойную, даже умиротворённую Гермиону и на задумчивого, погружённого в воспоминания Драко, — и не знала, что и думать.

Гермиона, заметив её состояние, поспешила вмешаться.

— Ой, не переживайте, это долгая история! И это метафора! — добавила она с той поспешностью, которая обычно только усугубляет подозрения. — Ну, знаете, фигура речи. Такая... аллегория.

Элизабет моргнула. Её профессиональное чутьё кричало о том, что здесь происходит что-то, выходящее далеко за рамки обычной семейной терапии. Но она сделала глубокий вдох, взяла себя в руки и произнесла — чуть более высоким голосом, чем обычно:

— Хорошо. Я... принимаю это. А у вас, мисс Грейнджер? Когда вы поняли, что влюблены в человека, который, цитирую, «оскорблял вас все семь курсов»?

Гермиона задумалась. Она откинулась на спинку кресла, уставилась в потолок и несколько секунд молчала, собираясь с мыслями.

— Ну, — начала она наконец, — Драко нравился мне, даже когда оскорблял меня. Это звучит ужасно, я знаю. Но я всегда отводила эти мысли от себя. Всегда. Загоняла их глубоко внутрь и делала вид, что их нет. Понимаете... после убийства Лорда...

Гермиона остановилась. Замолчала на полуслове, и в комнате повисла короткая, но очень выразительная пауза.

— Это тоже метафора, если что, — добавила она поспешно, бросив быстрый взгляд на Элизабет.

Элизабет даже не моргнула. Кажется, она начала привыкать.

— У меня была написана жизнь, — продолжила Гермиона, — я всё распланировала. Я выхожу замуж за Уизли...

При этих словах Драко поперхнулся снова — на этот раз по-настоящему, и ему пришлось потянуться за стаканом воды, который он сжимал с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он сделал глоток, не сводя глаз с жены.

— ...а Драко, — Гермиона сделала короткую, почти незаметную паузу, — должен был жениться на чистокровной во... девушке.

Элизабет подалась вперёд. На её лице читалось выражение, какое бывает у человека, который долго блуждал в тумане и наконец увидел проблеск понимания. Или, напротив, запутался ещё больше.

— Гермиона, Драко... извините, я должна спросить прямо, — она отложила блокнот и ручку, давая понять, что вопрос будет серьёзным. — Драко, ваша семья... расисты? А вы, Гермиона, у вас есть какие-то другие родственники с других континентов? Я просто пытаюсь понять... завязку на чистой крови. Что это значит?

В голосе Элизабет звучало уже не просто любопытство. Она неистово, отчаянно хотела объяснений. Каких угодно. Пусть даже самых безумных. Лишь бы они помогли ей понять, что происходит.

Гермиона на мгновение впала в шок. Она не ожидала такого прямого вопроса. Её щёки слегка порозовели, и она принялась нервно поправлять волосы.

— Ой, нет-нет! — затараторила она. — Семья Драко не расисты! Вовсе нет! Вы же знаете историю Ромео и Джульетты? Ну, Шекспир? Вот у нас примерно такое же.

Элизабет медленно, очень медленно кивнула. Её глаза, устремлённые на Гермиону, говорили о том, что она не верит ни единому слову. Но она приняла это объяснение — или сделала вид, что приняла. Профессионализм требовал двигаться дальше.

— Хорошо, — произнесла она сдержанно. — Я... поняла. Значит, у вас был уговор с мистером Уизли? Помолвка?

— Ну, это не то чтобы уговор, — Гермиона нервно заправила прядь за ухо. — Это просто... было как бы логично. Он был моим другом, мы вместе прошли вой... ну, то есть, трудные времена. И я даже думала, что хотела этого. Правда. Я убеждала себя, что так правильно.

Драко поперхнулся ещё раз — настолько сильно, что вода едва не пошла у него носом. Он судорожно поставил стакан на столик и закашлялся, прижимая ладонь ко рту. Гермиона покосилась на него с выражением, в котором смешались беспокойство и лёгкое раздражение.

— Так вот, — продолжила она, решив не обращать внимания на страдания мужа, — после окончания войны...

— Это тоже метафора, если что, — пробормотала Элизабет себе под нос, но достаточно громко, чтобы оба её услышали. Гермиона сделала вид, что не заметила.

— ...я стала работать с Роном — это Уизли, я уточняю, — и с Гарри, это тоже мой друг, в министерстве ма... не важно, где. И так получилось, что мы совершенно не знали, как жить эту жизнь — обычную, мирную, — и ушли с головой в работу. Вот. И спустя два года после окончания школы Драко инвестировал деньги в мои проекты. В министерстве. И мы встретились тогда снова.

Она перевела дыхание и продолжила — уже спокойнее, мягче, словно воспоминания о тех днях согревали её изнутри.

— Он помогал мне с документами. Мы сидели в моём кабинете допоздна, перебирали бумаги, сверяли цифры, спорили о бюджетах... И знаете, — она вдруг улыбнулась — тепло, искренне, без тени притворства, — я проводила с Драко больше времени, чем с Роном. Потому что Рон был мракоборцем...

Элизабет ещё больше поёрзала на стуле. Её рука дёрнулась к блокноту, но тут же замерла на полпути.

— Ой, ну то есть он полицейский, — поспешно пояснила Гермиона. — Искал преступников. Уезжал в долгие командировки. А Драко был рядом. Каждый день.

Она замолчала, и на мгновение в комнате повисла тишина — но теперь это была не напряжённая, а какая-то тёплая, почти интимная тишина.

— И вот в тот момент, — произнесла Гермиона тихо, — когда мы перебирали бумаги, а он сидел напротив меня и спорил о какой-то дурацкой смете, я вдруг поняла... я не хочу быть Уизли. Не хочу. Никогда не хотела.

Она сглотнула и закончила — просто, буднично, словно это было самым естественным решением в мире:

— И мы просто наплевали на всех. И расписались.

— Но, — добавил Драко, и в его голосе прозвучала та самая, старая, застарелая горечь, — в нашем мире наш брак недействителен. По закону. По их законам.

Элизабет долго молчала. Она сидела, переваривая услышанное, и на её лице сменяли друг друга эмоции: недоумение, недоверие, профессиональный интерес, что-то похожее на восторг — и, наконец, глубокая, всеобъемлющая растерянность.

— Ваш мир, — произнесла она наконец, и в её голосе прозвучала странная, почти мечтательная интонация, — ваш мир очень, очень интересен. Наверное, после вашей терапии я напишу книгу.

Гермиона и Драко переглянулись. Он чуть приподнял бровь. Она едва заметно улыбнулась — той самой, понимающей улыбкой, которой обмениваются люди, владеющие тайной, недоступной окружающим. И ни один из них не сказал ни слова. Только тишина в кабинете стала чуть теплее, чем прежде.

Они зашли в свою шикарную лондонскую квартиру, и тяжёлая входная дверь с тихим, солидным щелчком закрылась за ними, отсекая шум улицы, суету Министерства и весь внешний мир с его бесконечными претензиями, сплетнями и предрассудками. Здесь, в этих стенах, обитых дорогими панелями тёмного дерева, залитых мягким светом магических светильников, был их остров. Их убежище. Их единственное место, где они могли быть просто мужем и женой, а не мистером и миссис Малфой, объектом пересудов и косых взглядов.

Драко не хотел сегодня никуда уходить. Совершенно. Абсолютно. За последние недели он провёл в библиотеке поместья столько часов, сколько не проводил за всю свою сознательную жизнь, и его голова шла кругом. Бесконечные родословные книги, генеалогические древа, ветвящиеся, словно корни больного, древнего дерева, старые записи о Пакте Крови, устои чистокровных взглядов, от которых веяло такой затхлой, непробиваемой тьмой, что его буквально отравливало изнутри. Он впитывал эту тьму страницу за страницей, и теперь она текла в его жилах, точно яд. За эту неделю он уже успел закошмарить половину своих подчинённых в Министерстве, сорвался на паре нерадивых просителей и едва не испепелил взглядом одного из младших аналитиков, который имел неосторожность принести ему не тот отчёт. Подопечные шарахались от него, как от прокажённого. Секретарша плакала в туалете дважды.

Он не хотел тащить всё это домой. Не хотел шатать и без того наряжённые, хрупкие, только-только начавшие восстанавливаться отношения с женой. Хватит. С него хватит. Сегодня он хотел только одного: тишины, виски и её присутствия рядом.

Но сегодня, вопреки всему, их совместные воспоминания — те самые, что они вытащили на свет в кабинете Элизабет, — стали чем-то светлым. Чем-то тёплым. Чем-то, что неожиданно сблизило их, а не отдалило.

— Она точно думает, что мы сумасшедшие, — заявила Гермиона, входя в гостиную и сбрасывая с ног туфли. Она сделала это с явным облегчением, пошевелила затёкшими пальцами и рухнула на диван.

— Я думаю, — произнёс Драко, направляясь к бару, — что если мы ещё раз скажем при ней про пытки и убийства Волан-де-Морта, она вызовет нам психиатра. И мы поедем туда. Прямиком. Без права на апелляцию.

— О Мерлин, — простонала Гермиона, откидываясь на спинку дивана, — надо как-то выдавать поменьше терминов. Я уже устала придумывать метафоры. «Это аллегория, мисс Элизабет! Это просто такая семейная шутка!» Она посмотрела на Драко, который в этот момент наливал себе в тяжёлый хрустальный стакан янтарный виски. Жидкость плеснулась о стекло, поймав свет торшера, и заиграла золотистыми бликами. — Ещё пара сеансов, и она нас раскусит.

Драко обернулся через плечо, и на его губах заиграла та самая, редкая усмешка — не ядовитая, не саркастичная, а тёплая, почти мальчишеская.

— Да, думаю, мисс Элизабет закончит свою блестящую карьеру на нас, — ответил он. — Выйдет на пенсию. Напишет мемуары. «Мои самые безумные клиенты: история одной пары, которая считала себя Ромео и Джульеттой с примесью расизма, пыток и убийств».

И они оба засмеялись — искренне, легко, без напряжения. Так, как не смеялись уже давно.

Драко, всё ещё сжимая в пальцах стакан, пересёк гостиную и сел рядом с ней на диван — на тот самый, серый, бархатный, свидетель стольких их ссор и примирений. Он опустился совсем близко, так что её бедро коснулось его бедра. Затем он принялся тихонько раскручивать стакан в своих длинных, аристократических пальцах — медленно, ритмично, — чтобы виски быстрее охладилось. Лёд тихо позвякивал о стекло, и этот звук, размеренный и успокаивающий, заполнял тишину.

— Гарри просил передать тебе спасибо, — произнесла Гермиона, поворачиваясь к нему. — За инвестиции в отдел авроров. Он сказал, что это очень им помогло. Спасает жизни.

Драко усмехнулся, не поднимая глаз от стакана.

— Интересно, когда-нибудь я дождусь этого «спасибо» лично? — протянул он. — Из уст самого героя. Или он до сих пор боится, что я его укушу?

Он положил свободную руку на колено Гермионе — так просто, так буднично, словно это было самым естественным жестом в мире. Но она вздрогнула. Всем телом. От неожиданности, от тепла его ладони, от того, как давно он не касался её вот так — без повода, без причины, просто потому что хотел. Её сердце пропустило удар, а по коже побежали мурашки.

— Ты бы видела, в чём они гонялись за Пожирателями, — продолжил Драко, и в его голосе зазвучали ленивые, насмешливые нотки. — Старые мантии, протёртые до дыр, снаряжение, которое ещё мой дед высмеял бы. Мне просто стало их жалко. Не обольщайся.

— Как дела на работе? — спросила она, чуть поворачиваясь к нему и чувствуя, как его ладонь всё ещё лежит на её колене — тёплая, тяжёлая, родная.

Драко сделал глоток виски, поморщился — то ли от крепости, то ли от вопроса, — и неопределённо повёл плечом.

— Да какие могут быть у меня дела, Гермиона? — произнёс он. — Я ничего не делаю. Я просто сижу в своём кабинете, выбираю проекты и спонсирую их. Вот и вся моя работа. Кстати, — он оживился, и в его глазах мелькнул тот самый деловой, острый блеск, который она так хорошо знала, — весьма успешно спонсирую. Многие из них принесли нам намного больше денег, чем я туда влил. Ты бы гордилась.

Он снова отпил из стакана, и вдруг его лицо озарилось каким-то новым, почти озорным выражением.

— Кстати, помнишь миссис Грейс? — спросил он.

Гермиона оживилась, и на её губах заиграла усмешка.

— О да. Та самая старая, немного сумасшедшая дама, которая схватила тебя за зад в прошлом году на благотворительном приёме?

— Она самая, — подтвердил Драко с обречённым вздохом. — Твоя главная соперница за мое сердце. Берегись, Грейнджер.

— О да, моя соперница, — усмехнулась Гермиона, и в её карих глазах заплясали бесенята. — Трепещи, Малфой. Ей семьдесят два, и у неё железная хватка.

— Периодически она приносит мне свои разработки и просит под них инвестиции, — продолжил Драко, и его лицо приобрело выражение человека, вспоминающего пережитый ужас. — Гермиона, я боюсь её. Честное слово. В следующий раз, когда она придёт, я позову тебя. Ты будешь сидеть рядом и защищать меня. Иначе она меня изнасилует. Прямо в кабинете. На рабочем месте.

— О Мерлин, — выдохнула Гермиона, едва сдерживая смех.

— Нет, правда, — Драко поднял глаза к потолку с видом мученика, — если уж это должно случиться, пусть это будет двадцатилетняя дама. Ну, или хотя бы тридцатилетняя. Но не миссис Грейс. Умоляю.

И в следующую секунду он почувствовал удар в грудную клетку — несильный, но достаточно ощутимый, чтобы содержимое стакана опасно плеснулось. Гермиона двинула ему кулаком в грудь и теперь смотрела на него своими огненными, пылающими глазами — теми самыми, что когда-то заворожили его в школе, теми самыми, в которых горел гриффиндорский огонь.

— Я шучу! Шучу! — забормотал Драко, выставляя вперёд свободную руку в защитном жесте. — Мерлин, женщина, какие шутки ты понимаешь! Мне никто не нужен, кроме тебя, и ты это знаешь. Особенно миссис Грейс.

Он продолжил пить виски, но руку с её колена не убрал. Напротив — его пальцы принялись медленно, почти рассеянно поглаживать её ногу, выводя невидимые узоры сквозь ткань джинсов. Этот жест был таким привычным, таким давно забытым и таким родным, что у Гермионы снова дрогнуло сердце.

— Последний раз, — продолжил Драко, возвращаясь к теме, — миссис Грейс принесла мне мантию. И сказала, что это мантия со встроенным туалетом.

Гермиона засмеялась — так громко, как только можно. Смех вырвался из её груди свободно, раскатисто, наполняя всю гостиную и отражаясь от стен. Она смеялась до слёз, запрокинув голову, и волосы её рассыпались по спинке дивана.

— И что?! — выдавила она сквозь смех. — Драко, не говори мне, что скоро в продаже появятся такие мантии! Я не переживу!

Драко улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой, которую он приберегал только для неё.

— Никто не стал проверять эту мантию, — засмеялся он. — Представляешь? Она принесла её, разложила на столе, объяснила принцип действия... и никто, ни один человек в Министерстве, не захотел её тестировать.

Он сделал паузу, отпил ещё глоток и добавил — уже тише, с какой-то задумчивой, самоироничной интонацией:

— Хотя, знаешь... недавно, после четырёхчасового совещания с Кингсли, я бежал в туалет и думал об этой мантии. Серьёзно. Она бы спасла меня.

И они снова засмеялись — громко, искренне, как раньше. Как в те времена, когда им было по двадцать лет и они сидели допоздна в кабинете Гермионы, перебирая отчёты, споря о бюджетах и не замечая, как пролетают часы. Как тогда, когда всё только начиналось и мир казался одновременно пугающим и полным возможностей.

Виски заиграло в голове Драко, разливаясь теплом по телу и смягчая острые углы реальности. Он повернулся к Гермионе — медленно, изучающе, — и в его серых глазах загорелся тот самый огонёк, который она не видела уже давно.

— А можешь надеть то платье? — спросил он тихо, и голос его прозвучал ниже обычного, с какой-то особенной, бархатной интонацией. — С этой... вечеринки.

Гермиона замерла. Улыбка сползла с её лица, сменившись выражением настороженности.

— Драко, я не буду этого делать. Пожалуйста. Не проси меня.

— Нет, — он покачал головой, и в его голосе не было ни злости, ни упрёка. Только что-то другое — мягкое, почти просящее. — Я не для того. Я просто... я видел фото. С твоей подружкой Эммой, с этой вечеринки. И ты на нём просто... шикарная. Правда.

— Где ты видел фото? — Гермиона напряглась, и её глаза сузились.

Драко чуть поморщился, осознав, что проболтался.

— Ну... — он замялся, подбирая слова, — выдрочка, твой дорогой золотой мальчик — мой шпион.

— Гарри?! — Гермиона приподнялась на диване, и её глаза вспыхнули тем самым, гриффиндорским огнём. — Гарри Поттер показывал тебе фото?! Я убью его, Драко. Честное слово. Завтра же. Прямо в Министерстве. При свидетелях.

— Не убивай, — попросил Драко с лёгкой, примирительной усмешкой. — Он полезный. И потом, он же не со зла. Просто... хотел похвастаться, какая у меня красивая жена.

Гермиона сверкнула на него глазами, но в глубине этих глаз уже плясали искорки смеха. Она встала с дивана — резко, решительно, — и направилась в ванную.

— Я убью его, — повторила она уже на ходу, но в голосе её не было злости. Только обречённость и что-то ещё — что-то, подозрительно похожее на предвкушение.

Драко откинулся на спинку дивана, сделал ещё глоток виски и проводил её взглядом. Где-то глубоко в его груди, там, где последние недели царили только холод и бесконечная усталость, разлилось тепло. Настоящее. Живое. Как раньше.

Гермиона стояла перед огромным, в полный рост, зеркалом ванной комнаты и смотрела на своё отражение. Свет магических светильников мягко обволакивал её фигуру, высвечивая каждый изгиб, каждую линию, каждую тень. На ней было красивое бельё — то самое, что она выбирала для той злополучной вечеринки: тонкое, чёрное, кружевное, стоившее, пожалуй, больше, чем её первая зарплата в Министерстве. Она надела платье — то самое, атласное, скроенное по косой, струящееся по телу, словно жидкий шёлк, — и замерла, вглядываясь в женщину напротив.

— Мерлин, — прошептала она, качая головой, — что было в моей голове тогда?

Платье действительно было очень красивым. Даже сейчас, при свете ванной, без клубного полумрака, без музыки и алкогольного флёра, оно выглядело сногсшибательно. Но теперь, глядя на себя трезвым взглядом, она отчётливо понимала то, что не смогла осознать тогда: такое платье должен сопровождать муж. Оно не было создано для одинокого выхода. Оно было создано для того, чтобы его снимали. Медленно. Нетерпеливо. Чьими-то любящими, жадными руками.

Она также надела те самые жуткие каблуки — чёрные, лакированные, с пятнадцатисантиметровой шпилькой и тончайшим ремешком из чистого серебра, обвивающим щиколотку. Они всё ещё были неудобными. Всё ещё были орудием пытки. Но в них её ноги казались бесконечными, а походка — той самой, от которой у Драко когда-то темнело в глазах.

— Не смешно, — пробормотала она своему отражению и толкнула дверь ванной.

Она вышла в гостиную. Драко сидел там же, на диване, — в той же расслабленной позе, с тем же стаканом виски в руке. Он не двигался. Он ждал. И когда его глаза поднялись на неё, мир на мгновение замер.

Тонкий шёлк, словно водопад, спадал с её тела, струился по груди, по талии, по бёдрам, и только две тонкие бретельки удерживали это безумие, эту невозможную, головокружительную красоту. Соски проступали сквозь ткань — острые, напряжённые, точно пики, — и в этом было что-то ещё более сексуальное, чем если бы она была полностью раздета. Намёк. Обещание. Приглашение.

Гермиона подошла к нему медленно, стараясь не споткнуться на проклятых каблуках, и остановилась прямо перед ним.

— Ну вот, — произнесла она, и голос её прозвучал тише, чем она рассчитывала. — Как ты и просил.

Драко посмотрел на неё — и не сказал ни слова. Вообще. Его глаза, серые, как грозовое небо, медленно прошлись по её фигуре, задержались на изгибе талии, на бёдрах, обтянутых шёлком, на серебряных ремешках туфель, — и он молчал. Но в этом молчании было больше слов, чем в любом комплименте.

Гермиона, не дожидаясь приглашения, шагнула вперёд и села на его колени — плавно, мягко, обвивая его ногами. Теперь, на этих чудовищных каблуках, она оказалась чуть выше его головы, и он смотрел на неё снизу вверх — с выражением, которое она не видела на его лице уже очень, очень давно. Так смотрят на что-то священное. На что-то невероятно дорогое. На что-то, что страшно потерять.

Он медленно, очень медленно поставил стакан с виски на журнальный столик — стекло тихо звякнуло о дерево, — и поднял руки. Его ладони легли на лёгкую ткань платья, туда, где шёлк обтягивал её бёдра. Он не сжимал, не торопил — просто касался. Просто чувствовал.

Гермиона провела ладонями по его дорогой рубашке — по плечам, по груди, — и её пальцы наткнулись на твёрдость мышц, которую не могла скрыть даже самая лучшая ткань. Она пыталась обхватить его плечи, но они были слишком широкими для её ладоней. Слишком мощными. Слишком мужскими.

— Ты не будешь больше ходить в этот маггловский спортивный зал, Малфой, — произнесла она низким, грудным голосом, и её пальцы принялись расстёгивать пуговицы его рубашки — одну за другой, медленно, мучительно медленно.

— Вот как? — в его голосе прозвучала усмешка, но глаза оставались серьёзными. Горящими.

— Да, — продолжала она, и в её голосе звенела ревность, смешанная со страстью. — Я уже устала читать мысли этих ведьм в Министерстве. О твоей упругой заднице. И о твоём торсе. — Она рванула ткань рубашки, освобождая его плечи, его грудь, его живот. — Я ещё не спрашивала у тебя, Малфой, где именно они видели твой голый торс?

У Гермионы горели глаза — карие, глубокие, в которых смешались гнев, страсть и та самая, гриффиндорская, всепоглощающая жажда. Жажда обладания. Жажда близости. Жажда его.

Его холодные руки — те самые, что всегда были прохладными, сколько она их помнила, — легли на её разгорячённую кожу и словно тушили её. Успокаивали. Остужали. Но в то же время разжигали ещё сильнее. Тонкие бретельки платья соскользнули с её плеч — то ли сами, то ли он помог им едва заметным движением пальцев, — и обнажили её грудь. Шёлк пополз вниз, открывая её всю, до талии, а он не двигался. Только смотрел. Словно дразнил её. Словно ждал.

Но его хватило ненадолго.

Он вцепился руками в её тело — жадно, сильно, так, что она ахнула и запрокинула голову. Его губы скользнули по её шее — горячие, требовательные, — оставляя за собой дорожку из поцелуев, от которых по коже бежали электрические разряды. Его руки блуждали по её телу: по спине, где позвоночник выгибался под его ладонями, по бёдрам, которые она инстинктивно прижимала к нему всё теснее, по груди, которую он наконец коснулся — сначала пальцами, едва ощутимо, а потом губами.

Разум Гермионы был где-то далеко. В такие минуты — в эти редкие, драгоценные минуты, когда весь мир сужался до них двоих, — не было ни капли сожаления. Ни капли. Ни о Роне, ни о том, что она бросила его, ни о том, что весь магический мир осуждал её выбор. Всё это исчезало, растворялось, становилось неважным. Эти чувства — эти самые чувства, что сейчас затапливали её с головой, — возвращали её к ответу на вопрос, который она так часто задавала себе. Почему? Почему она это сделала? Ответ был прост. Потому что она любила именно этого, чёртова, невозможного Малфоя. Любила так, что сердце трещало по швам.

Его руки подхватили её — легко, словно пушинку, — и он поднялся с дивана, держа её на весу. Одна его рука обхватывала её поперёк спины, надёжно, крепко, а вторая — вторая каким-то чудом успела захватить со столика стакан с виски. Потому что он был Драко Малфоем, и даже в такие моменты он оставался собой.

Он шёл в спальню неспешно, размеренно, и она, прижатая к его груди, чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, гулко, часто, гораздо чаще, чем можно было предположить по его спокойному, невозмутимому лицу. В спальне царил полумрак, рассеиваемый только светом из гостиной и далёкими огнями ночного Лондона за окном. Он положил её на кровать — на прохладные, гладкие простыни, — и на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз. Затем его пальцы вернулись к пуговицам рубашки — тем, что она не успела расстегнуть, — и к ремню брюк. Он раздевался медленно, не сводя с неё глаз, и каждое его движение было наполнено той самой, особенной, малфоевской грацией.

Гермиона лежала на кровати и не могла пошевелиться. Она словно была под Империусом — тем самым заклятием, что лишает воли, — но это был Империус иного рода. Империус страсти. Империус желания. Её тело не слушалось её, оно было полностью подчинено ему — его взгляду, его присутствию, его близости. И единственная мысль, что билась в её затуманенном сознании, была до смешного прозаичной: этот чёртов Малфой больше не будет ходить в зал. Ни за что. Никогда.

Драко опустился на кровать рядом с ней, и его тело накрыло её — тяжёлое, горячее, такое знакомое и такое новое одновременно. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и этот контраст с его всегда холодными руками сводил её с ума. Он был настолько спокоен, настолько нетороплив в каждом своём движении — в том, как его пальцы скользили по её животу, по внутренней стороне бёдер, по кружевному краю белья, которое он снимал с неё с мучительной, изысканной медлительностью, — что только дикие, безумные глаза выдавали эту бурю, бушующую в его сердце. Глаза — потемневшие, расширенные, в которых плескалось что-то древнее, первобытное, неконтролируемое.

Он вошёл в неё — так же спокойно, с тем же невозмутимым выражением лица, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. Но Гермиона задохнулась. Её спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в его плечи, оставляя на коже полумесяцы от ногтей, и из горла вырвался звук — не то стон, не то всхлип. Он двигался в ней медленно, размеренно, почти лениво, и эта медлительность была мучительной — и одновременно самой сладкой пыткой, какую она только могла себе представить. Каждый толчок отдавался волной жара, прокатывающейся по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Ей казалось, что она сейчас умрёт — не от боли, не от усталости, а от этого невозможного, нечеловеческого жара его тела. Жара, что проникал в самую глубину её существа, растапливая лёд последних недель, сжигая обиды, страхи, сомнения — всё, что стояло между ними.

Она не слышала собственного голоса — только его дыхание, тяжёлое и сбивчивое у её уха, только шёпот, которым он повторял её имя, только ритм, который нарастал, ускорялся, становился всё более яростным, всё более неудержимым. А потом мир взорвался — рассыпался на тысячу ослепительных осколков, — и она закричала, сама не зная, что кричит.

Драко рухнул на неё — не придавив, но полностью обессиленный. Его голова легла ей на грудь, туда, где бешено колотилось сердце, и он уснул. Буквально в секунду. Просто закрыл глаза — и провалился в сон, глубокий, спокойный, без сновидений. Его дыхание стало ровным, мерным, щекочущим её кожу.

Гермиона лежала в темноте, чувствуя тяжесть его тела, тепло его дыхания, и её пальцы сами собой потянулись к его волосам. Она гладила его по платиновым прядям — медленно, нежно, убаюкивающе, — перебирая их, пропуская сквозь пальцы. Шёлк платья всё ещё был скомкан где-то в ногах, туфли давно слетели, а в гостиной на журнальном столике сиротливо стоял недопитый стакан виски. Но всё это было неважно.

Сходить к психологу было отличным решением. Просто отличным. Лучшим, пожалуй, за последние несколько лет. Она улыбнулась в темноту — устало, счастливо, — закрыла глаза и позволила сну унести себя следом за ним.

Гермиона достала из шкафа новое шикарное платье — снова чёрное, но на этот раз из бархата. Глубокого, густого, переливающегося в приглушённом свете спальни, точно жидкая тьма, застывшая в ткани. Длина до колена — вернее, до того места, где колено уже почти заканчивалось, потому что у колен оставалось совсем немного пространства для передвижения ног. Юбка облегала бёдра плотно, как вторая кожа, и каждый шаг в ней превращался в маленькое, изысканное испытание. Но бёдра в этом платье выглядели так, что ради такого эффекта можно было и потерпеть.

Драко подошёл к ней сзади — бесшумно, как всегда, — и она почувствовала прохладу металла на своей шее прежде, чем увидела его руки в зеркале. Тяжёлое бриллиантовое колье легло на ключицы, засверкало, заиграло в свете магических светильников мириадами холодных, ослепительных искр. Его пальцы замерли на её плечах, чуть сжали их, и он встретился с ней взглядом в отражении.

— Я не хочу идти туда, Драко, — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучала та самая, хорошо знакомая ему обречённость.

— Перестань, — ответил он спокойно, поправляя застёжку колье. — Ты не можешь не идти. Это исключено.

— Но это праздник мракоборцев и их отдела! — возразила она, разворачиваясь к нему лицом. — Ты идёшь туда как их спонсор. А я...

Она запнулась. Впервые в жизни Гермиона была рада — искренне, от всей души, — что они с Драко не состоят в официальном магическом браке. Потому что сопровождать его как жена она была не обязана. Эта мысль, ещё полгода назад причинявшая ей острую, почти физическую боль, сейчас принесла странное, горьковатое облегчение.

— А ты идёшь туда, — перебил её Драко тоном, не терпящим возражений, — потому что ты начальница своего отдела, Гермиона. Что скажут завтра? Что Гермиона Грейнджер не рада успехам своих старых друзей? Что она зазналась? Что нос воротит?

Она вздохнула, понимая, что он прав. Как всегда.

Минуту спустя они аппарировали в Министерство. Праздничный зал, отведённый под торжество, сиял сотнями магических огней. Высокие своды были украшены знамёнами отдела мракоборцев, повсюду сновали волшебники и волшебницы в парадных мантиях, в воздухе плыл аромат шампанского и закусок, и гул голосов сливался в один непрерывный, праздничный шум.

Не успели они сделать и нескольких шагов, как к Драко решительно направился министр экономики — невысокий, кругленький волшебник с роскошными, закрученными вверх усами и выражением лица человека, который вот-вот заключит сделку века.

— О, дорогой Драко, здравствуйте! — воскликнул он, энергично пожимая ему руку. — У меня есть дело к вам! Буквально на два слова!

В то же мгновение, словно по заранее оговорённому плану, из толпы возник Гарри и, подхватив Гермиону под локоть, увлёк её в сторону.

— Мистер Малфой, — продолжил министр экономики, понижая голос до доверительного полумрака, — я хотел попросить у вас немного инвестиций в мои проекты. Совсем немного, сущую мелочь для человека вашего уровня.

Драко приподнял бровь, и на его губах заиграла та самая, едва заметная усмешка, которая не предвещала собеседнику ничего хорошего.

— А какие могут быть проекты в отделе экономики? — поинтересовался он лениво.

— Банк Гринготтс нуждается в обновлении, мистер Малфой! — зачастил министр. — И в новом драконе, например. Старый, как вы понимаете, был украден...

— Моей женой, — закончил за него Драко, и его усмешка стала шире.

— Именно! — министр нервно рассмеялся, не зная, как реагировать. — Именно так, мистер Малфой.

— Ну конечно, — Драко растягивал слова с той особенной, аристократической небрежностью, которая сводила с ума его собеседников. — Я подумаю над вашим предложением. Но прошу и вас об ответной услуге. Организуйте мне встречу с начальником отдела разрушения заклинаний и проклятий. Я слышал, он очень занятой человек. И не такой падкий на галлеоны, как вы.

Министр экономики побагровел, но удержал на лице профессиональную улыбку.

— Хорошо, мистер Драко. Я всё устрою.

Тем временем Гарри подвёл Гермиону к столику с напитками и, взяв с подноса два бокала шампанского, один протянул ей.

— Ты знаешь, что я собираюсь тебя убить, Гарри, — произнесла она тихо, принимая бокал и глядя на него поверх пузырящейся жидкости.

Гарри усмехнулся — той самой, мальчишеской, невинной усмешкой, за которой скрывалось куда больше, чем он показывал.

— Ну, судя по твоему свежему виду, это пошло тебе на пользу, — заметил он. — Ты светишься. Давно тебя такой не видел.

— Ты мой друг, Гарри! — возмутилась она. — Нельзя так делать! Ты показал ему моё фото! С той самой вечеринки! Где я в этом... в этом...

— В платье, — подсказал Гарри. — Да, показал. И знаешь что, выдрочка? — Он наклонился к ней ближе и произнёс, понизив голос: — Не очень хорошо врать мужу и снимать кольцо, Гермиона. Ты сама это знаешь.

Она открыла рот, чтобы возразить, но не успела. К ним подошёл Блейз Забини — высокий, элегантный, в безупречно сшитой мантии глубокого изумрудного цвета. Его походка была плавной, почти ленивой, а на красивом, смуглом лице играла та самая неизменная полуулыбка, которую Гермиона помнила ещё со школы.

— Гарри Поттер и Гермиона... Грейнджер, — произнёс он, растягивая слова с той же аристократической небрежностью, что и Драко, но с собственным, неповторимым оттенком. — Какая встреча.

Он кивнул Гарри — коротко, но уважительно. Блейз Забини тоже работал в Министерстве: он имел степень по зельеварению N.E.W.T. с наивысшими баллами и помогал аврорам разрабатывать новые виды зелий для их опасной работы. Его уважали. С ним считались.

— Гермиона, — он перевёл взгляд на неё, и в его глазах заплясали озорные искорки, — а где твой ручной змеёныш? Он не пишет мне писем и не приходит в гости. Я уже начинаю беспокоиться. Ты, надеюсь, заперла его в подвале поместья Малфоев?

Гермиона посмеялась — легко, искренне, — и покачала головой.

— Ты же знаешь, Блейз, что в поместье Малфоев я только недавно смогла взять книгу в руки так, чтобы меня не пронзило током от заклинания против грязнокровок. Что уж говорить о подвале. Единственное место, где я могу запереть его, — это наша квартира. Но даже она принадлежит ему.

Блейз посмотрел на неё с интересом, склонив голову набок.

— А по вашему маггловскому браку? Что принадлежит тебе?

— Ничего, Блейз, — ответила она просто, и в её голосе не было ни горечи, ни упрёка. — Ничего. Мы живём в мире магии, всё же. Понимаешь?

Блейз посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и его улыбка стала чуть мягче, чуть менее светской.

— Ты точно истинная сумасшедшая гриффиндорка, Гермиона, — произнёс он с оттенком уважения. — Ты всё ещё греешь мысль заключить с ним чистокровный брак? После всего?

Она хотела что-то ответить, но он продолжил сам:

— Знаешь, я думаю, что сейчас ты как раз в самом лучшем положении. Потому что с магическим браком он заберёт не только квартиры, но и тебя. А сейчас, — он понизил голос и наклонился к ней чуть ближе, — сейчас ты можешь бежать. Прямо сейчас. Прихватив эти бриллиантики на шее.

Гермиона засмеялась — громко, заливисто, не сдерживаясь.

— Не могу, Блейз, — ответила она и подняла левую руку, показывая обручальное кольцо, сверкнувшее в свете магических огней. — Он найдёт. Ты же его знаешь.

И она снова рассмеялась. Блейз усмехнулся в ответ и, повернувшись к Гарри, произнёс с самым серьёзным видом:

— Гарри, ты не хотел бы сводить её в больницу Святого Мунго? Мне кажется, ей нужна помощь.

Гарри, подыгрывая ему, кивнул с таким же серьёзным лицом.

— Я думал об этом ещё пять лет назад. Но когда я увидел Малфоя, то понял, что их нужно везти вдвоём. В одной палате. С двойной изоляцией.

Они все трое рассмеялись — легко, свободно, как старые друзья, какими, в сущности, уже и становились.

Но смех оборвался. К их компании подошёл Рон.

Он был в новой мантии — той самой, которую Драко закупил для отдела авроров, — но на его лице не было и тени благодарности. Только старая, застарелая обида, смешанная с чем-то ещё — с тем, что Гермиона не могла или не хотела назвать. Он притянул за руку стоявшую рядом женщину и произнёс громко, почти вызывающе:

— Гарри, ты так много времени проводишь со змеями, что, кажется, крестраж всё ещё в тебе.

Он сделал паузу и продолжил:

— Знакомьтесь, моя жена. Лаванда Уизли.

Блейз, не моргнув глазом, ответил — всё с той же ленивой, светской интонацией:

— Рон, мы в курсе, что Лаванда — твоя жена. Уже как минимум три года. И, если ты не помнишь, мы учились в одном месте. В Хогвартсе. Все вместе.

Рон не ответил ничего. Это был жест — рассчитанный, намеренный, — адресованный исключительно Гермионе. Хотя она и без того знала о его женитьбе. Знала давно. Приняла. Отпустила.

Гермиона слегка улыбнулась — вежливо, нейтрально, — и спросила:

— Как Молли? Джинни? Как у них дела?

Рон посмотрел на неё — и в его взгляде было столько всего намешано, что она не смогла бы разобрать и половины.

— Если бы они хотели рассказать, как у них дела, они бы сами сообщили тебе, Гермиона, — ответил он. — А так — у них всё прекрасно. Они замужем. Никто не распускает про них слухи. И, надеюсь, скоро будут наследники. И внуки. Всё как и должно быть. Но не всем это дано.

Он усмехнулся — недобро, криво, — и продолжил:

— Кто-то иногда сознательно отказывается от этого. А что у тебя, Гермиона? Прости, не очень слышал о твоих успехах в Министерстве. Некоторые новости, которые до меня доходят, — это то, что у твоих платьев всё меньше ткани. Неужели у Малфоев заканчиваются деньги?

Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но не успела. За её спиной раздался знакомый, ленивый, пропитанный ядом голос:

— Думаю, да. В следующий раз сделаем платье из рубинов. Это будет намного дешевле. Так и сделаем.

Драко подошёл к их компании плавной, скользящей походкой и встал рядом с Гермионой. Его рука легла на её талию — собственнически, уверенно.

— Вы видели, сколько стоит хорошая мантия? — продолжил он, обращаясь к Рону с самой очаровательной из своих улыбок. — Уму непостижимо. Вот, например, твоя новая мантия, Рон, обошлась мне в большую сумму. Она ещё и по размеру — самая большая из всех тридцати видов, что я вам приобрёл. Мётлы, конечно, стоят дороже, но это хотя бы ясно. Но мантии! — Он театрально вздохнул. — Береги её, Рон. А то я, наверное, куплю ещё пару платьев для жены, чем одну мантию для тебя.

Он перевёл взгляд на Гарри и подмигнул ему:

— Гарри, запиши список, что ещё нужно вашему отделу. Я прикуплю.

Затем его глаза обратились к Лаванде — и его улыбка стала ещё шире, ещё обаятельнее:

— О, Лаванда! Ты прекрасна! И, о, у тебя много ткани! — Он обвёл рукой её мантию. — Ты обеспеченная жена. Мои поздравления.

Он снова повернулся к Гарри:

— И, Гарри, запиши в список отдельную статью — на увеличение зарплаты мистеру Рону. Такие прекрасные уши, как у Лаванды, должны носить хотя бы хороший, качественный жемчуг.

Повисла пауза — короткая, но наполненная электричеством. А потом Драко, всё с той же ослепительной, светской улыбкой, произнёс:

— Ой, извините. Моей любовнице пора идти.

Он повернулся к Гарри и кивнул ему — коротко, но тепло. Затем перевёл взгляд на Блейза:

— Блейз, не сердись. Я сейчас как белка в колесе. Приходи в гости. Мы ждём.

И, не дожидаясь ответа, он взял Гермиону за руку и повёл её к выходу. Его пальцы крепко, уверенно сжимали её ладонь, и она чувствовала, как от него исходит та самая, с трудом сдерживаемая энергия, которая всегда предшествовала либо яростной ссоре, либо чему-то совершенно иному.

Они шли по длинному коридору Министерства, и их шаги эхом отдавались от каменных стен. Драко молчал, глядя прямо перед собой, и только желваки играли на его скулах. Наконец он произнёс — негромко, но с таким чувством, что каждое слово было пропитано ядом:

— Я поменял полностью своё мировоззрение, Гермиона. Полностью. Я даже считаю Поттера хорошим парнем. Искренне. Но Уизли... — Он замолчал на мгновение, сжимая её ладонь крепче. — Уизли я бы всё так же придушил. Собственными руками. Прямо здесь. Без заклинаний.

Драко собрал все материалы по проклятию — все до единого. Тяжёлые фолианты в кожаных переплётах, свитки пергамента, пожелтевшие от времени, собственноручно сделанные выписки из родословных книг, обрывки старых писем, в которых его предки туманно намекали на «фамильное бремя», и даже несколько диаграмм, которые он составил сам, пытаясь проследить закономерности действия Пакта Крови на протяжении столетий. Всё это он сложил в объёмный, потёртый портфель из драконьей кожи и принёс с собой на неформальную встречу — ту самую, которую министр экономики устроил ему с огромной неохотой и только после долгих уговоров.

Начальник отдела контрзаклинаний и разрушения проклятий оказался не таким, каким Драко его себе представлял. Это был сухощавый, высокий волшебник лет шестидесяти с лишним, с длинными, совершенно седыми волосами, собранными в низкий хвост, и умными, проницательными глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он носил простую, почти аскетичную мантию без всяких украшений, а его кабинет — маленький, заставленный книгами и артефактами, — больше напоминал лабораторию алхимика, чем кабинет министерского чиновника. Звали его мистер Эшби, и он был, пожалуй, самым занятым и самым востребованным специалистом во всём Министерстве.

— Мистер Драко, я рад вас видеть, — произнёс Эшби, поднимаясь из-за стола и протягивая ему руку. Его пожатие было крепким и сухим. — Мне сказали, что вы уже давно хотели встретиться со мной.

— Да, — ответил Драко, усаживаясь в предложенное кресло и кладя портфель на колени. — Но вы всё время ускользаете. Каждый раз, когда я пытаюсь назначить встречу, у вас находится какая-то неотложная конференция, экспедиция или срочный вызов.

Эшби вздохнул, и на его лице отразилась тень вины.

— Да... — протянул он. — Я просто знаю, что вы хотите попросить, мистер Малфой. И не хочу давать вам ложных надежд. Слухи расходятся быстро, а ваша семья всегда была... скажем так, объектом пристального внимания.

Драко ничего не ответил. Вместо этого он молча расстегнул портфель и выложил на стол свои материалы — книги, свитки, записи, диаграммы. Бумаги разлетелись по столу, занимая всё свободное пространство. Эшби смотрел на это скопище документов с выражением, в котором профессиональный интерес мешался с мрачным предчувствием.

— Давайте я посмотрю ваше проклятие, — произнёс он, придвигая к себе первый фолиант.

Он читал долго. Очень долго. Его тонкие, узловатые пальцы перелистывали страницы, его глаза — бледно-голубые, почти выцветшие — скользили по строкам, вчитываясь в каждое слово, в каждую руну, в каждый символ. Он хмурился, кивал, что-то бормотал себе под нос, проводил пальцем по диаграммам, которые Драко так тщательно составлял, и снова хмурился. Минуты тянулись бесконечно, и Драко, сидя в кресле, чувствовал, как напряжение растёт с каждым ударом сердца.

Наконец Эшби оторвался от бумаг и поднял глаза на Драко. Выражение его лица было задумчивым и мрачным одновременно.

— М-да, Драко, — произнёс он, откидываясь на спинку кресла. — Тот, кто сделал это, был безумцем. Настоящим безумцем. Это не просто проклятие. Это... оружие. Направленное против собственного рода.

— Да, — сухо ответил Драко, — моя семья — ещё те фанатики чистокровности. Вы удивлены?

Эшби не ответил. Он снова склонился над бумагами и, подслеповато щурясь, начал водить пальцем по одной из самых старых записей.

— Суть, насколько я могу понять, гласит следующее, — заговорил он медленно, тщательно подбирая слова. — Вы, Малфои, не можете заключать магические браки с магглорождёнными ведьмами. Это первое. Последствия вам известны: потеря магии, безумие, смерть детей. Но есть и второе, — он сделал паузу, и его голос стал ещё мрачнее. — Самое страшное, Драко, заключается в том, что если ты не заключишь чистокровный брак до тридцати лет, проклятие тоже начнёт действовать. Против тебя.

Драко замер. Эта информация была новой. Он читал сотни страниц, но нигде — ни в одной книге, ни в одной записи — не встречал упоминания об этом условии.

— Сколько тебе сейчас? — спросил Эшби.

— Двадцать пять, — ответил Драко глухо.

Эшби кивнул, и в этом кивке было что-то похожее на облегчение.

— Ну, у тебя есть время. Пять лет. Это немало.

— Можно что-то с ним сделать? — голос Драко прозвучал ровно, но внутри у него всё дрожало. — Можно его снять?

Эшби долго молчал, глядя на разложенные перед ним бумаги. Потом произнёс — тихо, с той особенной, осторожной интонацией, с какой врачи сообщают пациентам неутешительные диагнозы:

— Нет таких проклятий, которые были бы необратимы, Драко. Запомни это. Любое проклятие можно снять. Вопрос только в том, сколько на это потребуется времени. Иногда противоядие можно найти или изготовить за месяц. Иногда — за год. А иногда, — он вздохнул, — нужно минимум лет десять. А у тебя, как ты понимаешь, только пять.

Он снова помолчал, давая Драко переварить услышанное, и продолжил:

— Я бы попробовал что-то подобрать, Драко. Честно. Мне интересна эта задача с профессиональной точки зрения. Но я не обещаю ничего. Совсем ничего. — Он посмотрел Драко прямо в глаза. — И в любом случае тебе нужно искать чистокровную жену. Это единственный гарантированный способ избежать действия проклятия.

Драко молчал. Его лицо было бесстрастным, как маска, но пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, побелели от напряжения.

— Но, — продолжил Эшби, смягчая тон, — у тебя есть ещё пять лет. Пять лет, чтобы пожить с мисс Грейнджер. Ты можешь провести их с ней. А затем... — он не закончил фразу, но в этом не было нужды.

— А затем проклятие возьмёт своё, — закончил за него Драко.

Эшби кивнул.

— Да. Вам нельзя заключать магический брак. И нельзя иметь наследников. Даже если вы не будете в браке, ваш ребёнок — даже незаконнорожденный — уже будет иметь частицу проклятия по крови. Вот почему незаконнорожденные дети от таких союзов погибали. Проклятие передаётся через кровь. Оно не разбирает, рождён ли ребёнок в браке или нет.

Драко сидел неподвижно. Его взгляд был устремлён в одну точку — на старый пергамент, испещрённый выцветшими рунами, — но он не видел его. Он видел совсем другое. Гермиону. Их квартиру. Диван, на котором они смеялись всего несколько дней назад. Её пальцы в его волосах.

Эшби, заметив его состояние, произнёс — медленно, взвешивая каждое слово:

— Драко, скажу кратко: до тридцати лет тебе нужно найти чистокровную жену. И сразу же — сразу, понимаешь? — родить с ней наследника. Тогда вы оба останетесь живы. Ты и твой наследник. Это единственный известный мне способ обойти проклятие.

— Вы возьмётесь за это дело? — спросил Драко, и в его голосе прозвучала мольба, которую он даже не пытался скрыть. — Пожалуйста. Я прошу вас.

Эшби долго смотрел на него. Потом медленно, тяжело кивнул.

— Хорошо, Драко. Я возьмусь. Но я не обещаю тебе ничего. Слышишь? Ничего.

Он отодвинул бумаги в сторону и, наклонившись вперёд, произнёс — тихо, почти интимно:

— Лучше скажи Гермионе об этом. Расскажи ей. Она имеет право знать.

— Нет, — ответил Драко резко, и в его голосе прозвенела сталь. — Я не буду ей говорить. Вы же знаете её, Эшби. Вы знаете, что она сделает. Она начнёт спасать нас. Она включит это своё... пламя. И оно сожжёт всё. Её саму. Меня. Нас. Не оставив ничего.

Эшби откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул.

— Да... — произнёс он задумчиво, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печаль. — Это точно. Я слышал о мисс Грейнджер. Гриффиндорка до мозга костей. Такие, как она, не сдаются.

Он помолчал и добавил:

— Ну, тогда сам решай, Драко. Это твоя жизнь. И её жизнь. Мне очень жаль. Искренне жаль.

Драко поднялся с кресла. Его движения были механическими, лишёнными привычной грации. Он собрал бумаги, сложил их обратно в портфель и застегнул его.

— Спасибо, что согласились помочь, — произнёс он глухо.

— Я ещё не помог, — ответил Эшби. — И, возможно, не смогу помочь. Но я попробую.

Драко кивнул, повернулся и вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим, глухим стуком. В коридоре было пусто и холодно, и его шаги гулко разносились под высокими сводами Министерства. Он шёл, глядя прямо перед собой, и в его голове билась одна-единственная мысль — та самая, которую он не мог и не хотел произносить вслух.

Пять лет. У него есть пять лет. А потом — конец. Либо он теряет Гермиону и женится на чистокровной. Либо теряет всё.

И он решил. Гермиона не узнает. Никогда. Ни за что. Он найдёт способ снять проклятие. Или умрёт, пытаясь. Но ей он не скажет ни слова. Потому что её пламя — то самое, которое он так любил, — действительно сожгло бы всё. И он не мог этого допустить.

Ему было плохо. Наверное, так плохо не было никогда в жизни — ни в тот день, когда Тёмный Лорд поселился в их доме и отец впервые опустил глаза в страхе; ни в ту ночь, когда он стоял на Астрономической башне, сжимая палочку дрожащими пальцами и глядя в глаза Дамблдора; ни тогда, когда война закончилась и весь мир смотрел на него как на врага. Все те страхи, все те унижения, вся та боль меркли по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас.

Что делать? Этот вопрос сверлил его мозг днём и ночью, не давая спать, не давая есть, не давая дышать. Ждать пять лет, а потом просто сказать ей «прощай»? Исчезнуть, оставив её одну, без объяснений, без надежды? Или уйти сейчас, пока ещё не поздно, пока они оба не увязли в этой любви ещё глубже? Но что страшнее — когда любимый умирает или когда он женится на другой? Он не знал ответа. Он не знал, что выбрала бы она, если бы знала правду. И от этого незнания ему было ещё тяжелее.

Он не собирался искать жену. Эта мысль даже не рассматривалась. Никаких чистокровных ведьм. Никаких наследников с голубой кровью. Если уж на то пошло — он скорее примет проклятие, чем предаст её. Но что будет с ней, когда он сойдёт с ума или потеряет магию? Что будет с ней, когда его не станет? Эти вопросы он тоже задавал себе — и не находил ответов.

Последние пару дней он просто обнимал Гермиону при первой же возможности. Буквально при каждой. Она не могла нормально сходить в душ — он заходил следом, обнимал её поверх полотенца, просто стоял, прижавшись лицом к её мокрым волосам, и молчал. Она не могла спокойно поесть — он садился рядом, обнимал её за плечи, притягивал к себе и не отпускал, пока она не заканчивала с завтраком. Он словно ребёнка обнимал её — так, как будто боялся, что она растворится в воздухе, если он хоть на секунду ослабит хватку. Даже в обеденный перерыв он приходил к ней в кабинет, опускался на диван, притягивал её к себе и просто обнимал. Молча. Долго. Крепко.

Иногда Гермиону это раздражало. Особенно если ей нужно было сдавать отчёт, а он сидел рядом, положив голову ей на плечо, и не давал сосредоточиться. Она шипела на него, пихала локтем, требовала, чтобы он дал ей поработать. Но в глубине души — в самой глубине, куда она почти не заглядывала, — она была счастлива. Он был рядом. Он был тёплым. Он был живым. И она была счастлива.

Наступил новый сеанс у психолога. Драко держался из последних сил, надев на лицо привычную маску благополучия. Он улыбался Элизабет, кивал, отпускал какие-то легкомысленные комментарии — и делал вид, что всё хорошо. Идеально. Лучше некуда. Гермиона же, напротив, собиралась сегодня сообщить Элизабет, что это их последний сеанс. Она решила это твёрдо. Отношения наладились, страсть вернулась, Драко снова стал тем мужчиной, которого она полюбила. Зачем им психолог? Они справятся сами.

— Здравствуйте, — произнесла Элизабет, когда они расселись по своим привычным местам. — Вас долго не было. Как ваши дела?

— Хорошо, — ответила Гермиона. — Очень хорошо. Мы...

— Сегодня, — перебила её Элизабет, — давайте расскажем, что вас не устраивает друг в друге. И что вы потеряли из-за вашего союза.

Гермиона впала в шок. У неё буквально отнялся язык. Только что она собиралась поблагодарить Элизабет за помощь и объявить об окончании терапии — и вдруг такое. Она беспомощно перевела взгляд на Драко, ища поддержки.

— Может, мы не будем? — произнесла она умоляюще.

— Будем! — одновременно произнесли Драко и Элизабет.

Гермиона уставилась на мужа. Он смотрел на неё с выражением, в котором она не могла до конца разобраться, — что-то среднее между вызовом и мольбой. Он хотел этого. Он хотел услышать, что она скажет.

— Гермиона, начнём с вас, — мягко произнесла Элизабет, поворачиваясь к ней.

Гермиона не знала, что сказать. Они только-только наладили отношения, они смеялись на диване, они занимались любовью так, как не занимались уже много месяцев. Зачем снова ворошить это? Нужно ли это вообще? Она закусила губу и опустила глаза. Но где-то глубоко внутри она знала: он всё простит. Он всё примет. Он наконец-то примет её — и их отношения станут только крепче.

— Хорошо, — выдохнула она. — Я скажу.

Она подняла глаза на Элизабет и заговорила — медленно, с трудом, но с каждой секундой голос её становился всё твёрже.

— Что я потеряла? Друзей. Все отвернулись от меня. Джинни — моя близкая подруга, почти сестра, — она не разговаривает со мной уже пять лет. Полумна, Падма, Патил... Никто не хочет общаться со мной. Я предатель в их глазах. Я выбрала его — и для них этого достаточно.

Она перевела дыхание и продолжила:

— Я не могу стать женой в мире Драко. Потому что меня ненавидит его семья, его род, его окружение. И он не делает мне предложение — настоящего, магического, — не потому, что не хочет, а потому что боится позора. Боится, что наш ребёнок родится сквибом. Не талантливым, — добавила она поспешно, бросив взгляд на Элизабет, — это метафора. И тогда позор будет ещё сильнее.

Она не останавливалась. Слова лились из неё, как река, прорвавшая плотину.

— Я потеряла уважение на работе. Я просто никто. Все общаются со мной по одной из двух причин: либо они боятся Драко, либо хотят от него денег. Третьего не дано. Я ношу эти бриллианты, как булыжники, и короткие платья — но не хочу этого. Я не хочу выходить в свет как никто рядом с чистокровным богатым принцем. Я хочу выходить как его жена.

Голос её дрогнул, но она продолжала:

— Я ненавижу контроль. Это кольцо — оно должно быть просто кольцом. Просто символом. А не надзирателем. Я люблю Драко, но я ненавижу всё, что нас окружает. Я даже не имею собственного жилья, раз на то пошло. Меня бесят эти законы! Меня бесит этот мир!

Она замолчала так же резко, как начала, и в комнате повисла тишина — густая, звенящая, наполненная недосказанными словами. Гермиона сидела, тяжело дыша, и осознавала, что только что сказала. Половину из этого она не хотела озвучивать. Половину она вообще не планировала когда-либо произносить вслух. Но слова вырвались — и теперь висели в воздухе, как приговор.

Все молчали. Элизабет медленно перевела взгляд на Драко.

— А у вас, мистер Драко? Что у вас?

Драко поёрзал на стуле. Он вдруг стал удивительно похож на школьника, которого вызвали к доске, — растерянного, неуверенного, пытающегося подобрать правильный ответ. Он протягивал время, прочищал горло, поправлял манжеты.

— Эммм... ну, я... — он запнулся, и его глаза заметались по комнате. Что он мог сказать? Правду? Правду он сказать не мог. «Что я потерял? Я потерял всё в этом браке. И скоро потеряю свою жизнь». Эти слова пронеслись в его голове и исчезли, запертые за семью замками.

Он глубоко вздохнул и заговорил — медленно, тщательно подбирая слова.

— Я не сержусь на Гермиону. Правда. У неё действительно другая жизнь. Она потеряла намного больше, чем я. У неё было намного больше. Понимаете?

Он отвёл взгляд и уставился в окно.

— Например, у меня не было друзей. Никогда. Я не знаю, что значит потерять их. У меня не было детства — отец научил меня читать в пять лет и строил из меня чистокровного солдата. Я даже не мог потерять чувство страха, когда отец или мать уходят из дома, а ты каждый день думаешь: придут ли они? Где они? Живы ли? Потому что с Гермионой, — он перевёл взгляд на неё, и в его глазах что-то дрогнуло, — с Гермионой это чувство страха стало только больше. И да, это кольцо действительно раздражает и меня. Но по-другому я не могу. Не могу иначе.

Он помолчал, собираясь с силами, и продолжил:

— Наверное, я действительно ничего важного не потерял. Потому что этого важного у меня и не было никогда. Единственное, что у меня действительно есть, — это деньги. И поместья. Да. Но, — он вдруг улыбнулся — смущённо, почти виновато, — я прикупил пару домов Гермионе и её родителям. На её двадцать шестой день рождения. Прости, что не сказал тебе, — он повернулся к ней, и его улыбка стала теплее, — это должен был быть сюрприз. Они в твоём мире. И они принадлежат тебе. Только тебе.

Гермиона замерла. Её губы приоткрылись, но она не могла произнести ни звука.

Драко снова повернулся к Элизабет.

— И я не женюсь на ней не потому, что мне стыдно или позорно. Причины... я не могу тебе сказать, прости, — он бросил быстрый взгляд на Гермиону. — Кстати, я был бы даже рад, если бы наш ребёнок был... не талантливый. Честное слово.

Он горько усмехнулся и продолжил:

— Да, меня, кстати, тоже никто не уважает. Только мои деньги. Они просят их, а в голове у них — насмешки и отвращение. Я это вижу. Я всегда это вижу.

Он замолчал, и тишина в комнате стала почти осязаемой. А потом он улыбнулся — светло, открыто, той самой улыбкой, которую Гермиона любила больше всего.

— Но я, кстати, ни о чём не жалею. Знаете, Элизабет, лучше сгореть в пожаре за пару минут, чем лежать камнем тысячу лет. Гореть — это хотя бы значит чувствовать. А камень... камень не чувствует ничего.

Он перевёл взгляд на Гермиону, и его голос стал тихим, почти интимным.

— Единственное, чего бы я хотел, — чтобы ты тоже ни о чём не жалела. Никогда. Ни о чём.

Гермиона молчала. Она просто была разбита. Вдребезги. На тысячу осколков. Конечно, она ни о чём не жалела. Конечно. Но сказать это сейчас было невозможно. Голоса не было. Его просто не существовало.

— Ой, Элизабет, — произнёс Драко, поднимаясь с кресла и одёргивая рубашку, — мы с вами засиделись. Нам пора бежать. Да, моя выдрочка?

Он протянул ей руку, и Гермиона, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, машинально вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её — тёплые, крепкие, надёжные. Он помог ей встать, кивнул Элизабет и повёл к выходу.

Элизабет проводила их долгим, задумчивым взглядом. В её глазах читалось слишком много понимания для человека, который не знал и половины правды. Когда дверь за ними закрылась, она медленно отложила блокнот и ручку в сторону. Сегодняшний сеанс стоил всех предыдущих вместе взятых. И она поняла, что книгу об этой паре она напишет обязательно. Когда-нибудь. Если они ей позволят.

Драко осознал это внезапно — прямо там, в кабинете Элизабет, когда Гермиона выплёскивала свою боль, свои сомнения, своё разочарование. Это шанс. Пока в ней горел этот огонь — огонь обиды, усталости, разочарования в их союзе, — это был его шанс. Шанс уйти. Шанс отпустить её. Шанс спасти.

Гермиона действительно была очень ответственным человеком — она никогда не бросила бы его сама. Никогда. Даже если бы ей было плохо. Даже если бы она страдала. Она бы держалась до конца, до последнего, стиснув зубы и сжав кулаки. Но он мог сделать это за неё. Он мог разорвать этот узел одним движением — и тогда этот огонь, который сейчас только тлел в её глазах, вспыхнет, разгорится и сожжёт всё. Даже их любовь. Но потом, когда пепел осядет, она будет свободна. Свободна от него. От его мира. От его проклятия. От всего, что тянуло её вниз.

Он не сможет жить с этим ещё пять лет. Он просто не сможет. Каждый день просыпаться рядом с ней, обнимать её, целовать её, заниматься с ней любовью — и знать, что всё это имеет срок годности. Что через пять лет ему придётся либо жениться на другой, либо умереть. Он не выдержит. Это сведёт его с ума раньше, чем сработает проклятие. Будет больно. Нестерпимо, чудовищно больно. Но лучше сейчас — пока она ещё молода, пока ей всего двадцать шесть и вся жизнь впереди, — чем потом. Потом будет поздно.

К ней вернутся подруги. Джинни, Полумна, Падма — они простят её, они ждали этого. Друзья снова откроют ей двери. Карьера пойдёт вверх — теперь уже без оглядки на то, что скажет и подумает Малфой. А потом появится новая любовь. Кто-то достойный. Кто-то, кто сможет дать ей то, чего не мог дать он: нормальную жизнь, семью, признание, уважение, детей, которым не грозит проклятие. Она будет счастлива. Она должна быть счастлива.

Эти мысли бились в его голове, пока они шли домой. Гермиона молчала. Он тоже молчал. В лифте их пальцы почти соприкасались, но он не взял её за руку. Боялся, что не сможет отпустить.

Они вошли в квартиру. Лондон за окнами уже погрузился в вечерние сумерки, и мягкий свет магических ламп заливал гостиную. Гермиона сбросила туфли и повернулась к нему. Её губы приоткрылись — она хотела что-то сказать. Объяснить. Может быть, извиниться за те слова, что вырвались у неё в кабинете Элизабет. Может быть, сказать, что она не это имела в виду. Может быть, сказать, что любит его и ни о чём не жалеет. Она открыла рот и сделала вдох.

Но он не дал ей сказать ни слова.

Драко шагнул к ней — быстро, решительно, — и поцеловал. Этот поцелуй был совсем не похож на те, что они делили раньше. В нём не было ни нежности, ни игривости, ни привычной, ленивой уверенности. Это был поцелуй-прощание. Глубокий, отчаянный, почти болезненный. Его руки обхватили её лицо, пальцы зарылись в волосы, растрепали аккуратный пучок. Он целовал её так, словно это был последний раз. Словно он пытался запомнить вкус её губ, её дыхание, её тепло. Словно он пытался в одном поцелуе сказать всё, что не мог произнести словами.

Гермиона не сопротивлялась. Она даже не успела понять, что происходит. Её разум, всё ещё занятый теми словами, что она собиралась сказать, отключился. Осталось только тело, которое знало его лучше, чем она сама. Её руки сами собой обвили его шею, её пальцы вцепились в его рубашку, её дыхание сбилось. Он целовал её губы, уголки рта, подбородок, шею, снова губы — жадно, ненасытно, словно умирал от жажды, а она была водой.

Он подхватил её на руки — легко, как всегда, — и понёс в спальню. Но в его движениях сегодня было что-то иное. Не привычная, самоуверенная грация, а какая-то надрывная, судорожная нежность. Он положил её на кровать и замер на мгновение, глядя на неё сверху вниз. Его глаза, серые, глубокие, полные той самой бури, которую он так тщательно скрывал, скользили по её лицу, словно пытались запомнить каждую чёрточку, каждую ресницу, каждую родинку.

Он раздевал её медленно. Сегодня он никуда не торопился. Каждое прикосновение было наполнено смыслом, каждая ласка — прощанием. Когда он коснулся губами её ключицы, она вздрогнула и закрыла глаза. Когда его пальцы провели по внутренней стороне её бедра, она выгнулась ему навстречу. Он знал её тело наизусть, каждую его тайну, каждую чувствительную точку, каждую линию, каждый изгиб — и сегодня он прощался с каждой из них по отдельности.

Он двигался в ней иначе, чем обычно. Не было ни ленивой, дразнящей медлительности, ни яростного, неконтролируемого напора. Было что-то третье — глубокая, почти мучительная близость, словно их тела говорили друг с другом на языке, которого не знали их умы. Он шептал её имя — снова и снова, утыкаясь лицом в её шею, в её волосы, в её плечо. Она не слышала слов, только звук его голоса, но этого было достаточно. Она чувствовала всё, что он хотел сказать.

Их кульминация наступила одновременно — как это часто у них бывало, словно их тела были настроены на одну волну. Она вскрикнула, вцепившись ногтями в его спину, и он рухнул на неё, тяжело дыша. Несколько долгих минут они лежали молча, и только дыхание постепенно выравнивалось, а сердца замедляли свой бешеный ритм.

Потом Драко приподнялся на локте и посмотрел на неё. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в серых глазах застыло что-то, чего она никогда прежде не видела. Лёд. Тонкая, прозрачная корка льда, под которой бушевал океан.

— Никогда бы не подумал, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — что у тебя так много сожаления за эти пять лет.

Гермиона хотела возразить. Хотела крикнуть, что она не это имела в виду, что она ни о чём не жалеет, что она любит его, что она готова потерять всё, лишь бы быть с ним. Она открыла рот, сделала вдох, подалась к нему...

Но его уже не было.

Тихий хлопок аппарации — и пустота. Она сидела на кровати, голая, растрёпанная, всё ещё чувствуя его тепло на своей коже, его запах на подушке, его вкус на губах, — и смотрела в пустоту. Он аппарировал в поместье. Исчез. Не дав ей сказать ни слова. Не оставив ей ничего, кроме этого прощального шёпота, который всё ещё звенел у неё в ушах.

Гермиона долго сидела неподвижно. А потом накрыла лицо ладонями и заплакала. Горько, навзрыд, как не плакала с самого детства. Потому что она вдруг поняла — совершенно отчётливо, с той ужасающей ясностью, которая приходит только в минуты настоящего горя, — что он ушёл. По-настоящему. Не в поместье, не на ночь, не до утра. Он ушёл от неё. Из неё. Из их общей жизни. И она не знала, что сделать, чтобы вернуть его обратно.

Гермиона не приходила на работу уже неделю. Семь дней. Целая вечность по меркам Министерства, где её присутствие ощущалось в каждом коридоре, в каждом совещании, в каждой подписанной бумаге. Её отдел работал на автопилоте — сотрудники переглядывались, шептались, строили догадки, — но никто не решался спросить напрямую. Гарри был озабочен этим больше всех. Он не видел ни её, ни Драко. Ни в столовой, ни в Атриуме, ни на ковре у Кингсли. Тишина. Глухая, тревожная тишина.

Наконец он не выдержал. Отпросился с дежурства, сославшись на срочное дело, и аппарировал прямо к дверям их лондонской квартиры. Постучал — раз, другой, третий. Тишина. Он уже хотел применить заклинание открывания замков, когда дверь медленно, со скрипом отворилась.

На пороге стояла Гермиона. Вернее, тень Гермионы. Она была бледной, осунувшейся, с тёмными кругами под глазами, которые, казалось, не спали уже несколько ночей. Волосы — небрежно собраны в пучок, из которого выбивались спутанные пряди. Домашняя мантия — мятая, явно надетая второпях. Она посмотрела на Гарри пустыми, красными от слёз глазами, и у него внутри всё оборвалось.

— Что случилось, выдрочка? — спросил он, шагнув через порог и беря её за плечи.

И она сломалась. Просто рухнула в его объятия и горько, навзрыд заплакала — так, как плачут только тогда, когда боль становится невыносимой. Гарри обнял её, прижал к себе, гладил по спине и ждал. А она сквозь слёзы, захлёбываясь словами, рассказала ему всё. Про сеанс у психолога. Про свои слова, которые вырвались сами собой. Про то, как Драко поцеловал её — так, словно прощался навсегда. Про то, как он исчез, не дав ей сказать ни слова. Про то, что он ушёл. Совсем.

Гарри слушал молча. Его лицо менялось — от тревоги к недоверию, от недоверия к гневу, от гнева к холодной, ослепительной ярости. Когда Гермиона закончила, он аккуратно, почти нежно усадил её на диван, укрыл пледом и сказал:

— Я вернусь. Жди меня здесь.

И прежде чем она успела возразить, он аппарировал.

Он возник прямо в холле Малфой-мэнора — с громким, яростным хлопком, который эхом разнёсся под высокими сводами. Нарцисса, стоявшая у подножия лестницы с чашкой чая в руках, вздрогнула и замерла в шоке. Увидеть Гарри Поттера — здесь, в её доме, без приглашения, с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего, — было для неё полной неожиданностью.

— Мистер Поттер? — произнесла она, но Гарри даже не взглянул на неё.

Он прошёл мимо — быстро, решительно, — и стал подниматься по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Нарцисса, всё ещё держа чашку в руке, проводила его взглядом и не сказала ни слова. Она слишком хорошо знала этот взгляд. Так смотрели люди, которые шли на войну.

Гарри распахнул дверь в комнату Драко — ту самую, где когда-то, пару недель назад, Гермиона проснулась после той злополучной вечеринки, — и замер на пороге. Драко лежал на огромной кровати, на животе, уткнувшись лицом в подушку. Он был в той же рубашке, что и несколько дней назад, — измятой, расстёгнутой, — и не шевелился. Казалось, он не спал, но и не бодрствовал. Просто существовал. Просто лежал.

А рядом с кроватью, на маленьком стульчике, сидела Миппи. Старая эльфийка плакала — тихо, беззвучно, — и гладила его по голове своей сморщенной, дрожащей ладошкой. Она смотрела на своего хозяина с такой бесконечной, всепоглощающей скорбью, с какой матери смотрят на больных детей. Увидев Гарри, она вздрогнула, но не двинулась с места.

— Ты идиот, Малфой! — рявкнул Гарри, входя в комнату и захлопывая дверь. Его голос прогремел, как раскат грома.

Драко не пошевелился.

— Ты бросил её из-за слов! — продолжал Гарри, наступая. — Из-за слов, Малфой! Как будто ты не знал этого всего раньше! Ты знал! Ты всегда знал! Но раньше тебя это не волновало! А теперь ты просто взял и ушёл?!

Он остановился посреди комнаты, тяжело дыша. Его кулаки сжимались и разжимались. Миппи, сидевшая у кровати, замерла в страхе, прижав ладошки к щекам. Её огромные глаза наполнились ужасом — она никогда не видела, чтобы кто-то кричал на мистера Драко. Никогда.

— Можешь забрать свои мантии! — Гарри почти кричал. — Можешь забрать свои инвестиции! Можешь запихать всё это себе в жопу, Малфой! Ты слышишь меня?!

И только когда он увидел Миппи — её дрожащие плечи, её перепуганное лицо, — он осёкся. Замолчал. Сделал глубокий вдох, потом ещё один. Его плечи опустились, а голос, когда он заговорил снова, стал тише.

— Господи, Поттер, просто уйди, — глухо, не поднимая головы, произнёс Драко.

— Нет, — отрезал Гарри. — Я не уйду отсюда, Малфой, пока не убью тебя.

— Хорошо, — так же глухо ответил Драко. — Тогда убей.

Гарри замер. Эти слова — простые, лишённые всякого сопротивления, — ударили его сильнее, чем что-либо ещё. Драко действительно хотел этого. Или, по крайней мере, не боялся. Гарри собрал себя в руки, провёл ладонью по лицу и произнёс — уже спокойнее, но с той же сталью в голосе:

— Грёбаный змей. Объясни мне всё. Сейчас же.

— Поттер, я просто разлюбил, — ответил Драко, не поворачивая головы. — И всё.

Гарри снова вскинул палочку. Он не целился — просто держал её перед собой, — но его пальцы дрожали от едва сдерживаемой ярости.

— Да, — произнёс он, — именно поэтому ты лежишь здесь как кусок дерьма. Неделю. Не выходя из комнаты. Рассказывай! Сейчас же!

И тут Драко прорвало.

Он резко сел на кровати, и Гарри наконец увидел его лицо. Осунувшееся. Серое. С красными, воспалёнными глазами, в которых плескалась такая бездна отчаяния, какой Гарри не видел даже у самых сломленных Пожирателей смерти, прошедших через Азкабан.

— Что мне оставалось делать, Поттер?! — выкрикнул Драко, и его голос сорвался на хрип. — Смотреть, как умирает наш ребёнок?! Или смотреть в её глаза, когда умираю я?! Что?! Что мне выбрать из этого, Поттер?! Ты умный, ты герой, ты всегда знаешь, как правильно, — так скажи мне! Научи меня! Я проклят!

Он замолчал, тяжело дыша, и продолжил — тише, но с не меньшей горечью:

— А может, мне жениться, Поттер? На какой-нибудь чистокровной дуре? И ненавидеть её всю жизнь? И ненавидеть ребёнка, которого она мне родит? И смотреть, как Гермиона выходит замуж за какого-нибудь идиота — типа Уизли, который сейчас распускает про неё слухи в туалете, словно базарная баба! Это лучше?! Так будет лучше и мне, и ей. Я так решил.

Он замолчал, уронив голову на грудь. Его плечи дрожали. Миппи тихонько всхлипнула и снова потянулась к нему своей маленькой ладошкой.

Гарри стоял неподвижно. Его палочка медленно опустилась. Он смотрел на Драко — на этого надменного, холодного, ядовитого слизеринца, который сейчас сидел перед ним сломленный, раздавленный, опустошённый, — и впервые за долгие годы не чувствовал к нему ни капли неприязни.

— Знаешь, Малфой, — произнёс он тихо, — я всегда завидовал змеям.

Драко поднял голову и посмотрел на него с недоумением.

— Завидовал тому, — продолжил Гарри, — что они могут отрезать то, что хранят всем сердцем. И принести себя в жертву. Не каждый так может. Это... требует силы.

Он помолчал, глядя Драко прямо в глаза.

— Но ты ошибся. Ты не змея, Малфой. И она — не просто кто-то, кого можно спасти, уйдя. Вы — вместе. Понимаешь? Вместе.

Он шагнул ближе и положил руку на плечо Драко — неожиданно, но твёрдо.

— Я найду выход, Драко. Я обещаю. Мы найдём.

Драко поднял на него глаза — и в них, сквозь всю эту боль, сквозь всю эту безнадёжность, впервые за неделю мелькнуло что-то похожее на надежду. Слабую. Хрупкую. Но живую.

Гарри забрал Гермиону к себе домой — в тот самый уютный, немного захламленный дом на площади Гриммо, который они с Джинни обустраивали уже несколько лет. Здесь пахло свежей выпечкой, деревом и чем-то ещё — тем самым, неуловимым запахом дома, который Гермиона почти забыла за годы жизни в стерильно-роскошных интерьерах Малфоев. Ей стало легче. Немного. Совсем чуть-чуть. Но это «чуть-чуть» было уже больше, чем она чувствовала за всю последнюю неделю.

Гарри не сказал ей, что был у Драко. Он вообще мало говорил о Малфое — только общие фразы, успокаивающие, обтекаемые. Он убедил её дать Драко немного времени остыть, прийти в себя, переварить всё случившееся. А потом, пообещал он, он помирит их. Обязательно. Он найдёт способ. Гермиона хотела верить ему — и верила, потому что Гарри Поттер никогда не давал обещаний, которых не мог сдержать.

На следующий день был матч. «Холихедские Гарпии» против «Пушек Педдл», и Джинни, разумеется, играла. Гарри настоял, чтобы Гермиона поехала с ним, — ей нужно было проветриться, вылезти из четырёх стен, увидеть что-то, кроме собственных заплаканных глаз в зеркале. Она согласилась без особого энтузиазма, но когда они поднялись на трибуны и она вдохнула холодный, пахнущий скошенной травой и жжёным деревом воздух квиддичного стадиона, ей вдруг стало легче. По-настоящему легче.

Она сидела на деревянной скамье, закутанная в тёплый шарф, и смотрела, как игроки носятся по полю, точно размытые молнии. Воспоминания нахлынули сами собой — Хогвартс, школьные матчи, крики болельщиков, Рон с перемазанным лицом, Гарри, пикирующий за снитчем. Она поймала себя на том, что немного улыбается. Впервые за долгое время.

После матча — «Гарпии» выиграли с разгромным счётом, и Джинни забила три решающих гола, — Гарри спустился вниз, к раздевалкам. Он нашёл жену, раскрасневшуюся, взлохмаченную, всё ещё тяжело дышащую после игры, и заключил её в объятия, не обращая внимания на то, что её форма была мокрой от пота.

— Ты была великолепна, — сказал он, целуя её в макушку.

Джинни улыбнулась, но её взгляд уже скользил куда-то вдаль, поверх его плеча. Там, у края поля, стояла Гермиона. Она разговаривала с высоким, широкоплечим мужчиной, и Джинни не сразу узнала его. А когда узнала — удивлённо приподняла брови.

— А что здесь делает Гермиона? — спросила она. — И почему с ней Виктор Крам?

Гарри вздохнул. Отстранился, провёл рукой по волосам — жестом, который Джинни знала слишком хорошо. Он собирался сказать что-то серьёзное.

— Помнишь, я говорил тебе, что у Малфоя и Гермионы что-то случилось? — спросил он.

— Помню, — кивнула она.

— Я не всё рассказал, — признался Гарри. — Джинни, там всё очень плохо.

И он рассказал ей. О Пакте Крови, который веками отравлял род Малфоев. О проклятии, которое требовало от Драко жениться на чистокровной до тридцати лет — или принять последствия. О том, что дети от магглорождённой обречены. О том, что Драко ушёл от Гермионы, чтобы спасти её. О том, как она рыдала у него на плече, не в силах вымолвить ни слова.

Джинни слушала молча. Её лицо — обычно такое открытое, такое живое — стало серьёзным и сосредоточенным. Она долго смотрела на мужа, переваривая услышанное, а потом перевела взгляд на Гермиону, которая всё ещё стояла у края поля и разговаривала с Крамом.

— Я хочу помочь им, Джинни, — произнёс Гарри. — Я должен. Они оба... они не заслужили этого.

Джинни медленно, очень медленно кивнула.

— Я думаю, мы сможем, — ответила она. — Зал Пророчеств. Мы должны проверить. Если есть пророчество о Поттере и Волан-де-Морте, то должно быть и о Малфоях. О таких вещах всегда есть пророчества.

Гарри посмотрел на неё с благодарностью. Он знал, что она всё ещё недолюбливает Драко — старая школьная вражда не исчезла полностью, — но ради Гермионы она была готова на всё.

— Ты — лучшее, что со мной случилось, — произнёс он тихо.

— Я знаю, — улыбнулась Джинни. — А теперь пойдём. Посмотрим, что там у Гермионы с Крамом. Кажется, он до сих пор к ней неровно дышит.

--

Тем временем Гермиона стояла у края поля, глядя, как игроки расходятся, как зрители покидают трибуны, как солнце медленно клонится к горизонту. Холодный ветер трепал её волосы, и она запахнула шарф поплотнее. Она не заметила, как он подошёл, — услышала только голос, низкий, с тем самым, ни с чем не сравнимым болгарским акцентом, который она помнила со школы.

— Я, конечно, слышал, что Гермиона Грейнджер стала ещё краше, чем была, — произнёс Виктор Крам, останавливаясь в паре шагов от неё, — но мне не говорили, насколько сильно.

Она обернулась. Он почти не изменился — разве что стал чуть старше, чуть массивнее, чуть суровее чертами лица. Но глаза остались теми же — тёмными, глубокими, глядящими на неё с той же смесью восхищения и робости, что и тогда, на Святочном балу.

— Виктор, — произнесла она, и на её губах появилась слабая, бледная улыбка. — Сколько лет.

— Много, — ответил он. — Слишком много.

Гермиона слегка улыбнулась и покачала головой.

— Сейчас я выгляжу самым худшим образом, поверь. Ты просто давно меня не видел.

Крам шагнул ближе. Он смотрел на неё так, словно не верил своим глазам, — и в то же время так, словно все эти годы только и делал, что ждал этой встречи.

— Если это твой худший образ, — произнёс он тихо, — то я боюсь представить лучший. Наверное, он ослепителен.

Гермиона не ответила, но её щёки чуть порозовели — то ли от комплимента, то ли от ветра, то ли от того и другого вместе.

Где-то вдалеке заиграла музыка — небольшой оркестр, приглашённый для развлечения гостей после матча. Мелодия была медленной, тягучей, наполненной какой-то щемящей, сладкой грустью. Крам протянул руку и тихонько коснулся её талии — едва ощутимо, почти невесомо.

— Один танец, — сказал он. — Как в старые времена. Помнишь?

Гермиона колебалась лишь секунду. Она не поняла до конца, почему согласилась, — может быть, потому, что именно этого ей сейчас и не хватало. Немного забыться. Немного отвлечься. Почувствовать себя не брошенной женой, не грязнокровкой, не жертвой, а просто Гермионой. Женщиной, с которой хотел танцевать один из лучших ловцов мира.

— Один танец, — согласилась она. — Ничего страшного.

И они закружились под музыку. Крам вёл её легко, уверенно, — годы квиддича не прошли даром, его тело было сильным и послушным. Гермиона закрыла глаза и позволила себе просто плыть по течению мелодии, не думая ни о чём. Он рассказывал ей о своей жизни — о том, как закончил играть за болгарскую сборную и стал тренером, о том, как открыл свою школу квиддича, о том, как иногда приезжает в Англию на матчи и каждый раз надеется встретить её. Она слушала и была искренне рада за него. По-настоящему. Он заслужил эту жизнь — спокойную, успешную, лишённую войн и проклятий.

Танец пролетел как одно мгновение. Мелодия стихла, Крам отпустил её талию и, поклонившись, поцеловал её руку.

— Надеюсь, мы ещё увидимся, Гермиона, — произнёс он. — Ты всё ещё лучшая, кого я знал.

Она кивнула и отошла — медленно, на ватных ногах, — и вдруг замерла. Её взгляд упал на левую руку. На кольцо. То самое, обручальное. То самое, зачарованное.

И её сердце оборвалось.

— О Мерлин, — прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Он знает. Драко знает. Он почувствовал это через кольцо. Он знает, что я танцевала с Виктором. Он не простит меня. Я не смогу объяснить. Я не смогу...

Её голос сорвался, и она зарыдала — прямо там, посреди поля, на виду у расходящихся болельщиков. Слёзы катились по её щекам, плечи тряслись, и она прижимала ладонь к губам, пытаясь заглушить рыдания. Всё, что она строила, всё, что она пыталась сохранить, — рухнуло в один миг. Один невинный танец. Одно мгновение слабости. И теперь он подумает, что она предала его. Что она забыла его. Что она уже не его.

К ней подбежала Джинни. Опустилась рядом, обняла за плечи, прижала к себе.

— Гермиона, что случилось? Что такое?

— Я танцевала с Крамом! — выдавила Гермиона сквозь слёзы. — Всего один танец! И кольцо... кольцо всё ему рассказало! Он знает, Джинни! Он знает, что кто-то касался меня! Он никогда не простит меня! Никогда!

Джинни переглянулась с подоспевшим Гарри. Тот стоял в нескольких шагах, мрачный, но решительный.

— Мы всё исправим, — произнесла Джинни твёрдо. — Слышишь? Всё. Мы найдём выход. Но для начала успокойся. Ты не сделала ничего плохого. Ничего. Поняла?

Гермиона не ответила. Она только сильнее вцепилась в плечо подруги и плакала, плакала, плакала — до тех пор, пока слёзы не кончились. А где-то далеко, в Малфой-мэноре, Драко Малфой смотрел на своё кольцо, и его лицо было белым, как мел. Он всё знал. И ждал.

Гарри и Джинни забрали Гермиону к себе сразу после матча. Она была в таком состоянии, что оставлять её одну в пустой квартире казалось преступлением. Джинни уложила её в гостевой спальне, укрыла тяжёлым, вязаным одеялом — тем самым, что когда-то связала Молли, — и дала ей успокаивающего зелья. Гермиона выпила его без возражений, что само по себе говорило о степени её отчаяния: обычно она до последнего сопротивлялась любым зельям, предпочитая справляться сама. Но сейчас сил справляться не было. Зелье подействовало быстро — её веки отяжелели, дыхание выровнялось, и она провалилась в глубокий, тёмный сон без сновидений.

Прошла неделя. Семь долгих, напряжённых дней. Гермиона всё ещё жила у Поттеров — она была слишком разбита, чтобы возвращаться в квартиру, где всё напоминало о Драко. Каждое утро она просыпалась с мыслью о нём, и каждое утро Джинни убеждала её подождать. «Дай ему время. Дай себе время. Ещё немного». Гермиона периодически рвалась в Малфой-мэнор — ей казалось, что если она просто увидит его, просто заглянет в его глаза, просто скажет ему правду, то всё можно будет исправить. Но Джинни была непреклонна. «Подожди. Мы кое-что готовим. Поверь мне».

Гарри тем временем запросил официальное разрешение на посещение отдела Пророчеств. Это было непросто: доступ в Зал Пророчеств строго контролировался Министерством, особенно после событий пятого курса, когда группа Пожирателей смерти проникла туда в поисках пророчества о Гарри. Пришлось задействовать связи, написать несколько петиций и лично поговорить с Кингсли. Но в конце концов разрешение было получено — с пометкой «для расследования нераскрытых угроз магическому сообществу». Гарри не стал уточнять, о каких именно угрозах идёт речь.

Они всё ещё ничего не говорили Гермионе. Она не знала ни о пророчестве, ни о том, что Гарри был у Драко, ни о том, что они с Джинни затеяли. Возможно, это было жестоко. Но Гарри знал Гермиону слишком хорошо: если сказать ей раньше времени, она сорвётся, вмешается, начнёт действовать — и её гриффиндорское пламя, то самое, о котором говорил Драко, действительно может сжечь всё дотла. Нет, сначала нужно было найти ответ. А уже потом — рассказать ей. Если ответ вообще существовал.

В назначенный день — холодный, пасмурный, с низким, свинцовым небом над Лондоном, — Гарри и Джинни спустились в отдел Пророчеств. Он располагался глубоко под Министерством, на уровне, который не значился ни в одном официальном плане здания. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через лабиринт узких, полузаброшенных коридоров, освещённых редкими, тусклыми факелами, и спуститься по винтовой лестнице, которая, казалось, уходила в самое сердце земли.

Когда они наконец вошли в Зал, Джинни невольно ахнула. Она давно не была здесь — Гарри рассказывал ей об этом месте, но рассказы не могли передать и сотой доли того, что открывалось глазам. Огромный, уходящий в бесконечность зал, заставленный бесчисленными рядами высоких, до самого потолка, стеллажей. На каждом стеллаже — сотни, тысячи стеклянных сфер. Они тускло мерцали в полумраке, словно призрачные огни, каждая — своего оттенка, своего цвета, своего пульса. Одни светились ровным, молочно-белым светом. Другие переливались, как мыльные пузыри. Третьи — самые тёмные, самые зловещие — отливали багровым или густо-синим. Воздух здесь был холодным, спёртым, пропитанным запахом старой пыли, воска и чего-то ещё — чего-то древнего, необъяснимого, что заставляло сердце биться чаще.

Здесь хранились судьбы. Все судьбы, которые когда-либо были предсказаны. Сбывшиеся и несбывшиеся. Великие и ничтожные. Те, что изменили ход истории, и те, что канули в небытие, никем не услышанные. Гарри помнил это место слишком хорошо — и слишком плохо. Его собственное пророчество когда-то стояло на одном из этих стеллажей, пока Пожиратели не разбили его. Теперь вместо него была лишь пустая полка с биркой, и он невольно вздрогнул, проходя мимо.

Они блуждали по Залу долго. Очень долго. Здесь не было карты, не было каталога, не было указателей. Стеллажи уходили в темноту бесконечными, одинаковыми рядами, и найти нужную сферу можно было только одним способом — идти и читать надписи. О пророчестве Гарри и Тёмного Лорда. О падении Министерства. О возвращении древних сил. О рождении великих волшебников и смерти великих злодеев. Десятки, сотни пророчеств — и ни одного о Малфоях.

Джинни уже начала терять надежду. Она замерла у одного из стеллажей, устало прислонившись к нему плечом и потирая затёкшую шею. Гарри отошёл чуть дальше, в самый дальний угол Зала, где свет факелов почти не достигал, а сферы были покрыты особенно толстым слоем пыли. Их не касались десятилетиями. А может, и веками.

И вдруг он увидел его.

На нижней полке, почти у самого пола, в дальнем, тёмном углу, лежала сфера. Её свет был тусклым, едва заметным — серебристо-зелёным, как лунная дорожка на воде. Она была покрыта таким слоем пыли, что Гарри сначала принял её за обломок. Но когда он наклонился и смахнул пыль рукавом мантии, его сердце пропустило удар. На сфере был выгравирован герб Малфоев — извивающийся дракон, переплетённый с древними рунами.

— Джинни! — позвал он, и голос его эхом разнёсся под сводами Зала. — Иди сюда! Я нашёл!

Джинни почти бегом бросилась к нему. Её шаги гулко отдавались в тишине. Она опустилась рядом с ним на колени, прямо на холодный каменный пол, и уставилась на сферу.

— Это оно? — спросила она тихо, почти благоговейно.

— Надпись: «О Пакте Крови рода Малфоев и о том, кто его разрушит», — прочитал Гарри вслух. — Это оно.

Они переглянулись. В глазах Джинни Гарри увидел то же, что чувствовал сам: страх, надежду, неуверенность. Он протянул руку — медленно, осторожно, словно боялся, что сфера рассыплется от одного прикосновения. Но она была прочной. Тёплой. Почти живой.

Он взял её в ладони, поднял — и мир вокруг замер.

Из сферы полился свет — мягкий, серебристый, струящийся, словно лунный туман. А затем раздался голос. Тихий, бесплотный, древний — он звучал не снаружи, а откуда-то изнутри, словно сама сфера говорила с ними. Голос был женским, но в нём не было ничего человеческого. Так, наверное, говорили бы звёзды, если бы умели говорить.

— Когда Пакт Крови окутает род, когда время начнёт свой обратный отсчёт, лишь истинная волшебница, что сильнее всех в своём роду, разрушит оковы, вернув свободу. В ней сойдутся два мира, две крови, два начала, и то, что проклятием было, — ею же будет снято. —

Голос умолк. Свет померк. В Зале снова воцарилась тишина — глубокая, всепоглощающая, нарушаемая только их дыханием.

Гарри и Джинни переглянулись. Он всё ещё держал сферу в ладонях, чувствуя, как она медленно остывает. Его руки дрожали.

— Истинная волшебница, — прошептала Джинни. — Сильнее всех в своём роду. Два мира, две крови. Это...

— Это Гермиона, — закончил за неё Гарри. — Это точно она. Лучшая на курсе. Сильнейшая из магглорождённых. Она... она может разрушить проклятие.

Они долго стояли молча, глядя друг на друга. Пророчество было найдено. Ответ существовал. И теперь им предстояло самое сложное: рассказать Гермионе правду. Всю правду. О том, что они узнали. О том, что ей предстоит сделать. И о том, что её любовь, её брак, её будущее — всё это зависит от неё самой. От истинной волшебницы, сильнейшей из своего рода. От Гермионы Джин Грейнджер.

В поместье Малфоев было спокойно. И от этого спокойствия веяло чем-то страшным — тем особым, могильным покоем, что воцаряется в доме, где поселилось горе. Высокие своды холла тонули в полумраке, тяжёлые портьеры были задёрнуты, а магические светильники горели вполсилы, словно сам дом погрузился в траур. Миппи передвигалась бесшумно, точно призрак, и даже её обычно ворчливый голос стих до едва слышного шёпота. Она носила подносы с едой, к которой никто не притрагивался, и меняла постельное бельё, которое никто не мял.

Все эти дни Драко спал. Он проводил в постели почти круглые сутки, проваливаясь в тяжёлое, свинцовое забытьё без сновидений, а когда просыпался — лежал неподвижно, глядя в потолок. Иногда к нему приходила Миппи с подносом, иногда — Нарцисса. Он не разговаривал. Не ел. Только пил воду и снова отворачивался к стене, укрываясь одеялом с головой.

Нарцисса судорожно, почти в панике, просила его помириться с Гермионой. Она приходила к нему каждое утро, садилась на край кровати, гладила его по голове — совсем как в детстве, когда он болел драконьей оспой, — и тихо, настойчиво уговаривала: «Драко, вернись к ней. Что бы ни случилось, это можно исправить. Вы любите друг друга. Пожалуйста, сынок. Пожалуйста». Она не знала о проклятии. Он ещё не рассказал ей. Он вообще никому не рассказывал — только Эшби, и только потому, что выбора не было.

Но когда ему стало немного лучше — когда он наконец поднялся с постели, впервые за несколько дней побрился и спустился к завтраку, — он понял, что больше не может молчать. Нарцисса сидела напротив, бледная, с тёмными кругами под глазами, и смотрела на него с такой мукой, с какой смотрит только мать, видящая страдания своего ребёнка и не знающая, как помочь. И Драко рассказал ей. Всё. О Пакте Крови. О проклятии, что висело над их родом столетиями. О том, что до тридцати лет он должен жениться на чистокровной и родить наследника — иначе проклятие активируется. О том, что их дети с Гермионой обречены. О том, что он ушёл, чтобы спасти её. И о том, что теперь ему предстоит провести остаток жизни с незнакомой женщиной, потому что другого выхода нет.

Нарцисса выслушала его молча. Её лицо оставалось всё таким же бледным и бесстрастным — годы жизни с Люциусом научили её скрывать эмоции, — но в глубине голубых глаз что-то погасло. Что-то надломилось. Когда Драко закончил, она долго сидела неподвижно, а потом медленно поднялась, подошла к нему, обняла за плечи и прошептала: «Мы что-нибудь придумаем. Ты не умрёшь. Я не позволю».

Страх потерять сына — единственного, ради кого она жила все эти годы, — был на пике. Он застилал ей глаза, заглушал голос разума, и она действовала так, как действовала всегда в минуты опасности: быстро, решительно, не оставляя себе времени на сомнения. Она написала письмо. Одно-единственное — старой знакомой из рода Кэрроу, дальней родственнице Алекто и Амикуса, но не запятнанной их преступлениями. Ответ пришёл на следующий же день.

И вот теперь в малой столовой Малфой-мэнора был накрыт ужин. Тонкий фарфор, серебро, свечи в массивных канделябрах — всё как полагается для приёма дорогой гостьи. Нарцисса сидела во главе стола, облачённая в одну из лучших своих мантий — тёмно-синюю, расшитую серебряной нитью, — и вела светскую беседу с той безупречной, вымуштрованной грацией, которой славились чистокровные хозяйки. Рядом с ней, напротив пустующего места Драко, сидела Агнес Кэрроу.

Агнес была вполне хороша собой — той особенной, холодной красотой, что свойственна чистокровным ведьмам из старых родов. Ей было двадцать три года, она была худа, изящна, с длинными русыми волосами, убранными в строгую причёску, и большими, светлыми глазами, которые смотрели на мир с выражением вежливого, чуть настороженного любопытства. Она мало говорила, но улыбалась когда нужно, и её манеры были безупречны. Нарцисса мысленно отметила, что из неё вышла бы отличная миссис Малфой. Если бы не одно «но».

Драко спустился по лестнице медленно, нехотя, всё ещё в домашней мантии. Увидев за столом незнакомую девушку, он замер на мгновение, перевёл взгляд на мать — и закатил глаза с таким выражением, что Нарцисса едва не покраснела от гнева.

— Драко, — произнесла она, взяв себя в руки и сохраняя ледяное спокойствие, — познакомься. Это Агнес Кэрроу. Дочь моей давней приятельницы. Агнес, это мой сын, Драко.

Драко опустился на стул напротив гостьи, откинулся на спинку и скрестил руки на груди. Его губы растянулись в той самой, хорошо знакомой Нарциссе улыбке — ядовитой, обаятельной, не предвещавшей ничего хорошего.

— Ой, Агнес, — произнёс он, растягивая слова с наигранной любезностью, — доброго вечера. Вам, надеюсь, уже есть восемнадцать? А то после ужина у меня по расписанию зачатие чистокровных детей. Не хотелось бы нарушать закон.

Агнес моргнула, не зная, как реагировать, и бросила растерянный взгляд на Нарциссу. Нарцисса сжала вилку так, что костяшки пальцев побелели, но ничего не сказала. Драко продолжал:

— Наверное, мы не будем играть свадьбу, Агнес. Зачем эти формальности? Просто поставите подпись — там, на каком-нибудь клочке пергамента, — и дело сделано. Скромно, быстро, по-малфоевски.

Он взял бокал с вином, сделал глоток и продолжил:

— Мама, я думаю, Миппи можно освободить от дел. Помыть меня сможет и Агнес. Да, дорогая? — он повернулся к гостье с самой обворожительной из своих улыбок. — Это будет твоя супружеская обязанность. Ну, одна из многих. Не волнуйся, я непривередлив. Горячая вода, мыло, полотенце — всё остальное тебе покажет Миппи, перед тем как я её уволю.

Он перевёл взгляд на Агнес и смерил её оценивающим взглядом — с головы до ног, — а потом добавил всё с той же убийственной, светской интонацией:

— Если тебе понадобятся деньги, сначала напиши список. Я посмотрю. Решу, нужно это или нет. Платья, украшения, книги — всё по списку. Пункт за пунктом. Я человек занятой.

Агнес сидела, оцепенев. Её щёки побледнели, а пальцы, сжимавшие салфетку, дрожали. Нарцисса, напротив, пылала от едва сдерживаемой ярости.

Драко отодвинул тарелку — к еде он так и не притронулся, — поднялся из-за стола и, бросив короткое «Спасибо, я наелся», направился к лестнице. Его шаги были ровными, размеренными, и только плечи, напряжённые до предела, выдавали, чего ему стоила эта показная бравада.

В столовой воцарилась тишина. Агнес не знала, куда деть глаза. А Нарцисса сидела неподвижно, глядя на нетронутую тарелку сына, и в её груди бушевал ураган. Она была в бешенстве. В абсолютном, неконтролируемом бешенстве. Но она не позволила себе взорваться при гостье — вместо этого она глубоко вздохнула, нацепила на лицо самую ослепительную из своих улыбок и повернулась к Агнес.

— Прошу прощения за моего сына, дорогая, — произнесла она. — Он переживает трудный период. Разрыв с... одним человеком. Вы должны понять.

Агнес кивнула, хотя в её глазах читалось отчётливое желание аппарировать отсюда прямо сейчас, не дожидаясь десерта. Но Нарцисса была настойчива. Ей удалось уговорить Агнес остаться — не навсегда, разумеется, но хотя бы на месяц. Месяц — это достаточный срок. За месяц Драко придёт в чувства. За месяц он поймёт, что это — единственный выход. За месяц он забудет Гермиону Грейнджер и смирится со своей судьбой.

По крайней мере, Нарцисса отчаянно надеялась на это.

А наверху, в своей комнате, Драко сидел на кровати, сжимая в руках обручальное кольцо — то самое, маггловское, которое он не снимал никогда. Он смотрел на него и думал о том, что даже если он женится на десяти Агнес Кэрроу подряд, даже если у него будет десять чистокровных наследников, даже если он проживёт сто лет, — он никогда, ни на одну секунду, не перестанет любить её. Свою гриффиндорскую выдрочку. Свою грязнокровку. Свою жену. Единственную. Навсегда.

Гермиона встала с постели — медленно, осторожно, словно пробуя собственное тело на прочность после долгих дней, проведённых в горизонтальном положении. Ей было значительно лучше. Успокаивающие зелья Джинни, крепкий сон и вынужденное безделье сделали своё дело: тёмные круги под глазами почти исчезли, щёки чуть порозовели, а в груди больше не было того удушающего, парализующего холода. Вместо него появилось что-то новое. Что-то горячее. Что-то, что начиналось где-то глубоко в солнечном сплетении и медленно, но верно поднималось вверх, разливаясь по венам жаром.

Она подумала об отчётах. О горе пергаментов, которые наверняка скопились на её столе за эти две недели отсутствия. О сотрудниках, которые, вероятно, уже начали паниковать. О Кингсли, который, без сомнения, ждал объяснений. Ей нужно было в Министерство. Срочно. Немедленно.

Страдание и вина — те самые чувства, что душили её все эти дни, не давая дышать, не давая есть, не давая спать, — сменились новой стадией. Стадией гнева. Чистого, незамутнённого, гриффиндорского гнева, который горел в её груди, точно факел. Как он посмел? Как он посмел просто уйти, не дав ей сказать ни слова? Как он посмел решать за неё, за них, за их будущее? Хочет расставания — он получит его. Она запомнит этот огонь до конца жизни. И он запомнит.

Она решила, что первым делом, как только переступит порог Министерства, найдёт Драко Малфоя и выскажет ему всё, что о нём думает. Прямо в Атриуме. Прямо на главной площади. При всех. Пусть все эти сплетники, все эти высокомерные чистокровные, все эти ведьмы, что мечтали стать миссис Малфой, увидят и услышат. Пусть знают, что Гермиона Грейнджер не сломлена. Что она не жертва. Что это она бросает его, а не наоборот.

С этой мыслью она оделась — быстро, решительно, без обычных утренних колебаний перед шкафом, — и тихо спустилась по лестнице дома Поттеров. Старые половицы поскрипывали под её шагами, и она старалась ступать как можно тише, чтобы не разбудить хозяев. Был ранний час — солнце только начинало пробиваться сквозь занавески, окрашивая стены в мягкий, золотистый свет.

Она уже почти спустилась, когда услышала голоса.

Гермиона замерла на середине лестницы, инстинктивно прижавшись к стене. Голоса доносились из кухни — тихие, напряжённые, явно не предназначенные для посторонних ушей. Гарри и Джинни. Они говорили о чём-то важном. О чём-то, что заставило сердце Гермионы замереть, а потом забиться с удвоенной силой.

— Гарри, нужно всё взвесить, — говорила Джинни, и в её голосе звучала тревога. — Мы не знаем, Гермиона это или нет. Понимаешь? Не знаем наверняка.

— Ну а что ещё, Джинни? — отвечал Гарри, и в его тоне слышалось упрямство, которое Гермиона знала слишком хорошо. — Кто ещё это может быть? Сильная ведьма, сильнее любого рода — это она. Больше некому.

— Мы не можем быть уверены, Гарри. Здесь нельзя ошибаться. Если это проклятие на род Малфоев, и в пророчестве говорится об истинной волшебнице, нужно быть уверенным на миллион процентов. Или он умрёт, Гарри. И Гермиона тоже.

У Гермионы похолодели пальцы. Она вцепилась в перила, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Проклятие. Род Малфоев. Истинная волшебница. Он умрёт. Эти слова проносились в её голове, точно ледяные иглы, впиваясь в сознание.

— Что говорится в проклятии? — продолжала Джинни. — Что если Драко не женится на чистокровной волшебнице до тридцати, он умрёт? Так, может, какая-то чистокровная волшебница и снимет это проклятие? Может, это не обязательно Гермиона? Я боюсь, Гарри. Нужно поговорить с Драко. Выяснить, что он знает.

Гарри молчал. Гермиона не видела его лица, но она чувствовала это молчание — тяжёлое, наполненное сомнениями и страхом. А потом он произнёс — тихо, но отчётливо:

— Ты слышишь меня, Поттер?

— Да, Джинни, — ответил он. — И не только я.

Джинни резко обернулась. На пороге кухни стояла Гермиона. Её лицо было бледным, но глаза — глаза горели. Не тем гневным, гриффиндорским огнём, что бушевал в ней всего несколько минут назад, а чем-то иным. Чем-то тёмным. Чем-то опасным. Чёрные, расширенные зрачки делали их похожими на два бездонных колодца, в которых кипела едва сдерживаемая ярость. Она стояла, выпрямившись во весь рост, вцепившись одной рукой в дверной косяк, и смотрела на них так, что даже Гарри, прошедший войну и видевший Волан-де-Морта лицом к лицу, почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Если вы сейчас же, — произнесла Гермиона, и её голос, тихий и ледяной, разрезал воздух, точно лезвие, — не расскажете мне обо всём... если вы не скажете мне правду, всю правду, сию же секунду... — она сделала паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем в любом заклинании, — я тогда сама выбью из вас эту информацию. Из обоих. Начинайте. Сейчас.

Драко проснулся рано — слишком рано для человека, который последние недели едва находил в себе силы подняться с постели. Серый, тусклый свет пробивался сквозь тяжёлые портьеры, и в комнате царил тот особенный, холодный полумрак, какой бывает только в старых поместьях на рассвете. Он открыл глаза, повернул голову — и вздрогнул всем телом, резко отдёрнув ноги под одеяло.

Возле его кровати, на низком, обтянутом бархатом пуфике, сидела Агнес Кэрроу. Полностью собранная, в безупречно отглаженной мантии нежно-голубого цвета, с идеально уложенными волосами и выражением лица, которое можно было бы назвать решительным, если бы в глазах не плескался откровенный страх. Перед ней на полу стоял серебряный таз с водой, от которого поднимался лёгкий пар, а в руках она держала льняное полотенце — белоснежное, с вышитым гербом Малфоев. Она явно готовилась обмыть ему ноги. И, судя по всему, воспринимала это как свою священную обязанность.

В другом конце комнаты, прижавшись спиной к стене, стояла Миппи. Её огромные, выцветшие от времени глаза были расширены от ужаса, а сморщенные ладошки она прижимала к щекам, словно увидела сцену из самого страшного ночного кошмара. Она переводила взгляд с Агнес на Драко и обратно, и в этом взгляде читалась такая глубокая, всепоглощающая тревога, какой Драко не видел на её лице даже во время войны.

— Что ты делаешь, Агнес? — выдохнул он, ещё не до конца проснувшись и пытаясь осознать происходящее. — Я же пошутил! Меня не нужно мыть! Никому! Никогда! Ты можешь идти домой. Прямо сейчас. Миппи, проводи гостью.

Но в этот самый момент комната озарилась ярким, изумрудным светом. Камин вспыхнул с громким, раскатистым гулом, и из зелёного пламени, словно разъярённая фурия, вышла Гермиона. За ней, едва поспевая, — Гарри и Джинни.

Воцарилось молчание. Такое глубокое, такое звенящее, что было слышно, как потрескивает пламя в камине, как тикают часы на каминной полке и как испуганно всхлипнула Миппи, предвещая катастрофу.

Картина, открывшаяся взору, была достойна кисти самого мрачного художника. Драко сидел на огромной, королевской кровати, встрёпанный, в домашней мантии, одеяло сползло на пол. В ногах у него, на коленях, застыла Агнес Кэрроу — пышногрудая, юная, чистокровная волшебница, — с серебряным тазом, полотенцем и выражением лица человека, который понятия не имеет, как он здесь оказался и как отсюда выбраться. Драко смотрел на всю эту сцену с ужасом, застывшим в серых глазах, — тем самым, животным ужасом загнанного в угол зверя, который знает, что бежать некуда.

Гермиона стояла на пороге, и все присутствующие — Гарри, Джинни, Драко, даже Миппи — видели, как её карие глаза темнеют с каждой секундой. Из тёплых, золотисто-ореховых они становились всё глубже, всё чернее, пока не превратились в два бездонных колодца, в которых кипела такая ярость, что, казалось, сам воздух в комнате накалился до предела.

— Грёбаный Малфой! — её голос прозвучал низко, хрипло, и в нём звенела та самая, неконтролируемая ярость, что заставляет даже самых храбрых людей отступить на шаг. — Ты боишься проклятия?! Боишься смерти?! Так вот — сейчас это случится! Прямо здесь! Прямо сейчас!

Она сделала шаг вперёд, и Гарри инстинктивно схватил её за свитер. Джинни вцепилась с другой стороны.

— Объясни мне, — продолжала Гермиона, и голос её сорвался на крик, — почему ты не сказал про проклятие?! Почему?! Пока я там схожу с ума, пока я рыдаю, не зная, что произошло, — ты, смотрю, не скучаешь тут! О да! Мама уже нашла тебе чистюлю! Не только по крови, но и вообще! Она что, собирается мыть тебя?! Ноги тебе обмывать?!

— Гермиона, послушай... — попытался вставить Драко, но она не слышала.

— Ты решил всё за меня! Ты бросил меня! Ты просто исчез! — Она вырывалась из рук Гарри, и её голос срывался, ломался, переходил в хрип. — А сам? Сам?! Пока я умирала там, ты тут... с этой... с тазом!

Миппи, оценив обстановку быстрее всех, подскочила к оцепеневшей Агнес, схватила её за руку и с громким хлопком аппарировала прочь из комнаты. Таз с водой опрокинулся, вода растеклась по каменному полу, но на это никто не обратил внимания.

Освободившись от посторонних, Гермиона рванулась вперёд. Гарри, который держал её из последних сил, не удержал — и она налетела на Драко, словно ураган. Её кулаки обрушились на его грудь — несильно, но яростно, — она колотила его, а он не двигался. Не защищался. Не говорил ни слова.

— Я сейчас же убью тебя, Драко! Понимаешь?! Сейчас же! — кричала она, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с гневом, болью, страхом, любовью — всем сразу.

Драко сидел неподвижно, принимая каждый удар, каждое слово, каждую слезинку. Он не сказал ни слова. За всё это время — ни единого слова. Только смотрел на неё своими серыми глазами, в которых застыла такая мука, такая любовь, такое отчаяние, что никакие слова были не нужны.

И тут в комнату ворвалась Миппи — запыхавшаяся, растрёпанная, с пузырьком в дрожащих лапках. Она подлетела к Гермионе, ловко увернулась от её разъярённых рук и, пробормотав что-то похожее на «простите, мисс, это для вашего же блага», влила ей в рот успокоительное зелье. Гермиона поперхнулась, закашлялась, попыталась выплюнуть — но зелье уже подействовало. Её плечи опустились, кулаки разжались, и она начала оседать.

Драко подхватил её мгновенно. Его руки обвились вокруг неё, прижали к груди, крепко, надёжно, словно он боялся, что она исчезнет, растворится, уйдёт навсегда. Он держал её, чувствуя, как её дыхание постепенно выравнивается, как её тело перестаёт дрожать, как она затихает в его объятиях — обессиленная, но живая. Настоящая. Рядом.

В комнате повисла тишина — теперь уже не напряжённая, а выжидательная. Гарри и Джинни стояли рядом, всё ещё готовые вмешаться в любой момент. Миппи тихонько всхлипывала, прижимая пустой пузырёк к груди.

Джинни первая нарушила молчание. Она прокашлялась и произнесла — осторожно, дипломатично, но с твёрдостью, которую она унаследовала от Молли:

— Эм... Драко. Мы нашли пророчество. В Зале Пророчеств. У нас есть идеи, как снять проклятие. Но нам нужны все независимые участники. Все, кто что-то знает. Понимаешь?

Драко поднял голову. Его лицо было бледным, уставшим, но в глазах, всё ещё красных от недосыпа и напряжения, загорелась та самая, давно забытая искра надежды.

— Да, — ответил он тихо, всё ещё прижимая к себе уснувшую Гермиону. — У меня есть такой человек. Эшби. Начальник отдела контрзаклинаний. Он занимается проклятием и, возможно, что-то знает. Я просил его о помощи.

Гарри и Джинни переглянулись. Джинни кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть она поспит. А ты пока пригласи его сюда. Пожалуйста. Время не ждёт.

Драко осторожно, почти благоговейно уложил Гермиону на кровать, укрыл одеялом и поправил подушку. Она спала — глубоко, спокойно, — и на её лице не было больше ни гнева, ни боли. Только усталость. И что-то ещё. Что-то похожее на умиротворение.

Он наклонился, коснулся губами её лба, задержался на мгновение — и выпрямился. Затем подошёл к столу, взял пергамент и перо. Рука его дрожала, но он писал быстро, решительно.

Письмо к Эшби было коротким: «Приходите немедленно. Есть пророчество. Нужна ваша помощь».

Он отправил его с Миппи — та всё ещё всхлипывала, но уже не от страха, а от облегчения, — и повернулся к Гарри и Джинни.

— Спасибо, — произнёс он. — За то, что вытащили её. За то, что нашли пророчество. За всё.

— Пока не за что благодарить, Малфой, — ответил Гарри. — Вот когда снимем проклятие — тогда и скажешь. А пока... просто будь с ней. Она нужна тебе. И ты нужен ей. Хватит уже спасать друг друга поодиночке. Пора спасаться вместе.

Эшби аппарировал в Малфой-мэнор буквально через пару минут после того, как Миппи доставила ему письмо. Он возник в холле с тихим, деловитым хлопком — всё такой же сухощавый, седой, в своей неизменной аскетичной мантии, — и с порога оглядел собравшихся. Его бледно-голубые, почти выцветшие глаза, казалось, видели всё и сразу: и напряжённого, осунувшегося Драко, и решительно настроенного Гарри, и сосредоточенную Джинни, и бледную, но величественную Нарциссу, которая сидела чуть поодаль, сцепив пальцы в замок.

— Я так понимаю, дело срочное, — произнёс он вместо приветствия.

— Более чем, — ответил Драко.

Они расселись за длинным столом в малой столовой. Нарцисса, несмотря на поздний час, распорядилась подать чай, но никто к нему не притронулся. Джинни достала из внутреннего кармана мантии небольшую стеклянную сферу — ту самую, из Зала Пророчеств, — и бережно поставила её на стол перед Эшби. Сфера тускло мерцала серебристо-зелёным светом, и в её глубине, казалось, всё ещё звучало эхо древнего голоса.

Эшби взял сферу в руки — осторожно, почти благоговейно, — и склонился над ней. Он долго вглядывался в надпись, выгравированную на стекле, проводил пальцем по рунам, что-то беззвучно шептал. Потом поднял сферу, и голос прозвучал снова — тихий, бесплотный, древний:

«Когда Пакт Крови окутает род, когда время начнёт свой обратный отсчёт, лишь истинная волшебница, что сильнее всех в своём роду, разрушит оковы, вернув свободу. В ней сойдутся два мира, две крови, два начала, и то, что проклятием было, — ею же будет снято.»

Эшби задумался. Он поставил сферу обратно на стол, откинулся на спинку стула и долго молчал, глядя в одну точку. Его пальцы барабанили по столу, а губы были плотно сжаты. Он снова и снова прокручивал в голове слова пророчества, и по его лицу было видно, что он ищет разгадку — ищет и пока не находит.

В этот момент на лестнице послышались шаги. Все, как по команде, повернули головы и застыли в ужасе — никто не знал, чего ожидать после той бури, что пронеслась здесь часом ранее. Но Гермиона спускалась медленно и спокойно. Её лицо было всё ещё бледным, но глаза больше не метали молнии. Она показала жестом, что всё хорошо, — короткий, усталый взмах рукой, — и подошла к столу. Драко, не сговариваясь, отодвинул для неё стул, и она села рядом с ним.

— Я думаю, что это я могу снять проклятие, — произнесла она ровным, спокойным голосом, в котором, однако, слышалась всё та же несгибаемая, гриффиндорская решимость. — Я сильнейшая волшебница своего рода. Я знаю это. Может быть, нужно использовать какое-то зелье? Или заклинание? Эшби, что можно сделать?

Эшби поднял на неё глаза и долго, изучающе смотрел. Потом покачал головой — не отрицательно, а скорее задумчиво, словно пытаясь решить сложное уравнение.

— Гермиона, вы действительно сильная волшебница, — произнёс он медленно. — Одна из сильнейших, кого я встречал за свою карьеру. В этом нет сомнений. Но я не понимаю, как вы связаны с проклятием. Пророчество говорит об истинной волшебнице, в которой сойдутся два мира и две крови. Вы — магглорождённая. В вас нет крови Малфоев. Вы не связаны с их родом. Понимаете?

Он замолчал и снова задумался, прокручивая в голове слова пророчества — снова и снова, как заезженную пластинку.

— Мне нужно время, — сказал он наконец. — Я думаю, я смогу разрешить эту загадку. Но не сейчас. Нужно сопоставить тексты, проверить старые записи, возможно, провести несколько анализов...

Джинни не слушала его. Она смотрела на Гермиону — долго, пристально, — и в её голове, точно шестерёнки в часовом механизме, вращались слова пророчества. Могучая волшебница. Сильнее рода. Два мира. Две крови. Два начала.

И вдруг она поняла.

Её глаза расширились, дыхание перехватило. Она медленно поднялась со стула, не сводя взгляда с Гермионы, и шагнула к ней.

— Джинни? — Гермиона смотрела на неё с недоумением.

— Я знаю, что это за волшебница, — произнесла Джинни, и голос её прозвучал глухо, торжественно. — И это не ты, Гермиона.

Все замерли. Эшби поднял голову. Драко нахмурился. Нарцисса прижала ладонь к губам.

Джинни подошла к Гермионе вплотную и достала палочку. Медленно, осторожно, словно боясь спугнуть невидимое чудо.

— Джинни? — повторила Гермиона, и в её голосе прозвучала тревога. — Что ты делаешь?

— Диагностические чары, — ответила Джинни. — Я научилась им, когда... когда мы с Гарри хотели...

Она не договорила. Взмах палочкой — и с её кончика сорвался мягкий, переливающийся свет. Он закружился вокруг Гермионы, окутал её фигуру, пробежался по плечам, по груди — и вдруг замер. Вспыхнул. Зелёный огонь — яркий, изумрудный, живой — загорелся внизу живота Гермионы. Он пульсировал, мерцал, словно крошечное сердце, и в его свете лицо Гермионы стало удивительно прекрасным — растерянным, испуганным и одновременно светящимся.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает пламя в камине и как где-то вдалеке, в саду, шумит ветер в ветвях старых тисов.

Гермиона медленно опустила взгляд на свой живот. На зелёный огонь, который всё ещё пульсировал, не желая гаснуть. Её губы приоткрылись, но она не могла произнести ни слова.

— Два мира, — прошептала Джинни. — Две крови. Два начала. Магглорождённая и чистокровный. Гермиона... это не ты снимешь проклятие. Это ваш ребёнок. Ваша дочь. Она и есть та самая истинная волшебница, сильнейшая из рода. Она — та, в ком сойдутся два начала. Она разрушит Пакт Крови одним своим рождением.

Драко сидел неподвижно, глядя на зелёный огонь, который всё ещё мерцал внизу живота его жены. Его лицо было бледным, как мел, а в серых глазах стояли слёзы — не боли, не страха, а чего-то совсем иного. Чего-то, похожего на чудо. Он медленно поднял руку и накрыл ладонь Гермионы, лежащую на животе.

— Мы нашли её, — прошептал он. — Мы нашли нашу истинную волшебницу. Она всё это время была здесь. С нами. В тебе.

Никто не знал, сколько продлился этот шок. Минуту? Две? Десять? Время в Малфой-мэноре, казалось, остановилось вовсе — застыло, замерло, превратилось в густой, вязкий сироп, в котором тонули все звуки, все мысли, все чувства. Собравшиеся за столом сидели неподвижно, глядя то на зелёный огонь, всё ещё мерцающий внизу живота Гермионы, то друг на друга, то на пророчество, тускло светящееся в центре стола. Даже Миппи, застывшая в дверном проёме с подносом в руках, не шевелилась — только огромные глаза блестели в полумраке, полные слёз и какого-то древнего, эльфийского благоговения.

Эшби первым прервал тишину. Он прокашлялся — сухо, деловито, — и произнёс:

— Думаю, да. Пророчество указывает на ребёнка. Это логично. Два мира, две крови, два начала — магглорождённая мать и чистокровный отец. Только их дитя может быть тем, в ком эти два начала сойдутся воедино.

Он помолчал и добавил — строже, с той особенной интонацией, которая не терпела возражений:

— Но не нужно расслабляться, Драко. Нужно подготовиться. Мы с Забини создали зелье, которое очищает наследника от родового проклятия ещё до рождения. Это экспериментальная разработка, но другого шанса у нас нет. Я вызвал Блейза — он должен быть здесь с минуты на минуту.

— Нет, — сказала Гермиона.

Все повернулись к ней. Она стояла у стола, всё ещё прижимая ладонь к животу, и её глаза — всё ещё красные от слёз, но теперь совершенно спокойные — смотрели на Эшби с той самой, непоколебимой уверенностью, которую Драко так хорошо знал.

— Нет, — повторила она. — Я знаю, что всё получится. Я чувствую это. Здесь, — она прижала ладонь крепче. — Она сильная. Я знаю.

Нарцисса поднялась со своего места. Её лицо, обычно такое бесстрастное, такое величественно-холодное, сейчас было открытым, уязвимым, почти умоляющим. Она подошла к Гермионе и взяла её за руку — осторожно, почти робко, словно боялась, что этот жест отвергнут. Но Гермиона не отдёрнула руку. Она посмотрела на Нарциссу — и увидела в её глазах не холодную аристократку, не хранительницу чистокровных традиций, а просто мать. Насмерть перепуганную мать, которая боится потерять сына, невестку и ещё не рождённую внучку.

— Гермиона, — произнесла Нарцисса, и голос её дрогнул, — это важно. Очень важно, чтобы вы остались. Все вы — Драко, ты, ребёнок. Я уверена, что всё получится. Я верю в вас. Я верю в пророчество. Но если есть хоть один процент — хоть один! — что нет... Я не могу потерять всех вас. Не могу. Пожалуйста.

Слёзы текли по щекам Гермионы ручьём — она и не заметила, когда начала плакать снова. Она смотрела на Нарциссу, на Драко, на Гарри и Джинни, на Эшби — и видела в их глазах одно и то же. Страх. Надежду. Любовь. Они все были здесь ради неё. Ради них. Ради этой крошечной, ещё не рождённой девочки, которая уже изменила всё одним своим существованием.

— Хорошо, — прошептала она после долгой паузы. — Хорошо. Я согласна.

Драко смотрел на мать с такой благодарностью, что никакие слова были не нужны.

Блейз Забини аппарировал в Малфой-мэнор спустя несколько минут — как всегда, безупречно одетый, с неизменной полуулыбкой на красивом лице. В руках он держал небольшой хрустальный флакон, в котором переливалась густая, перламутровая жидкость — зелье, созданное ими с Эшби в лаборатории Министерства долгими бессонными ночами.

— Ну что, Гермиона, — произнёс он, окидывая взглядом её заплаканное лицо, растрёпанный пучок и мокрый от слёз джемпер, — я же говорил тебе ещё тогда, на празднике: беги с этими бриллиантиками. Пока не поздно. Видишь, чем всё обернулось?

Гермиона невольно улыбнулась сквозь слёзы.

— Но теперь уж, — продолжил Блейз, и его улыбка стала теплее, — я мечтаю, чтобы маленькая Малфой была копией тебя. Чтобы этот змеёныш, — он кивнул на Драко, — окончательно сошёл с ума. Представляешь? Маленькая Гермиона с гривой волос и гриффиндорским характером. В Малфой-мэноре. Это будет пострашнее любого проклятия.

Он улыбнулся Драко, шагнул к нему и похлопал по плечу — по-дружески, тепло, совсем не так, как общаются старые школьные приятели. Так общаются братья.

— Держи, — сказал он, передавая флакон. — Выпей. Очистит твою кровь от проклятия на ближайшие сутки. Защитит и малышку, и маму. Эшби проверил всё по десять раз. Ошибки быть не должно.

Драко взял флакон. Его пальцы на мгновение дрогнули, но он не колебался. Он поднёс флакон к губам и выпил зелье до дна — одним долгим, решительным глотком. Перламутровая жидкость исчезла, и на мгновение его глаза вспыхнули серебристым светом, а потом погасли.

— Ну вот, — произнёс Блейз с явным облегчением. — Через час должно подействовать полностью. Защита рода активируется, и тогда малышка и мама точно будут в порядке. Можете выдохнуть.

Все, кто был в комнате, выдохнули — разом, как по команде. Нарцисса прижала ладонь к сердцу. Джинни сжала руку Гарри. Миппи громко всхлипнула и вытерла глаза краем наволочки.

Блейз повернулся к Гермионе и, окинув её оценивающим взглядом, усмехнулся:

— Ну что, Гермиона, теперь закончатся разговоры в Министерстве. Теперь ты официально миссис Малфой. Поздравляю.

Гермиона рассмеялась — впервые за долгое время искренне, легко, — и покачала головой:

— Конечно нет, Блейз. Ещё нет. Мы не заключали магический брак, помнишь?

Улыбка сползла с лица Забини. Он позеленел — в буквальном смысле, его смуглая кожа приобрела какой-то болезненно-оливковый оттенок, — и он резко повернулся к Эшби:

— Мистер Эшби, я же говорил вам! Говорил, что брак должен быть заключён! Я же напоминал!

Эшби, который до этого момента выглядел собранным и деловитым, вдруг побледнел и прижал ладонь ко лбу:

— Я забыл. Забыл. С пророчеством, с зельем, с диагностикой — совершенно вылетело из головы.

Паника снова подобралась к горлу — липкая, холодная, готовая захлестнуть с головой. Но её перебил властный, звонкий, не терпящий возражений голос:

— Так, стоп!

Нарцисса встала во весь рост, и все невольно замолчали. Она была великолепна в этот момент — высокая, прямая, с горящими глазами и той самой, фамильной малфоевской сталью во взгляде.

— Миппи! — скомандовала она. — Немедленно неси родословную книгу. Свидетели у нас есть, — она обвела взглядом Гарри, Джинни, Блейза и Эшби. — Родитель одного из супругов, то есть я, присутствует. Кольца у них уже на пальцах. Всё, что нужно для церемонии, у нас есть. Мы сделаем это прямо сейчас.

Миппи, которая всё это время стояла в дверях, держа поднос и не решаясь вмешаться, громко, счастливо всхлипнула и аппарировала. Она вернулась буквально через секунду — в руках у неё была огромная, тяжёлая книга в кожаном переплёте с золотым тиснением: родословная книга Малфоев, которой было больше пяти веков.

— Давайте, вставайте, — командовала Нарцисса, и в её голосе не было ни капли прежней холодности. Только материнская забота. Только желание защитить. Только любовь.

Она перевела взгляд на Драко и вдруг ахнула:

— Боже, Драко, хоть завяжи халат! Твои трусы видны всем присутствующим!

Драко, который всё это время сидел в домашней мантии, наспех накинутой поверх ночной рубашки, покраснел и принялся судорожно завязывать пояс. Блейз фыркнул. Джинни отвернулась, давясь смехом. Даже Гарри — сам Гарри Поттер — позволил себе короткую усмешку.

Нарцисса повернулась к Гермионе и на мгновение замерла. Её взгляд скользнул по будущей невестке — по джинсам, обтягивающим стройные ноги, по джемперу, мокрому от слёз, по размазанной в уголках глаз туши, по красному, опухшему от плача носу и, наконец, по пучку на голове, который больше напоминал огромный растрёпанный шар, чем причёску.

— Девочка моя, — прошептала Нарцисса, и в этих двух словах было столько нежности, что у Гермионы снова защипало в глазах.

— Это безумие, — прошептал Забини, наблюдая за происходящим. — Драко, как ты живёшь последние пять лет? Я за один час чуть не сошёл с ума. А у вас такое, судя по всему, постоянно.

— Ты даже не представляешь, — ответил Драко, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на смех.

Джинни и Гарри встали рядом — плечом к плечу, как свидетели. Нарцисса раскрыла родословную книгу, положила её на стол, коснулась страниц кончиками пальцев — и зазвучали слова. Древние, торжественные, на языке, которого никто, кроме неё, не знал. Магия откликнулась сразу — воздух в комнате сгустился, наполнился золотистым светом, и кольца на пальцах Драко и Гермионы вспыхнули ещё ярче, чем прежде. Связь, которая была между ними всегда, теперь стала нерушимой. Официальной. Признанной самой магией.

Когда церемония завершилась, в комнате снова воцарилась тишина — но теперь она была другой. Тёплой. Светлой. Наполненной ожиданием.

Эшби, который всё это время молча стоял в стороне, произнёс:

— Ну, теперь нужно только ждать. Ждать, когда маленькая жизнь, которая уже начала свой путь, сделает то, чего не удавалось никому на протяжении столетий. Когда она разрушит семейные устои. Снимет проклятие. Изменит всё.

Он посмотрел на Гермиону, на Драко, на Нарциссу — и улыбнулся. Впервые за весь вечер.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы сделали это. Теперь — ждём.

Последняя глава. Ариадна

— Мама, а кто такая избалованная девочка?

Гермиона стояла позади дочери, сжимая в одной руке расчёску, а в другой — прядь густых, платиновых волос, которые никак не желали распутываться. Она вздохнула — тем самым особенным, материнским вздохом, в котором смешались любовь, усталость и бесконечное терпение, — и, не прекращая своего занятия, ответила:

— Это ты, Ари.

— Почему я? — возмутилась девочка, разворачиваясь на пуфике и глядя на мать огромными, серыми, точь-в-точь как у отца, глазами. — И, мама, я Ариадна Малфой, а не Ари. Сколько раз тебе говорить?

Гермиона подавила улыбку. Семь лет. Всего семь лет — а характер уже был малфоевским до мозга костей. Упрямство, гордость, чувство собственного достоинства и эта непередаваемая, аристократическая манера насупаться, которая делала её удивительно похожей на Драко в те моменты, когда он бывал чем-то недоволен.

— Прости, Ариадна, — произнесла Гермиона с показной серьёзностью. — Я исправлюсь.

В комнату вбежала Миппи — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с ворохом платьев в руках. За те годы, что прошли после снятия проклятия, старая эльфийка словно помолодела: её глаза сияли, движения стали быстрее, а на сморщенном лице почти всегда играла улыбка. Она боготворила маленькую хозяйку с той же беззаветной преданностью, с какой когда-то служила Нарциссе, а потом — Драко.

— Может, розовое? — спросила она, поднимая одно из платьев — воздушное, с рюшами и бантами, которое, казалось, было соткано из сахарной ваты и утренних грёз.

Ариадна смерила платье таким взглядом, что Миппи едва не выронила его из лапок. Этот взгляд был до боли знаком Гермионе — точно так же Драко смотрел на некачественные инвестиционные проекты.

— Миппи, — произнесла девочка с ледяным достоинством, — розовое? Нет. Я хочу чёрное.

— Кто носит чёрное на день рождения, Ари? — прошипела Гермиона, чувствуя, что ещё немного — и она начнёт смеяться.

— Хорошо, давай чёрное. Я принесу, — раздался от двери мелодичный голос Нарциссы.

Бабушка, величественная и безупречная, как всегда, стояла на пороге и улыбалась — той самой, редкой, тёплой улыбкой, которую она приберегала только для своей внучки. За эти годы Нарцисса расцвела. Она больше не была той бледной, измученной женщиной, что годами жила в страхе и холоде Малфой-мэнора. Она стала бабушкой — любящей, балующей, готовой достать с небес луну, если Ариадна этого захочет.

— Вот поэтому ты и есть избалованная девочка, — резюмировала Гермиона.

Ариадна улыбнулась — широко, открыто, той самой улыбкой, которая делала её похожей уже не на Драко, а на мать.

— Мама, а семь лет — это рано для любви?

Гермиона замерла с расчёской в руке. Она открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

— Ну да, Ари, это рано, — произнесла она осторожно, чувствуя, что ступает на минное поле.

— Но что делать, если я уже влюбилась?

В комнате повисла тишина — та самая, звенящая, какая бывает за мгновение до катастрофы. И в этой тишине раздался шорох. С дальнего конца комнаты, с дивана, где он, оказывается, дремал всё это время, приподнялся Драко. Его волосы были растрёпаны, глаза — ещё затуманены сном, но взгляд был уже острым, цепким, смертельно опасным.

— Что? — произнёс он низким, угрожающе-спокойным голосом.

— И в кого, позволь узнать, ты влюбилась? — спросил он, и в его тоне прозвучал тот самый, хорошо знакомый Гермионе металл.

Ариадна, ничуть не смутившись, посмотрела на отца и ответила — серьёзно, как о решённом деле:

— В Джеймса Поттера. Но я ещё не решила, папа. Может быть, это будет и не он. Я подумаю.

Драко сидел неподвижно. Абсолютно, совершенно, смертельно неподвижно. Его лицо не выражало ничего — и одновременно всё. Гермиона, прекрасно знавшая этот взгляд, подавила смех и подошла к мужу. Она мягко опустилась на его колени, обвила руками его шею и посмотрела в эти серые, застывшие от ужаса глаза.

— Боже, Драко, — прошептала она ему на ухо, всё ещё улыбаясь, — ей семь лет. Всего семь. Она ещё влюбится не в одного мальчика. А потом ещё в нескольких. А потом...

Слова не утешили его. Совершенно.

— Ну всё, — объявила Нарцисса, беря внучку за руку. — Бабушка отведёт тебя на праздник. А мама с папой потом заберут тебя. Хорошо, моя дорогая?

— Стой! — резко произнёс Драко, и все замерли. Он встал, подошёл к дочери и достал из кармана маленький, изящный кулон — серебряную цепочку с крошечным, переливающимся камнем.

Ариадна надула губы, точь-в-точь как делала всегда, когда была чем-то недовольна.

— Опять ты будешь следить за мной, папа, — пробормотала она.

— Нет, — ответил он серьёзно, присаживаясь перед ней на корточки и застёгивая цепочку на её тонкой шейке. — Это просто кулон. На удачу.

Он взял её маленькую ручку и поцеловал — нежно, почти благоговейно.

— Я не такая дурочка, папа, — заявила Ариадна, закатывая глаза с тем самым выражением, которое делало её копией матери.

Драко улыбнулся — той самой, редкой, настоящей улыбкой, которую он приберегал только для них троих.

— О, Ари, — произнёс он, — ты умнее нас всех. Вместе взятых.

Нарцисса подмигнула сыну, взяла внучку за руку, и через мгновение они аппарировали — оставив за собой только лёгкий шлейф магии и аромат бабушкиных духов.

Гермиона и Драко остались вдвоём. Впервые за этот суматошный день.

--

Через час они сидели в знакомых креслах, в знакомом кабинете с видом на лондонский сквер, и Элизабет смотрела на них с выражением лица, в котором удивление мешалось с профессиональным интересом. Она слегка постарела за эти годы — в волосах прибавилось серебра, а на столе, рядом с блокнотом, стояла фотография внуков, — но её глаза были всё такими же внимательными, всё такими же тёплыми.

— Итак, — произнесла она, беря в руки блокнот, — какую тему сегодня обсудим?

Драко устало откинулся на спинку кресла, потёр переносицу и выдохнул — так, словно нёс на плечах груз всех семи лет отцовства:

— О да, Элизабет. Расскажите мне, как пережить слова дочери о том, что она в кого-то влюбилась.

Элизабет приподняла бровь и перевела взгляд на Гермиону. Та сидела, прикусив губу, и в её глазах плясали те самые искорки, которые психолог помнила ещё с их первых сеансов.

— И в кого же? — спросила Элизабет, уже предчувствуя ответ.

Драко поднял на неё глаза, полные трагической обречённости:

— В Джеймса Поттера.

Элизабет моргнула. Потом ещё раз. А потом — впервые за всю свою многолетнюю практику — отложила блокнот в сторону, сняла очки и рассмеялась. Искренне, легко, не сдерживаясь.

— Что ж, мистер Малфой, — произнесла она, всё ещё улыбаясь, — боюсь, это неизлечимо. Но, кажется, вы справитесь. Вы уже справились с куда более сложными вещами.

Драко перевёл взгляд на жену. Гермиона смотрела на него — всё с той же улыбкой, всё с тем же огнём в карих глазах, всё с той же любовью, что горела между ними все эти годы.

— Знаешь, Грейнджер, — произнёс он тихо, — я ни о чём не жалею.

— Малфой, — поправила она.

— Малфой, — согласился он. И взял её за руку.