В сумерках (джен)

Не надо было задерживаться в лавке суконщика! Заболталась с женой торговца? Иди теперь до дому, успевай до темноты кромешной, авось поймёшь, как разговорчивость-то свою бабью вдругорядь и умерить бы должно. Эх, грехи наши тяжкие... А хозяйка Малфой ещё говорила ей — поспеши, мол, почём зря по сторонам не глазей и поболтать с подругой не оставайся так чтоб долго. Права была хозяйка, добра ей, дурёхе, желала.

— Ай!..

Не было печали, а тут новая беда приключилась: как по тропинке-то вдоль берега шла, в сумерках этих проклятущих не разглядела, где вода берег подмыла в дождь сильный да камни речные на берег тот какие повыкидывала честно, на виду сложив, а какие хитро, в траву забросив. И вот теперь она со всего маху об один из таких камней, притаившихся, ногу-то и зашибла. Больно!..

— Ребята, вы гляньте: баба. Молодая.

— А ничего из себя... вроде. Подойти бы поближе, точней сказал.

— Так за чем дело стало? Эй, красавица!

Спокойно. Река тут опасная и так, а после дождя — особливо. Идти, не глазеть, не отвечать. Мало ли, кого там незнакомцы эти с другого берега обговаривают на три голоса, кому и что зазывное кричат? Может, это они и не про неё вовсе, и не ей. Но — как нарочно, ни души по сю сторонку. Все уж домой пришли. А сумерки-то всё гуще, всё опаснее, и эти, незнакомые, в кружок встали, смеются, задумали что, как пить дать. Страшно!.. А тропинку и не видать уж почти, и дом хозяйский отсель хотя видать, но плохо очень, а толку, не добежать скоренько: нога.

— Эй, я кому говорю?!

— Что, гордая?

— Сейчас, парни, сейчас мы её проучим!

И палки вдруг колдовские из рукавов своих вынимать принялись. Мама родная, да они ж колдуны!.. Как муж хозяйкин. Но господину Малфою она даром не сдалась... часто. Господину больше кудрявые по сердцу. Да и не голосил господин так вот ни разу, со злобой, когда её, другую ли какую из хозяйкиных служанок подозвать думал.

Ясно. До дому она не добежит. Туточки, может, и до утра останется, а то и... насовсем. Камень только схватить и успела, тот, злосчастный, об который в сумерках ногой ударилась. Можно подумать, много толку ей от того камня супротив троих незнакомцев. Здоровущих! Но всё равно — схватила.

А эти уж и мост волшебством успели выстроить, и по мосту тому бежать ринулись, и её, сердешную, к себе магией-то потащили, чтоб не запыхаться заранее. Аккурат на серёдке моста и отменили чары-то свои тащильные. Мама, а сумерки всё гуще!.. Боже, только живой бы уйти! Она тогда болтать долго перестанет и будет всё-всё правильно делать по хозяйству. И завидки все-все позабудет, а что рыжую Мэри с её кудрями господин Малфой чаще к себе зовёт, и пусть, на то его хозяйская воля. Господи, мама, как страшно!..

— И правда не старуха.

— А уж красивая...

— Как звать-то тебя, строптивица? Что молчишь?

Сумерки. В сумерках жуть и раньше пряталась, коли сказки не врут старые. Потом она, как вспоминала, что на мосту устроила том, не раз и не два думала: и где только силы нашла, чтоб так врать-то? Может, со страху просто взяла и наговорила всякого тем троим. Чужим будто, севшим почти, не своим голосом такого наболтала, ни в жизни не поверила бы, если б сама на мосту том не была!..

— Смертью меня величают. А мост ваш хорош. В реке тут люди тонут часто, но вы не пойдёте со мною теперь, не пришло ваше, значит, время... пока что. Живите. А за мудрость вашу и в магии искусность я вас награжу. Просите дары волшебные!

Те трое переглянулись в кромешной почти тьме. Или ей так показалось от страха. Что, поверили? Неужто!..

— Хочу из любой драки выходить победителем!

Ветер чиркнул её по руке веткой дерева. По левой. Развесистого, старого дерева ветка... Оно на её родном берегу росло, пышное такое, большое, аж до середины реки достать могло, самыми длинными ветками над серединой той на ветру качая. Она и отломила часть веточки-то, раз та под руку попала.

— Прими в дар эту ветку. Сделай из неё волшебную палочку, и будешь всегда победителем.

— Благодарствуйте, госпожа!

И ведь взял из её рук ветку-то, глазея жадно. Вот счастье привалило, не на неё он глазеть-то вздумал! На ветку глазел.

— А я хочу такой дар, с помощью какого смогу возвращать мёртвых в мир живых.

Не теряя времени, она протянула ему камень, об который запнулась в сумерках. Недавно совсем, а будто — вечность уже прошла, до того страх время торопить горазд!

— Прими в дар этот камень. Отнеси на кладбище, поверни его посолонь трижды, над могилой стоя, и вернётся к жизни человек, в земле погребённый.

Боже милосердный, она это не с дурными какими помыслами сказала, и камень же самый обыкновенный! Ей просто жить охота, да! Очень!

— Благодарю, госпожа.

И этот ей поверил. А третий? Вроде у него глаза самые опасные были, потому что самые умные... но кто их толком разберёт, ум-то с опасностью, когда уж стемнело!

— А мне потребен дар, с помощью которого я смогу от всех и тебя, госпожа, скрыться. Яви милость.

Ой. И что делать прикажете, как быть?! В колдовских штуках она — так, видеть-то видела, а сама... название одно. Хотя господин Малфой говорил, что не дети, так внуки её кем посильнее быть смогут, у него ж, мол, расчёт какой с гороскопом, что вот эта крестьянка, она, то есть, очень сильных магов прародительницей стать могла. Ну... хозяину видней. Он и деньги считать умел, о том вся округа их знала, известное дело.

— Прими в дар эту материю. Сшей из неё мантию, и скроет она тебя от всех, и от моих глаз тоже.

Как ткань-то выхватил хозяйскую, мерзавец, едва с руками не оторвал! И проверил же, недоверчивый, вон, на плечи накинуть удумал.

— Спасибо, госпожа.

Ох. Всё-таки и он поверил. Спасибо, Господи! А что ткани жаль, так и что ж. Жизнь дороже. Пусть за отрез на камизу новую, волшебную хозяйка и прибить могла, но госпожа Малфой отходчивая. Всяко добрее этих! Она ей всё-всё, как было, расскажет, у господина Малфоя и зелье есть подходящее, с таким не соврёшь.

— А теперь ступайте, о великие маги, и будьте счастливы на путях-дорогах жизней своих!

И ведь ушли. Все трое! Развернулись — и ушли. А она, не чуя под собой ног, домой только что не полетела. Быстрей, быстрее! Плевать на боль, пройдёт, бежать надо, а то передумают ещё, вернутся те незнакомцы! И ничего, что тьма ночная уже, а не сумеречная кругом. Пуще сгустилась прежнего. Это так, это ничего.

— Фух!..

Вот и калитка уже, и ход чёрный господского дома. И дверь — на засов. Прочный!