Не убей ближнего своего (гет)

Гермиона Грейнджер решила переехать после того, как письмо с благодарностью попыталось утопиться в ее супе. Точнее, тогда она впервые позволила себе назвать это решением, а не временной мыслью, вызванной усталостью, плохим днём и томатным пятном на скатерти.

Это было, пожалуй, несправедливо по отношению к письму. Оно было хорошее. Трогательное даже. Аккуратный детский почерк, фиолетовые чернила, три сердечка над буквой «и» и фраза «вы доказали, что умные девочки тоже могут быть храбрыми», от которой Гермиона почувствовала сразу три вещи: нежность, усталость и острое желание залезть под стол.

Письмо не виновато, что сова доставила его не в почтовый ящик, не на подоконник и даже не на кухонный стол, а прямо в тарелку с томатным супом. Суп тоже не виноват. Но когда пергамент, пропитанный помидорами и детским восторгом, расправился на поверхности и вывел дрожащими буквами: «Пожалуйста, ответьте, если у вас есть время», Гермиона поняла, что времени у нее больше нет.

Вообще-то, она терпела долго.

Она терпела сов, которые садились на пожарную лестницу и смотрели в окно с таким видом, будто Гермиона лично разрушила их веру в человечество, не открыв в половине шестого утра. Терпела письма от незнакомых ведьм, начинавшиеся с «вы меня не знаете, но я чувствую, что могу вам рассказать». Терпела приглашения выступить «всего на десять минут» на мероприятиях, которые почему-то всегда длились четыре часа и заканчивались тем, что кто-нибудь плакал ей в рукав.

Самым неприятным было то, что почти никто не желал ей зла. С этим было бы проще. На грубость можно было ответить резко. На угрозы — официально. На журналистов — через пресс-секретаря, которого у нее не было, но которого она в минуты отчаяния намеревалась обязательно нанять.

А вот на благодарность отвечать было трудно. Все эти бесконечные, бережно упакованные «спасибо» приходили в конвертах, коробках, открытках, зачарованных журавликах и иногда в виде пирогов сомнительного происхождения. Они ложились на коврик у двери, стучали клювами в стекло, падали в камин, забивались под диван и однажды, совершенно необъяснимо, обнаружились в ванной.

Гермиона тогда как раз чистила зубы. Ванная была единственным местом в Лондоне, где она могла запереться на замок и побыть наедине с собой. Но из-за занавески душа вдруг вылетел мокрый бумажный журавлик, шлепнулся в раковину и развернулся прямо под струей воды. Чернила расплывались, но первые слова она все равно успела прочитать: «Вы спасли моего брата».

Гермиона стояла босиком на холодном полу, с зубной пастой на подбородке, и чувствовала себя ужасным человеком. Потому что первым ее чувством было не сострадание. Первым было раздражение. Сострадание пришло следом. А за ним, как обычно, стыд — самый пунктуальный из всех ее чувств.

Рон считал, что Гермионе стоит посмотреть на это с другой стороны. В конце концов, не каждый день людям присылают пироги, тёплые носки и письма о том, что они изменили чью-то жизнь. Для него внимание все еще казалось чем-то, что нужно заслужить, поймать и удержать, пока оно не досталось кому-нибудь другому. Он не то чтобы не сочувствовал. Просто в его картине мира избыток признания плохо укладывался в раздел «настоящие проблемы». Не хочешь пироги — отдай Живоглоту, делов-то.

Гарри понимал лучше, чем хотелось бы им обоим. Он признался, что однажды почти месяц представлялся Барри Поттерсоном и даже начал отзываться на это имя, пока его не рассекретила ведьма в очереди за зубным порошком. Она долго щурилась на него поверх очков, а потом спросила, не он ли тот самый мальчик Поттер, только с дурацкими усами. Усы, по словам Гарри, были стратегической ошибкой.

Потом, уже как аврор, он предложил Гермионе несколько вполне разумных вариантов: усилить защиту окон, поставить фильтр на совиную почту, зачаровать дверь на распознавание намерений и подключить квартиру к тревожному контуру министерской безопасности.

Все это было практично, правильно, профессионально. И совершенно невыносимо. Гермиона не хотела жить в квартире, которую приходилось защищать так, будто за ее дверью хранились материалы закрытого следствия. Она не хотела превращать собственную кухню в маленький, хорошо освещенный бункер.

В итоге всё решила Джинни. Без лишних слов и дурацких советов. Пока Гермиона только планировала взяться за пергамент и составить свой фирменный подробный список под кодовым названием «Возможные варианты на случай изменения жилищных обстоятельств», а три открытых объявления о квартирах искренне считала серьёзным «исследованием рынка», Джинни просто решила всё за неё. В пятницу вечером она открыла дверь своим ключом и поставила Гермиону перед фактом, что она переезжает.