Записки из Северной башни (гет)

Восстановленный Хогвартс пах иначе, заметила Гермиона, когда зашла в Большой зал. Не гарью, как в первые недели после битвы за Хогвартс. Не свежей древесиной и не магией восстановительных чар, как летом. Теперь в замке снова пахло старым камнем, пергаментом и дождем, который с завидным упорством барабанил по стеклам высоких окон.

Жизнь постепенно возвращалась.

Студенты, как и раньше, жаловались на количество домашнего задания, смеялись в коридорах, спорили в Большом зале. Вечерами гостиные факультетов гудели разговорами, а библиотека едва успевала принимать всех желающих подготовиться к занятиям. Словно все старались как можно быстрее влиться в это мирное время и наслаждаться жизнью, чтобы забыть все ужасы войны. И если посмотреть со стороны на окружающих, то можно подумать, что война закончилась много лет, а не несколько месяцев назад.

Но только иногда возникшая тишина выдавала правду. Пустые места за факультетскими столами, фамилии в журнале, напротив которых больше никто не поставит отметки. Случайные взгляды преподавателей, задержавшиеся на пустых партах дольше обычного. Некоторые портреты так и не вернулись на стены — их холсты были уничтожены во время битвы, и пустые места между рамами выглядели почти так же печально, как фотографии на мемориале. И все равно за фасадом безмятежности каждый хранил боль и горе по своим погибшим друзьям и родным. Невилл больше не любил громкие звуки, стал едва заметно вздрагивать при них и инстинктивно сжимать палочку. Ханна стала меньше смеяться: когда-то ее звонкий смех был слышен почти через весь Большой зал. Джинни же вернулась в квиддич. Она тренировалась с прежним упорством, летала быстрее большинства игроков и почти всегда выглядела уверенной. Но стала все чаще подолгу сидеть на трибунах после тренировок. Они всегда будут помнить о них и вспоминать только хорошее. Даже слизеринцы изменились. Исчезли высокомерные взгляды через Большой зал, не было больше насмешек или показного превосходства. Они теперь не держались особняком. Теперь сидели молча, переговариваясь между собой, и то вполголоса. Ведь некоторые из них тоже потеряли своих друзей и родных. Кто-то родителей, кто-то братьев или сестер, а кто-то фамильную гордость, которая теперь считалась обвинением. И между факультетами возникло странное перемирие. Ведь многие уже поняли, что после войны глупо делить людей на "своих" и "чужих". По ночам коридоры становились необычайно тихими, часы отбивали каждый час особенно гулко, словно сам замок прислушивался к дыханию учеников, и казалось, что громкие разговоры были неуместны.

Гермиона поняла, что Хогвартс до сих пор помнит и не забудет никогда, как много волшебников погибло здесь.

* * *

Утро в Большом зале начиналось так же, как и сотни раз до этого.

Зачарованный потолок отражал серое сентябрьское небо, а эльфы бесшумно пополняли факультетские столы горячей кашей, свежей выпечкой и фруктами. И казалось, что всё вернулось на круги своя, но на деле все изменилось. Никто не кричал через весь зал, не спорил о предстоящем матче и не смеялся слишком громко. Даже первокурсники, по сути, самые шумные обитатели замка, вели себя тише.

Гермиона же, как обычно, сидела между Гарри и Роном и читала книгу по трансфигурации, а рядом остывала чашка кофе. Она не слышала разговоров и запаха выпечки вокруг.

— Ты опять не спала? — негромко спросил Гарри, отложив в сторону вилку.

Она оторвала взгляд от книги.

— Спала.

— Часа три?

Гермиона пожала плечами.

— Уже прогресс.

Рон на это лишь фыркнул, но в голосе не было насмешки.

— Если будешь жить на одном кофе, то мадам Помфри заключит тебя в больничное крыло.

На это Гермиона лишь устало улыбнулась.

— Она мне уже угрожала.

— И что же ты ответила?

— Что у меня слишком много домашнего задания.

— Я даже не сомневался в этом, — пробормотал Рон и подвинул ей тарелку с еще горячими тостами. — Вот, поешь хотя бы.

Она автоматически взяла один, но продолжала смотреть в книгу.

— Гермиона.

— М?

— Ты одну страницу уже десять минут читаешь.

Она опустила взгляд на страницу.

Действительно.

Глаза бегали по строчкам, но смысл ускользал. Мысли снова и снова возвращались к спискам погибших, которые она помогала составлять Министерству летом. Некоторые имена до сих пор всплывали неожиданно в голове.

— Просто устала.

Гарри и Рон между собой переглянулись. Они понимали, что усталость связана не с учебой, но промолчали.

И через несколько секунд Рон стал рассказывать, что Симус еще до начала урока зельеварения успел случайно взорвать котел, а Гарри пытался убедить, что это его новый рекорд, и Гермиона впервые за утро слегка улыбнулась. Такие разговоры нужны были не для того, чтобы обсуждать, происходило ли что-то смешное, а для того, чтобы на несколько минут забыть, что за пределами Большого зала мир никогда не будет прежним.

* * *

После уроков большинство студентов разошлось по факультетским гостиным. Кто-то обсуждал домашнее задание, кто-то планировал поход в Хогсмид в ближайшие выходные, а кто-то отправился тренироваться на квиддичном поле.

Гермиона пошла в библиотеку. Стоило ей только открыть тяжелые дубовые двери, как запах книг, пергаментов и чернил встретили ее, как старого друга.

Мадам Пинс сразу заметила ее.

— Мисс Грейнджер, — обратилась к девушке библиотекарь, не поднимая головы от регистрационной книги. — Архив открыт. Только будьте осторожнее с рукописями северного сектора. Они пострадали больше, чем стены замка.

— Конечно, мадам Пинс.

Профессор Макгонагалл еще в начале учебного года попросила Гермиону помочь разобрать книги, которые тоже пострадали в битве. Многие книги нашли под завалами, некоторые потеряли страницы, а другие намокли. И для Гермионы это был шанс вернуть школе то, что она потеряла. И вот за неспешной работой время пролетело незаметно. За окном стали сгущаться сумерки.

Вот последние лучи солнца окрашивали витражи в медно-золотой цвет, а библиотека постепенно пустела. Студенты один за другим сдавали книги и уходили, и вскоре остались только Гермиона, мадам Пинс и шуршание перелистываемых страниц.

Когда часы пробили восемь часов, Гермиона устало протерла глаза и, поднимаясь, стала разминать затекшие от напряжения плечи.

Подойдя к высокому окну, она машинально выглянула наружу. Внутренний двор был почти пуст.

Фонари зажглись, отгоняя сумерки мягким золотистым светом. Вдалеке двое домовиков переносили строительные материалы, а у входа профессор Флитвик о чем-то разговаривал с мастерами.

И больше никого. Почти.

По вымощенной камнями дороге шагал человек.

Блейз Забини.

Темная мантия развевалась по ветру. Он шёл неторопливо, вовсе не замечая холода. Только поравнявшись со внутренним двором, привычным движением поправил воротник и свернул к Северной башне.

Гермиона невольно нахмурилась. Странно.

Ведь Северная башня оставалась официально еще закрытой. Во время битвы обрушились лестницы, а верхние помещения пострадали больше всего. Ученикам было строго-настрого запрещено туда входить, и даже учителя редко туда наведывались.

Гермиона проводила взглядом удаляющуюся фигуру Блейза. Он открыл тяжелую дверь уверенно, словно делал это много раз, и через пару секунд она захлопнулась за его спиной.

И снова во дворе стало пусто, а Гермиона всё ещё стояла и смотрела на закрытую дверь башни.

И где-то внутри снова проснулось знакомое забытое чувство.

Любопытство.

И она знала, что если что-то заинтересует её, то она обязательно найдет ответ.

* * *

Следующим вечером Гермиона снова стояла возле окна библиотеки. Она не могла даже самой себе объяснить, почему ждёт его. Работы в библиотеке оставалось еще много, но каждые пять минут она оборачивалась к окну и осматривала внутренний двор.

И наконец-то дождалась.

Как только часы пробили восемь, Блейз появился. Он неспешно шел с ровной осанкой, так, словно мир вокруг не существовал. Он не торопился и не оборачивался с тех пор, как вышел из замка. Темная мантия мягко колыхалась от вечернего ветра. В одной руке он держал кожаную сумку, которую она не заметила прошлым вечером. А другой рукой Блейз привычным жестом поправил воротник. И через несколько секунд он так же, как и вчера, исчез за дверью Северной башни. Гермиона еще долго смотрела на дверь, за которой он скрылся.

Последние пару недель Гермиона занималась только тем, что следила за Забини из окна библиотеки. Каждый вечер в одно и то же время, без пропусков, Блейз ходил в Северную башню. Словно по расписанию, которое знал только он. Сначала Гермиона убеждала себя, что это все дурацкое совпадение. После решила, что Забини помогает восстанавливать башню, но ни разу не видела его рядом со строителями. Через какое-то время Гермиона заметила, что он всегда приходил один, нёс с собой ту же самую сумку и никогда не задерживался во дворе. Всегда исчезал на два часа — ни больше, ни меньше. А Гермиона в очередной раз задавалась вопросом: что можно делать в полуразрушенной башне? Но ответа у нее не нашлось.

Однажды она сидела с Джинни у камина в гостиной Гриффиндора. Они проверяли домашнее задание по чарам, хотя по большей части разговаривали, чем занимались. Гермиона нервно вертела пером, прежде чем спросить:

— Джинни...

— М-м?

— Ты случайно не знаешь, зачем Забини ходит в Северную башню?

Джинни удивленно на нее уставилась.

— Забини?

— Да.

— Хм-м, как странно. Это на него не похоже.

— Почему ты так думаешь?

— Ну-у... — протянула Джинни, отводя взгляд, но потом задумчиво продолжила. — До того как Снейп не стал директором, а Кэрроу — преподавателями, Забини был жизнерадостным и не пропускал ни одной юбки. Всегда был таким итальянским донжуаном, но никогда не был груб или резок, особенно с девушками. Но после того года он вдруг стал... как бы сказать, незаметным, что-ли.

На этот ответ Гермиона нахмурилась.

Незаметный.

И почему-то это слово показалось ей удивительно точным.

Блейз действительно был яркой личностью в школьной жизни. Гермиона попыталась вспомнить хоть один эпизод, где он был таким как сейчас. Не получилось. Он никогда не был один. На уроках Забини сидел либо с Малфоем, либо с Ноттом, иногда перебивал преподавателей, но после переводил все в шутку и умудрялся при этом не потерять ни одного балла. В коридорах возле него всегда вились девушки с разных факультетов, а смеялся он даже громче любого гриффиндорца. Но также никогда не был замечен в школьных скандалах, по крайней мере, никто его не ловил. А в остальном выглядел как обычный слизеринец.

И вдруг Гермиона поняла, что за семь лет обучения практически ничего не знает про него. Ни любимого предмета, ни семьи, ни друзей, ни того, что заставляет его искренне улыбаться. Это казалось почти невозможным, но все же они были друг другу практически незнакомцами. Несмотря на то, что они учились в одной школе столько лет.

Любопытство росло в ней с каждым днем все сильнее. Гермиона пыталась сосредоточиться на уроках, но мысли все чаще возвращались к Северной башне и к переменах в поведении Блейза. Она убеждала себя уже сотый раз, что это не ее дело. Что каждый имеет право хранить личные секреты, что следить за человеком, в конце концов, просто невежливо. Но каждый вечер Гермиона ловила себя на том, что смотрит в окно библиотеки.

А потом наступил день, когда любопытство окончательно победило здравый смысл.

* * *

Гермиона заранее закончила работу в архиве и вышла из библиотеки за несколько минут до восьми. Во дворе уже начинало темнеть. Холодный ветер гонял по земле пожелтевшие листья. Она остановилась возле одной из колонн, стараясь не привлекать внимания. В какой-то момент зерно сомнения проросло в мыслях Гермионы, но быстро исчезло, когда появился Забини.

Он все так же шел спокойно, как и в предыдущие разы, с той же кожаной сумкой. Блейз, не заметив ее, пересек двор и направился к Северной башне. Гермиона, выждав несколько секунд и не давая себе времени для сомнений, пошла следом.

Дверь тихо скрипнула. Внутри пахло сыростью и пылью. Узкая винтовая лестница уходила вверх. Каждая ступень тихо поскрипывала на каждый шаг. Гермиона старалась идти как можно осторожнее. И чем выше она поднималась, тем теплее становилось. Она ожидала, что помещение будет полуразрушенным, с выбитыми окнами, но вместо этого верхний этаж выглядел уютным.

Возле стены стояло старое, но отреставрированное кресло, небольшой деревянный стол, заставленный свечами. На полках лежали книги, а рядом аккуратной стопкой толстые тетради в кожаных переплетах. Несколько засушенных цветов стояли в вазе. Словно кто-то превратил заброшенную башню в маленький кабинет.

Блейз сидел спиной ко входу. Он слегка склонился, судя по всему, над очередной тетрадью. Перо в его руках быстро и уверенно скользило по бумаге. В комнате было настолько тихо, что Гермиона слышала лишь своё дыхание и шорох пера. Она почувствовала себя неудобно за то, что вторглась в личное пространство человека, и уже хотела уйти. Она сделала осторожный шаг назад, как Забини неожиданно произнес спокойным голосом, даже не оборачиваясь:

— Ты слишком громко дышишь, Грейнджер.

Она застыла от шока.

— Что?

— Я услышал тебя еще на третьем этаже.

Девушка растерянно моргнула.

— Но ты даже не обернулся.

— Не было необходимости.

Наконец-то он поднял голову и посмотрел на нее через плечо. В его глазах не было раздражения, которого она ожидала, только спокойствие. На губах Забини появилась едва заметная улыбка.

— Хотел узнать, насколько далеко заведёт тебя любопытство.

Щеки Гермионы вспыхнули, как свеча, от стыда. Какой же самоуверенной она была, думая, что он не заметит ее. «Но уже не исправить того, что случилось», — решила Гермиона и подошла к нему. И на раскрытой странице она увидела имя.

Колин Криви.

Любил фотографировать людей, когда никто не видел.

Носил с собой всегда запасную плёнку в левом кармане.

Слишком быстро говорил, когда волновался.

Мечтал сфотографировать всех учеников Хогвартса вместе.

У Гермионы сжалось сердце. Она и забыла, каким был Колин, только помнила его мёртвое тело.

Блейз медленно закрыл тетрадь, будто бы защищая чужие воспоминания.

— Если ты решила обвинять меня в чем-то, — тихо произнёс он. — лучше сделай это завтра.

Он провел пальцами по кожаной обложке.

— Я почти закончил писать главу про Колина.

Гермиона долго молчала, не зная, что сказать. Только один вопрос вертелся у нее на языке.

— Зачем?

Блейз несколько минут молчал. На его спокойном лице появилась усталость, а взгляд был устремлен на огонек дрожащей свечи.

— Потому что через двадцать лет, — наконец произнес он, — люди будут помнить только героев. Через пятьдесят — только их имена, а потом забудут даже их.

Он осторожно провел ладонью по страницам, словно гладил чью-то память. После закрыл тетрадь, наконец-то встал, повернувшись к Гермионе, и посмотрел ей в глаза.

— Я не хочу, чтобы однажды какой-нибудь ученик открыл учебник по истории, увидел имя "Колин Криви" и спросил: "А кто это?" — сказал Забини и, пройдя мимо нее, продолжил: — Никто не смог бы ответить.

И ушёл.

А у Гермионы от слов Забини пересохло горло, а из глаз полились слёзы. Она хотела так много сказать, что это важно, что Колин заслуживает быть в памяти у каждого. Но всё, что могла Гермиона, так это плакать, ведь она столько времени держалась. После слов Забини в её душе будто что-то щёлкнуло, позволяя выплакать все, что копилось внутри.