Город старых тополей (джен)

Всё было просто, ветер был свеж,

Солнечный остров полон был надежд.

Как жаль, что в прошлом тёплые дни.

Ветер уносит вдаль слова твои.

Ветер уносит вдаль слова твои.

На безоблачном лазурном небе ярко светило ласковое июньское солнце. Его лучи переливались на зеленых листьях старых тополей, грели шиферные крыши пятиэтажных домов и заставляли прохожих щуриться от яркого света. В маленьком городишке, ‎заросшем тополями, благоухало лето.

‎Было знойное лето, солнце, ласково греющее землю, плещущее лазурью небо, пышные облака, свежий летний ветер, игриво ерошащий волосы и раздувающий широкие штаны, как паруса, и теплое утро, и жаркий день, и прохладный вечер...

‎Кашке — десять лет. У него лохматые, торчащие во все стороны русые вихры, они лезут на глаза, закрывают уши и щекочут шею, ‎но Кашка не хочет стричься — он уверен, что с такой прической похож на лихого пирата. Пройдет семь лет, и светлым майским вечером он на собственные карманные деньги сходит в парикмахерскую и обкорнает "пиратские" лохмы, потому что в школьной столовке случайно услышит, что Анжеле из параллельного класса нравятся аккуратные парни.

‎Глаза у Кашки широко посаженные и глубоко чёрные, они сливаются со зрачками и кажутся чёрными дырами на белой радужке. А ещё у него недавно выпали передние зубы и новые пока не выросли, поэтому на всех фотографиях того лета Кашка улыбается, сжав губы.

‎Кашка не мог назвать точный момент, когда Танька стала его другом. Они познакомились на детской площадке на качелях, а когда перешли грань между «знакомыми» и «лучшими друзьями», это он сказать не мог.

‎Танька на год младше, но выше ростом. У неё загорелое лицо и нос картошкой. Светлые, выгоревшие на солнце волосы она всегда завязывала в два смешных хвостика. Они у Таньки негустые, особенно это заметно в ветреную погоду, когда её хвостики слипались в несколько тонких растрёпанных прядей.

Зато у Таньки красивые глаза. Вернее, один красивый глаз — но если бы второй не был бы всегда скрыт под белой повязкой, он, несомненно, был бы таким же синим и чистым, как море, которое Кашка видел на картинках.

‎...Днём ребята часто играли на площадке в Танькином  дворе. Она была большая и новая. В углу — две круглые качели-"бублики", левее большая горка, предназначенная для катания на ледянках зимой. Посередине спортивные турники, лестницы, кольца и канат, в другом углу — тренажёры. Здесь ещё были песочница и карусель для малышей, но песочница давно заросла травой, а карусель была старой и ржавой, поэтому там никто не играл.

‎Скромно примостившись между двумя "хрущевками", стоял старый, ещё первой половины прошлого века постройки нежилой двухэтажный дом. Плоская шиферная крыша этого дома была в некотором роде штабом Кашки и Таньки. Ребята обычно залезали на крышу по пожарной лестнице, прикреплённой к стене дома, а на землю спрыгивали в некошеную густую поросль высокой мягкой травы, растущей вокруг дома. Прыгать вниз — особенное удовольствие. Дом, хоть и был пониже современных двухэтажек, но высоту всё-таки имел, поэтому перед прыжком у Кашки всякий раз душа уходила в пятки, но отказаться от развлечения он не мог. Сначала ты подходишь к самому краю крыши и, резко оторвав подошвы сандалий от шифера, бросаешься вниз. Несколько восхитительных секунд полёта — и сила тяжести с размаху окунает тебя в мягкий матрас душистой зелёной травы, ты смеёшься и лезешь обратно на крышу, чтобы снова испытать волшебные ощущения прыжка.

— Давай закопаем клад.

Кашка и Танька сидели на качелях и ели мороженое. Таня облизнула своё эскимо и с любопытством взглянула на друга.

— Какой клад? Где?

— Да хотя бы... — Кашка обвёл взглядом двор и указал поцарапанным пальцем на песочницу. — Там. Как пираты в "Острове сокровищ"!

— Только скелета не хватает, — хихикнула девочка. — Я принесу из дома коробку из-под чая, можно в неё что-нибудь положить. Ластик и монетку.

— Хорошо, я тоже что-нибудь сейчас притащу! — Кашка сорвался с качели и побежал домой.

В коробку из-под чая положили почти истертый ластик в форме пиццы, две однорублевые монетки, шарик и сломанного солдатика. Пока рыли, извозились в песке. Танькины белые носочки превратились в грязно-коричневые. Кашка чувствовал шершавый песок в шлепанцах. Песок забился под ногти и обсыпал руки по локти. Мешала проросшая трава. Помимо этого, сухой песок никак не хотел отрываться в сторонку и постоянно сползал обратно, так что достаточно глубокая ямка была вырыта лишь через пятнадцать минут.

Таня вытащила из кармана шорт вырванный из тетради листочек и ручку.

— Напишем себе привет в будущее, — пояснила она. — А когда вырастем, откопаем клад и вспомним детство.

После недолгого спора по поводу содержания записки, ребята написали:

"Здесь высаживались пираты Кашка С. и Танька К. 13 июля 2016 год."

Писали по очереди: размашистый, скачущий почерк Кашки чередовался с мелкими, угловатыми буквами Тани.

Под усердное имитирование Кашкой фанфар, чайная коробка была закопана в углу песочницы.

‎‎В Кашкином дворе рос старый тополь выше пятиэтажных домов, окружавших двор. Кашка и Танька часто соревновались, кто залезет по нему выше. Редко они забирались выше широкой ветки на уровне третьего этажа — до следующей ветви, способной выдержать их вес, ещё несколько метров пришлось бы лезть по стволу, опираясь лишь на тонкие веточки и обдирая ладони о грубую кору.

‎Но и с десяти метров над землёй отлично плеваться косточками от черешни и глазеть на комнату в доме напротив, если баба Зина забывала зашторить окно. Собственно, в комнате бабы Зины не было ничего примечательного, кроме аккордеона и драного рыжего кота, которого старушка почему-то звала Чубайсом.

Увидев друга на тополе, Танька помахала рукой и вприпрыжку побежала к нему. Кашка заметил, что левой рукой она придерживает какой-то темный предмет.

Ловко вскарабкавшись по ветвям, девочка уселась рядом с другом и вместо приветствия выпалила:

— Смотри, это гармошка!

Кашка присвистнул, хотя это у него получалось плохо из-за отсутствия передних зубов — вырвался лишь нелепый шипящий звук. Танька хихикнула и протянула ему гармонь. Инструмент был старый, наверное ещё советского периода изготовления. Клавиши пожелтели, выцветшие бока поистёрлись, но меха выглядели целыми.

— Где откопала? — спросил Кашка, принимая гармошку. Она оказалась тяжелее, чем он думал, и Кашка едва не уронил её.

— У бабы Зины выпросила, — гордо ответила Танька. — Она сказала, что это гармошка её деда. Он на ней в кинотеатре играл, когда ещё немое кино крутили. Представляешь? Потом аккордеон купил, а гармошку в кладовку забросил. Я сегодня утром к ней зашла, она мне её и отдала, говорит, всё равно пылится.

Кашка провёл пальцем по клавишам. Они издали тихий, дребезжащий звук.

— А играть умеешь?

— Не-а, — Танька беспечно мотнула головой, отчего хвостики забавно встрепыхнулись. — Но научусь. Я в интернете посмотрела, как меха разжимать и сжимать, чтобы звук был. Там всё просто: жмякаешь кнопку и тянешь. Хочешь, попробуй?

Кашка неуверенно взял гармошку обеими руками, упёр её в колено и, вспомнив, как в старых фильмах делают гармонисты, растянул меха в стороны. Раздался протяжный, скрипучий звук. Танька засмеялась, и Кашка тоже заулыбался, сжав губы.

— Отчего, отчего, отчего гармонь поёт....— фальшиво затянул он.

— Оттого, что пьяный гармонист!

Мальчик расхохотался в голос, без всякого стеснения показав дырку на месте передних зубов.

Друзья жили в соседних дворах. От Танькиного дома Кашку отделяла узкая тропинка вдоль стоянки и арка между домами. Как часто, заигравшись, Кашка несся домой по этой тропинке, с опаской поглядывая на небо — не начало ли темнеть? Дело не в том, что мать будет ругать. Кашка боялся оставаться в темноте один — ему всегда казалось что за спиной кто-то крадётся и вот-вот выскочит из-за угла чтобы его съесть. Нет, на ночь лучше смотреть из окна в теплой комнате, освещенной мягким жёлтым светом люстры, прежде чем мама отправит спать.

За двухэтажным "штабом" пролегала проезжая дорога, отделяя двор от вокзала. Рельсы тянулись за домами, и по ночам Кашка часто слышал гудки поездов и грохот колёс.

‎Вечерами, когда небо окрашивалось в пастельные цвета, солнце наполовину скрывалось за горизонтом, а прохладный вечерний ветерок приятно обдувал лица, друзья забирались на крышу старого двухэтажного дома и лежа на нагретом за день шифера что-нибудь друг другу рассказывали или сочиняли. Это было не менее здорово, чем носиться днём по улицам. Закатное солнце отбрасывало на город оранжевый блеск, тихо качались ветви старых тополей, ветерок мерно дул, напоминая тихую песню...

‎— Интересно, — задумчиво произносит Кашка. — Есть границы у Вселенной? В книжках пишут, что

‎Вселенная бесконечна, но сложно представить, чтобы она совсем без границ...

— Согласна с тобой, — отзывается Таня. — У всего есть конец, даже у звёзд.

— Звёзды... — Кашка устремляет взгляд в золотисто-персиковое вечернее небо, на котором минут через пятнадцать мигнут крохотные белые точки — первые звёзды. Крохотными они кажутся только с Земли, а на самом деле — огромные раскаленные шары и некоторые из них размером с Солнечную систему. Но даже такие махины когда-нибудь исчезнут навсегда, оставив после себя лишь облако звёздной пыли...

— К тому же, согласно теории Большого взрыва, — продолжала развивать свою мысль Танька. — Вселенная расширяется, но куда она расширяется? Значит, предел всё-таки есть — непостоянный, неоднозначный, но есть. А что за ним находится? Легко ответить — ничего, только представить сложно. Ничего — это не чёрный цвет, потому что чёрный это уже что-то. Кто знает, может через тысячу лет мы узнаем, что находится за границами Вселенной...

— Тысячу лет ждать необязательно, — Кашке вдруг пришла в голову интересная мысль. — Ты говоришь, ничего? Я знаю, как выглядит ничего. Закрой один глаз а вторым смотри на какой-нибудь предмет, например, на дерево. Что ты видишь закрытым глазом? Ничего не видишь... И одновременно видишь то, что находится за границей космоса, за той самой неоднозначной и постоянно меняющейся границей. Круто, правда? Одновременно ничего не видишь и видишь всё, что отдалено от нас на миллио-оны миллионы мегапарсеков!

— Действительно круто... Только мне даже глаз закрывать не надо, — Таня показала на повязку. — У меня нет второго глаза, я вижу только правым. Выходит, левым я постоянно вижу заграницу миров...

— Тань... — осторожно произнес Кашка. Ему казалось, сейчас самое подходящее время задать давно волнующий его вопрос. — А почему...почему у тебя его нет?

Танька не обиделась. Повернув голову, задумчиво взглянула на друга своим единственным глазом — тёмно-синим, словно весеннее небо. Лучи заходящего солнца осветили её загорелое лицо.

— В шесть лет поскользнулась на банановой кожуре, — просто ответила она. — Напоролась на какой-то осколок. Насквозь.

В воздухе повисло молчание. Кашке стало неловко, и он уже пожалел, что спросил про глаз. В шутку разговор не обернешь, но и сразу переменить тему неудобно.

— Сочувствую... — выдавил он, не зная что сказать.

— Ой, да брось! — отмахнулась Таня. Её внезапная серьёзность сменилась привычной веселой улыбкой. — Сначала, конечно, было странно смотреть одним глазом, но я привыкла. Там и нету уже ничего.

Она неожиданно протянула руку к лицу и сняла повязку. Левого глаза не было. Только тёмная впадина и втянутые веки без ресниц. Кашка, поддавшись любопытству, разглядывал пустую глазницу.

Таня снова повязала лоскут ткани, прикрыв им отсутствие глаза, и внимательно посмотрела на друга.

— Я ещё никому не показывала, как это выглядит, — призналась она. — Ты единственный.

Некоторое время они сидели молча.

— С числами та же история, — наконец сказал Кашка, возобновляя прерванный разговор. — Нельзя назвать самое большое число, потому что всегда к нему можно прибавить один и получится ещё большее число. И самое маленькое нельзя назвать, ведь отрицательные числа — зеркальное отражение положительных.

— Мир устроен очень сложно, — изрекла Танька.

— А давай, когда вырастем, станем космонавтами, — неожиданно предложил Кашка. — Будем изучать космос, звёзды, планеты...

— Давай! — согласилась Танька. — Может, даже познакомимся с инопланетянами...

— Конечно, познакомимся! — Кашка мечтательно прикрыл глаза. — Объездим весь мир, сделаем кучу открытий...

— Может, про нас с тобой в учебниках истории напишут!

— Может! Исследователи, впервые установившие контакт с инопланетянами — Кашка и Танька.

— Вряд ли в учебниках напишут "Кашка и Танька", — засмеялась подруга. — Скорее по полным именам назовут. Аркадий Стеблёв и Татьяна Кролина.

— Мне не нравится, когда меня зовут полным именем, — пожал плечами Кашка. — Дядя почему-то зовёт Гошка, но это нелепо звучит. Гошка-картошка...

Вот и всё — вот и кончилось тёплое лето,

Вот и всё — расставаться всегда тяжело.

Расставаться с памятью о чуде,

Зная, что его уже не будет.

Утро тридцать первого августа встретило Кашку дождём. Это был не тот тёплый летний дождик, который быстро проходит, оставляя после себя переливающуюся радугу, а хмурый осенний ливень, бьющий водой по земле и сопровождаемый ледяным ветром, вырывающим из рук зонт. У Кашки сразу испортилось настроение: этот дождь как будто со злорадством напоминал ему, что скоро начнется осень и снова придётся почти каждый день вставать спозаранку, плестись в ненавистную школу, делать кучу домашнего задания, скучать на уроках...

Погода наладилась только к трём часам дня. Кашка поспешно оделся и выбежал на улицу.

Небо было затянуто серыми тучами, из-за которых робко пробивались блеклые лучи солнца. Холодный ветер неприятно морозил лицо и руки, и совсем не напоминал тот веселый летний ветерок, словно заигрывающий с людьми. Кашку опять резанула острая тоска: лето прошло...

Он позвонил Таньке и они договорились встретиться на излюбленной крыше двухэтажного дома.

Когда мальчик взобрался на крышу, на ней уже маячила Танькина фигурка.

— Завтра начинаются каторжные работы, — заныл Кашка. — Мне уже купили эту дурацкую школьную форму. Как в анекдоте: рубашка в штанишки, штанишки в носочки...В этой форме только в гроб положить!

— Угу, — вяло отозвалась Танька. В осенней куртке на размер больше, чем надо, она выглядела...непривычно. Хвостики тонкими прядями торчали из-под серой шапочки.

— Давай после уроков будем гулять. Если дождя не будет. А если погода будет плохая, я тебя в гости позову, хорошо?

— Нет.

Кашка вздрогнул, словно его ударили.

— Прости...что? Я не расслышал.

— Мы не будем гулять.

— Почему?!

Таня внимательно разглядывала свои кроссовки. До ребят донёсся протяжной гудок поезда и громкая связь забормотала: "Уважаемые пассажиры, междугородний электропоезд "Малые Лужки-Зареченск" отправился в путь с платформы номер два..."

— Мы уезжаем через два дня, — наконец ровным голосом сообщила Танька. — В город N...В общем, мы были у врача, он сказал что можно вставить искусственный глаз...Чепуха это всё, по-моему. Всё равно он видеть не будет. Но сказали, надо, чтобы без повязки ходить.

— Но вы же вернётесь? — с надеждой спросил Кашка. — Это надолго?

— Нет, наверное, там и останемся. Туда далеко-о ехать. Ну и вся эта галиматья надолго затянется, я думаю.

Кашка посмотрел вверх, на серое пасмурное небо. Он не плакал: слёз не было. Была только странная, щемящая пустота в груди, похожая на ощущение пустоты на месте выпавших зубов.

Танька тоже молчала. Это было неловкое молчание — каждый знал, что надо что-то сказать, но совсем не понимал, что и как. Как будто ниточка, которая связывала Кашку и Таньку всё это время, на миг туго натянулась, грозясь порваться.

‎Но неловкость вскоре рассеялась. Кашка неуверенно предложил:

‎— Пойдем на качели...

— Пойдем! — обрадовалась девочка и первая ринулась к краю крыши. — Кто последний, тот навозный жук! — донеслось уже снизу.

Кашка засмеялся и рванул следом.

Этот день, на первый взгляд, ничем не отличался от предыдущих. Солнце вновь озарило собой бледно-голубое небо — уже не такое яркое и слепящее глаза, но всё ещё дарящее лучи последнего тепла и прощально согревающее землю перед холодной осенью. До самого вечера ребята носились по улицам, играли, шумели, резвились на площадке, прыгали с крыши в уже начинающую желтеть траву. ‎На некоторые минуты Кашка даже забывал, что этот день — последний. Но после облегчения вновь возвращались ноющие мысли, портящие самую весёлую игру и самый захватывающий прыжок. Мысли о скорой разлуке были словно открывшиеся заживающие раны.

‎Тридцать первое августа неумолимо близилось к концу…

‎Вопреки отчаянному желанию Кашки, день кончился быстро и вот город осветил закатный блеск солнца.

‎— Айда на крышу… — сказал он Тане.

‎Друзья залезли на излюбленное место и уселись на чуть тёплом шифере.

— Летом теплее был, — проговорила Таня, проведя ладошкой по шиферу.

— Ага... — отозвался друг.

Летом всё было теплее...и солнце, и небо, и ветер, и сама жизнь летом, кажется, теплее к людям...

Прощание вышло скомканным. Танька сбегала домой и вернулась с гармошкой, на которой дед бабы Зины играл в немом кино. Кашка уже и думать забыл про эту гармошку, и при виде потрёпанного инструмента у него заныло под ложечкой: вспомнилось жаркое июльское утро; Танька, бегущая к тополю; крики мальчишек, играющих в футбол; ленивое мурчание рыжего кота Чубайса; ветер, шелестящий листвой старого тополя...

— Держи, — она сунула гармошку Кашке. Он забыл, какая она тяжёлая и снова чуть не уронил. — Обещай, что научишься? Будешь играть и вспоминать меня.

— Обещаю.

‎Некоторое время они молча сидели на крыше и смотрели на дышащий близостью осени город. Старые тополя роняли подернутые желтизной листья. Где-то послышался глухой удар и ломающийся мальчишеский голос пронзительно закричал: "Го-о-о-л!".

‎‎Кашка думал, что вообще никогда больше не ступит в этот двор. Зачем, если Таньки здесь не будет…

Прощание вышло скомканным.

— Я пойду, а то мама ждёт уже, — нарушила молчание Танька. Она встала, одернула куртку.

— Пока, — тихо ответил Кашка, тоже поднимаясь на ноги. Он не знал, что сказать. Это только в мелодрамах герои при расставании говорят пафосные красивые фразы, в жизни звучащие фальшиво и неискренне.

Что сказать подруге на прощание? "Я буду очень скучать"? "Ты мой самый лучший друг"? Но это очевидно, она это понимает и без слов. "Я буду ждать" — а разве не бесполезно?

Они ударили друг друга по ладошкам. Таня спрыгнула вниз и побежала в сторону своего дома. Кашка провожал её взглядом до того, как за ней захлопнулась дверь подъезда.

Долго ещё он сидел на крыше. Танька уже давно ушла, давно расправилась примятая её ногами трава, а Кашка всё смотрел вдаль. В десятом часу он тяжело вздохнул и побрёл домой.

Небо темнело, но ему было всё равно.

И под этим небом мы с тобой прощались,

Может — рано, может — навсегда.

...Следующий день выдался ещё холоднее. Дождь лил без передышки. Мать не разрешила Кашке идти гулять после линейки, но Кашка и не хотел. Не с кем было теперь...

Август кончился. Началась осень — пора дождей, облетевших листьев и тоски. Начался учебный год.

Конечно, Кашка и Танька созванивались и переписывались.

Однако это было редко и совсем не так, как вживую. Да и не поговоришь по телефону о том, о чём можно было поговорить на старой крыше...

Они общались всё реже и реже, и наконец совсем перестали. Кашка и не рвался особо. Не о чем стало говорить. Всё, что их раньше связывало, как-то забылось, потерялось и не нашлось. Шли дни и недели, превращаясь в месяцы и годы, всё дальше отдалялось от Кашки Стеблёва лето между третьим и четвертым классом, всё отрывочнее и мутнее становились воспоминания о нём...

Эпилог.

Последний день августа выдался на удивление тёплым. Солнце уже клонилось к закату, но ещё грело лучами своего последнего тепла; дул слабый ветерок, мерно колыша листья старых тополей. Город к вечеру затих, лишь иногда тишину нарушали голоса играющих ребятишек.

Аркадий Стеблёв открыл настежь окно и вернулся к столу. Как не хочется, а надо потратить один вечер пятницы на уборку. Комната завалена всякой ерундой, а завтра приедет от родителей Лера, принеся в квартиру бидон парного молока и запах дорогих духов, и вряд ли ей понравится коробка из-под пиццы под кроватью или дырявый носок в холодильнике.

Стеблёв вошёл в тесную кладовку за пылесосом. Пылесос стоял в углу, загороженный мешком со старыми Лериными шмотками. Переступив через убранный сюда за ненадобностью свёрнутый в рулон ковёр, Аркадий протянул руку за пылесосом но запнулся и упал прямо на мешок.

Чертыхнувшись сквозь зубы, он хотел было уже встать, но заметил в глубине нижней полки какой-то предмет. Из любопытства Аркадий вытащил его на свет. Предмет оказался неожиданно тяжёлым и Аркадий едва не выронил его.

Старая, покрытая пылью гармонь с пожелтевшими и пахнущими нафталином клавишами. Аркадий недоуменно вскинул брови: откуда она взялась? Лера точно не притащила бы эту рухлядь. Он осторожно растянул меха: они издали жалобный, скрипящий звук.

Аркадий вспомнил.

Обещание научиться играть на гармошке он так и не выполнил. Вернее, собирался, да не вышло. Первое время лазил по статьям об игре на гармошке в интернете, пытался играть. Маму раздражал этот звук и она поставила перед сыном условие: либо он занимается музыкой в её отсутствие, либо "эта дрянь" отправляется на помойку. Потом стало некогда и Кашка забросил инструмент до каникул. На каникулах он про него забыл, и гармошка благополучно пылилась в дальнем ящике.

Кажется, при переезде он снова нашел её, но тогда разве до того было? В те времена отвлечь Аркадия от Леры не смог бы даже золотой рояль, не то что какая-то гармошка.

А сейчас вот нашёл.

Стеблёв провел пальцем по бокам, стирая с дерева слой пыли.

Отчего, отчего, отчего гармонь поёт? — От того, что кто-то любит гармониста...

Он держал в руках старую, потрепанную гармошку, словно это какая-то ценная реликвия. На него нахлынули разбуженные воспоминания. Как высоко парило солнце в безоблачном голубом небе, как мурчал драный рыжий кот (как его звали? То ли Ельцин, то ли Горбачёв...не помню), как взлетали вверх качели и Стеблёв словно заново почувствовал нагретый тёплым июльским солнцем шифер под ногами, шум листвы старых тополей, ветер, треплющий лохматые вихры... Аркадий рассеянно провёл рукой по зализанным назад волосам. Тогда... Сколько лет прошло? Лет двадцать, не меньше. Двадцать лет назад он был не один... С ним был ещё кто-то... Была... Девочка...

Девочка, которая вместе с ним двадцать лет назад лазила на старый тополь. Девочка, которая и отдала ему эту гармошку. Девочка, которая вместе с ним сигала с крыши двухэтажного дома и радовалась, что до школы ещё полтора месяца. Танька.

Давно забытое имя само собой всплыло в памяти. Стеблёв сжал в руках ватман. Танька.

Сколько лет им тогда было? По девять-десять, не больше. Совсем ещё дети, с детскими играми, желаниями, выдумками... Аркадий закрыл глаза, пытаясь вспомнить себя двадцатилетней давности. Нелепый лохматый пацанёнок с вечно побитыми коленками. Весёлый, шустрый, довольный жизнью, любящий книжки про пиратов.

И девочка Танька... Друг детства. Самый лучший друг.

Аркадий задался вопросом, а как бы повернулась его жизнь, если бы Танька не уехала тогда. Наверное, и дальше бы дружили, росли вместе, менялись бы предпочтения, игры, темы для разговоров, но дружба оставалась бы прежней. И кто знает? — может быть, сейчас они бы вдвоём нашли гармошку и вдвоём бы предались воспоминаниям о далёком, безвозвратно ушедшем детстве и лете, когда они впервые познакомились.

А может, всё могло быть по-другому. Может, даже лучше, что Танька уехала. Вполне могло быть так, что их летняя дружба завершилась бы с приходом осени. Учились они в разных классах и в школе на уроках не пересекались. Она бы ходила со своими подружками, он со своими друзьями. После школы надо делать уроки, погулять особо некогда, да и холодно уже. Прошла бы поодиночке осень, зима, а весной было бы уже неловко предлагать поиграть. Началось бы новое лето, но в их отношениях исчезла бы та тонкая струна доверия. Уже не было бы вечерних разговоров по душам, весёлых игр, исчезла бы радость при встрече. Дружба бы закончилась, оставшись прошлогодним воспоминанием...

Но какая разница? Ведь прошлого не изменишь. Танька уехала двадцать лет назад. Кажется, она обещала приехать, но по-видимому, так и не получилось. А жаль...

Хотелось бы сейчас поговорить с ней. С той Танькой, которую он знал двадцать лет назад и которой доверял всё на свете... Жаль, что от неё ничего не осталось...

Хотя, почему ничего?

Аркадий резко выпрямился. Клад в старой песочнице, давно похороненный в глубинах памяти, вспомнился снова, а вместе с ним вспомнились и Танькин двор, и качели, и двухэтажный дом, поросший вокруг травой, детство, лето...

Повинуясь странному порыву, Стеблёв вскочил, поспешно накинул джинсовку и выскочил на улицу, как выскакивал когда-то...

...Время наложило на двор свой отпечаток. Спортивные тренажёры и лестницы заржавели, деревянная горка наполовину сгнила и проросла травой, качели перекосились. Двухэтажного дома не было, как не было и травы сзади него: дом снесли несколько лет назад, а траву выкосили.

Поглощённый воспоминаниями, Аркадий видел двор таким, каким он был двадцать лет назад: новым, большим и чистым. Вот и песочница. Маленькая, заросшая травой — а раньше казалась довольно просторной... В каком углу зарыт клад? Неважно. Стеблёв был готов перекопать всю песочницу, лишь бы найти тот маленький привет из прошлого.

Он присел на корточки и принялся выдирать мешающую ему траву. Закончив с этим занятием, Аркадий прямо руками стал разгребать песок. Ему вдруг подумалось, как нелепо он выглядит — взрослый человек, роющийся в детской песочнице. Отмахнувшись от этой мысли, Аркадий продолжил своё занятие.

Наконец показалась крышка картонной коробки. Аркадий быстро вытащил коробку из-под песка.

Привет из прошлого. Помятая картонная коробка из-под чая, хранящая вещи из детства.

Стеблёв открыл коробку. Из неё вылетела бумажка с выцветшей надписью разными почерками:

"Здесь высаживались пираты Кашка С. и Танька К. 13 июля 2006 год."

Кашка... Его сто лет так никто не звал. Стеблёв и сам уже забыл это детское прозвище.

Он положил бумажку в маленький карман джинсовки и придерживая коробку, вылез из песочницы.

Окинув взглядом двор, Аркадий грустно улыбнулся. Они так и не стали космонавтами и не вступили в контакт с инопланетянами. Про них не написано в учебниках истории. Собственно, "их" больше и не было.

За тем местом, где когда-то стоял двухэтажный дом, прогремел поезд, по громкой связи объявили прибытие междугороднего электропоезда "Малые Лужки — Зареченск" на вторую платформу.

Наручные часы показывали начало десятого. Этой электричкой приехала Лера. Аркадий поспешно зашагал в сторону вокзала.