Отчуждение (джен)

Тусклого освещения едва хватает на массивный стол и искажённые тенями лица. Охотник помешивает соломинкой сбитень, густой и непроницаемый, как болотная жижа, на груди поблескивает крестик. Староста и приближённые смотрят, грубая одежда, грубые черты, глаза, как впадины, за густыми бровями. Молчание длится долго, затем ещё столько же.

— Человек — сосуд. Высшая форма, которую соизволил сотворить Бог перед тем, как вдохнуть в него душу. Оскверняется сосуд, оскверняется душа, человек уступает место зверю, — деревенские крестятся, серьёзно, осознанно. Пламя огарка недвижимо, словно предмет. За окном непроницаемая тьма, не слышно даже собак.

Помолчав, охотник добавляет, что нет зверя страшнее человека, ставшего зверем. Искушение такого человека ломает вложенный Богом страх перед мерзостью, вбираемой в обмен на силу, порождающую жажду, неизлечимую, поглоти хоть весь мир. Что вступившие на этот путь обречены на одиночество, и пристанище их в конце концов теряет любые проявления жизни, и слабые становятся пищей, а сильные — источником ненависти. Что любовь и милосердие низвергаются до инструментов обмана и порчи, и многие выглядят так, как должны, и считаются чудовищами, но есть и те, кто прекрасны на вид. Что стать зверем сложнее, чем кажется, однако став, назад не свернуть, ибо процесс необратим, и нарушивший табу навсегда покидает путь человека, как познавший лёгкость безнаказанного убийства перестаёт решать проблемы иным путём. И нет поступка, на который они не пойдут, если это гарантирует силу.

Староста едва заметно кивает и спрашивает, стоит ли отправляться под покровом ночи, или лучше дождаться утра. Охотник отвечает, что это не имеет значения и что лес, в котором скрывается ведьма, заточён в вечные сумерки независимо от времени дня, и она уже в курсе о его приходе. Что едва он уйдёт, деревня подвергнется атаке её выродков, и что они не должны вступать с ними в бой, но запереться и молиться, и когда шум стихнет, и солнце взойдёт, и за окнами не будет ничего, кроме трупов, они будут знать, что он победил. Что даже после победы понадобятся годы, чтобы избавиться от порчи, и где его работа закончится, их только начнётся — отличная от работы предков, пришедших когда-то и объявивших лес своим, ибо теперь он слишком мёртв, чтобы воскреснуть, и не осталось дичи, годной в пищу или промысел. Деревня охотников станет деревней послушников, и придут ему на смену монахи, что молитвами и работой будут лечить эти земли, пока они не излечатся. Ибо такова воля Господа.

Мужчина поднимается, лицо теряется в тени, на свету лишь потёртый охотничий костюм, дешёвый медный крест. Староста посылает людей разнести весть, вскоре в ночи слышен стук молотков. Снаружи воздух застоялый, небо — бездна без единой звезды, сам мужчина недвижим, словно силуэт на картине, мимо проносятся тени с инструментами, лучинами, досками. Когда последний огонёк в последнем окне гаснет, и раздаётся последний удар, в нависшей тишине охотник идёт в сторону леса.

Уже на подходе обволакивает влажный запах гниющего дерева. Земля обманчиво мягкая, словно ступаешь в мох. Неестественно холодно. Охотник проходит мимо чёрных стволов, механично, словно направляемый только ему видимыми сюжетами лунатик. Чёрные глаза безошибочно выбирают маршрут. Когда воздух становится слишком ядовит, останавливается. Рука нащупывает в котомке книгу, губы беззвучно шепчут молитву. Взгляд охватывает кроны, от которых тянутся тёмные нити. На одежде причудливые узоры инея. Охотник направляется дальше, стараясь не задевать переполненные отравой деревья. Изредка проносятся дуновения искажённых зверей, искажённого потомства. Мужчина ускоряет шаг, пригибаясь, убирая паутину грубо выкованным стилетом. Одна из теней резко сворачивает, клинок безошибочно входит в грудь, так же быстро вытаскивается. Силуэт медленно, будто в воде, оседает в рыхлую землю. Попытки повторяются, тупые и однообразные, ожидаемые от тех, кому дали волю чуть большую, чем куклам. Охотник раскрывает книгу, и вскидывает руку, и обнажает строки, и голос — не его голос, и оставшиеся тела замирают, сломленные двумя волями, пока, не выдержав, не падают замертво. На миг лес бледно освещается, и глазам предстаёт возвышение, источником которого угадываются деревья, скрученные, слепленные, переплетённые, будто кто-то бросил в огромный водоворот и затем оставил высыхать бесформенной грудой изуродованной древесины.

Ведьма по центру, в средоточии силы, укутанная во что-то схожее на робу. Оба стоят, неподвижные обелиски, затем охотник делает шаг, другой. Фигура ведьмы преображается, из спины, рук, плеч без какого-то порядка и симметрии вытягиваются покрытые хитином конечности, толстые у основания, выросты у сгибов, суженные у концов, скрывающихся в топкой земле. Резко, без разгона, фигура срывается в хаотичный бег, как потерявший баланс гонец, вынужденный продолжать движение, чтобы не упасть. Охотник успевает выставить руку, и его сбивает, и всё тело покрывают нити. Ладонь сдерживает лицо, между большим и указательным пальцами проглядывает матовый глаз, под ним ещё, поменьше. Нечеловеческая сила приближает одуряющую вонь безгубого рта, длинных иглообразных зубов. Охотник закрывает глаза, проходит мгновение, и обоих охватывает пламя. Ведьма делает попытку отпрыгнуть, но рука словно приклеена. По лесу раздаётся скрипучий визг.

Губы охотника безостановочно шепчут, агония обволакивает, лес освещается в бледно-синий. Дотянувшись, обхватывает молотящую конечностями фигуру второй рукой. Слой за слоем защита падает, разделённая боль делает текущее невозможным к восприятию, обнажая прошлое, когда ещё была человеком, как, одержимая ревностью, убежала в лес, как нашла источник возле мёртвого дерева, как выпила яд, как ненависть пересилила смерть, и яд стал источником силы. Воспоминания неестественной боли и неудержимого голода. Первая жертва, вкус тёплой крови. Жжение солнца, спасительные нити. Тело, способное догнать самую быструю дичь. Зависть полёту птиц, раздражение от копошащейся жизни вокруг. Удовлетворение от чернеющей земли, первое потомство от обезумевшего зверя. Первый съеденный человек, чьё осознание неизбежности смерти и последние судороги вызывают блаженство, несравнимое ни с каким другим животным. После этого пути назад не стало.

Крик монстра затихает, уступая место человеческому. Одна из фигур иссякает, и пламя всё меньше, и вскоре у возвышения стоит лишь старик.

Появляются звуки. Ветер. Шум веток. Случайные трески. Внешне ничего не меняется — безобразная чёрная земля, изуродованная флора. К запахам гнилой растительности добавляется трупный — не успевших в деревню выродков, чья смерть продолжит питать ядом многострадальную почву. Где-то помогут костры. Где-то — лишь время. Тяжело поднявшись, старик закрывает глаза и произносит молитву за лес, за деревню, за сгоревшее чудовище. Усталость наваливается густым одеялом. Развернувшись, охотник уходит.