Как ты смеешь? (джен)

В желании спасти свой дом нет ничего странного. Странным это становится, когда оказываешься запертым в портрете и всё, что ты можешь, только кричать и командовать домовиком, который сам настолько стар, что магические способности практически покинули его. Но большего Вальбурга Блэк не имела и пыталась поддерживать жизнь в своём родовом гнезде хотя бы таким образом.

Дни тянулись, сливаясь в месяцы и годы, и Вальбурга уже не могла уверенно сказать, сколько прошло времени с тех пор, когда в этот дом ступала нога человека. Даже не то что достойного, хотя бы того, кто с уважением отнёсся бы к дому и наследию её предков. Но что никчёмный сын, что его такой же никчёмный крестник видели в доме не больше, чем временную базу.

То, что в доме устроил сын, Вальбурга не хотела даже вспоминать. Позор не только её, но и всего рода Блэк. Дом в тот период наводнили грязнокровки и предатели крови, и, возможно, она смогла бы с этим смириться, не возьмись они вычищать дом от старых артефактов и вещей, которые застали несколько поколений, а для них являлись не более чем мусором.

Вальбурга просто не могла смотреть, как наследие её семьи, её рода так безжалостно выкидывается и уничтожается. Она заходилась криком всякий раз, стоило тяжёлым портьерам, которыми её закрыли, отдёрнуться, но толку от этого было мало. Верный Кикимер пытался спасти хоть что-то, но никчёмный сынок и до его тайников добрался. Это было больнее всего: она так и не смогла привить сыну почитание своего рода и его традиций.

Но время шло, и дом приходил всё в большее запустение. Охранная магия истончалась, и Вальбурга с ужасом ждала того дня, когда она совсем пропадёт и любой никчёмный маггл сможет зайти сюда, растащить все реликвии окончательно. Без поддержки и её собственный портрет терял свои свойства, и всё больше времени Вальбурга проводила в беспамятстве, приходя в себя только в редкие моменты ясности разума Кикимера. На нём всё и держалось тут уже больше десятка лет, пока он сам не умер от старости.

Этот день ничем не должен был отличаться от остальных. Всё такие же тёмные пролёты лестницы, едва теплящиеся волшебные газовые рожки и тихий шорох мышей и докси в стенах. Эти мелкие вредители раздражали больше всего. Но новый день решил подкинуть разнообразия, и до ушей Вальбурги донёсся скрежет петель входной двери.

Она вся подобралась, едва услышала шум от падения подставки для зонтиков в виде ноги тролля, уже готовая разразиться бранью, но слова застряли где-то в горле, когда она увидела пришельца. Он прошёл к лестнице, по пути очистив светильники от пыли, отчего те засверкали ярче прежнего, и Вальбурга без проблем смогла рассмотреть парня.

Он был молод, на вид едва ли совершеннолетний, но это было меньшей из его проблем. На голове вместо волос было ярко-зелёное нечто, напоминающее больше гнездо, глаза, под стать волосам, были того же яркого зелёного оттенка, на ушах несколько серёжек и кольцо на нижней губе. Одежда была какой-то отвратительно маггловской: кожаная куртка, потёртые синие штаны с дырками и тяжёлые ботинки. Если бы не палочка в его руках, Вальбурга бы и секунды не сомневалась, что перед ней маггл.

— О, здрасте, — он расплылся в улыбке, увидев портрет Вальбурги, и к той наконец вернулся дар речи.

— Это возмутительно! Жалкий грязнокровка, предатель крови! Прочь из моего дома! — она тут же разразилась криком, всю её портретную душу обуяло отвращение к этому человеку и злость.

Как он вообще посмел заявиться в её дом? Ещё и в таком виде? Кому её никчёмный сынок при жизни дал ещё доступ, если подобные личности так свободно заходят сюда? Парень что-то пробормотал себе под нос, потерев палочкой висок, и нахмурился.

— Крёстный о вас говорил так-то, — услышала Вальбурга, пока набирала воздух между ругательствами. — Вы это… Подождите, пожалуйста. Я вас от пыли почищу, и потом ругайтесь сколько угодно.

Парень усмехнулся и, оглянувшись, превратил старую вазу в ведро, которое наполнил водой.

Волшебные портреты, как и многие артефакты, нельзя было чистить с помощью магии, и об этом знали все, кто хоть немного интересовался ведением хозяйства в магическом доме. Чистящие заклинания в лучшем случае не срабатывали, а в худшем резонировали и приводили к взрыву или уничтожению объекта.

Вальбурга от такой наглости снова не нашлась, что сказать. Только Кикимер время от времени обмахивал раму портрета, но сам холст ни разу не трогал, и толстый слой пыли в некотором роде даже мешал смотреть. Парень первым делом протёр раму тряпкой, выуженной из странного вида сумки на лямках с множеством карманов. Вальбурга только и успела, что закрыться руками, когда он стал протирать сам холст, едва ли касаясь его.

— Вы эт... Извините, тётушка, что я так с вами, но вас правда надо протереть от пыли, а то я вас едва ли вижу, — усмехнулся он, закончив с верхом картины, и Вальбурга проморгалась.

Окружающее пространство стало в разы красочнее, а волосы парня отчего-то теперь были бирюзовыми, хотя глаза всё так же светились ядовито-зелёным. Это было как минимум удивительно, но Вальбурга решила подумать об этой метаморфозе потом.

— Как ты смеешь касаться меня своими грязными руками? — прошипела она, складывая руки на груди. — Как ты смеешь заявляться в дом моих предков и что-то тут делать?!

— А вы предпочитаете висеть и дальше под этим наслоением? — Парень ослепительно улыбнулся и отошёл на шаг, поднимая руки с тряпкой в капитуляции. — Если это так и вы, благороднейшая тётушка, предпочитаете находиться в грязи и мраке, то, конечно, я сейчас же прекращу...

— Хватит болтать! — взвизгнула Вальбурга, высокомерно подняв голову. — Продолжай делать, что делал, жалкий любивец магглов.

Парень отчего-то рассмеялся, невесть что находя забавным в её словах, и продолжил отмывать полотно. Оно было достаточно тёмным и без слоя пыли и грязи, но после стараний на холсте стало возможным разглядеть силуэт женщины и узоры платья, как и мелкие черты лица.

— Думаю, так вам гораздо лучше, тётушка, — улыбнулся парень, отходя на шаг и заклинанием очищая тряпку от грязи, а воду в ведре просто испаряя.

Вальбурга не знала, чем она возмущена больше. Или восхищена. Он обращался к ней в непозволительном тоне, но этот юнец был первым человеком, кто вообще проявил к ней какое-то внимание. Обычно её просто называли безумной старухой и грубо завешивали тяжёлыми портьерами.

— Ну, успеем ещё поболтать, тут дел непочатый край, как я понимаю. — Парень картинно поклонился и, подхватив свою сумку, быстрым шагом направился вверх по лестнице.

Вальбурга следила за ним весь день, перемещаясь по многочисленным картинам особняка. Парень, искусно владеющий волшебной палочкой, а манерами и поведением вопиюще похожий на самого отвратительного маггла, занялся уборкой спальни, которая когда-то принадлежала Ориону, последнему Главе рода Блэк. Выбор такой комнаты возмутил Вальбургу до глубины души, ведь даже её непутёвый сын не давал никому зайти в комнату своего отца, но этому юнцу было будто бы всё равно.

Дом пребывал в запустении, вне всяких сомнений. Но охранный контур, как и артефакты внутри, ещё работали, пусть и на последнем издыхании. Впрочем, всё это никак не реагировало на вторженца. Вальбурга ждала, что уж рунический круг на кабинете Ориона, этот некогда мощный охранный артефакт, точно обожжёт наглеца и заставит уйти прочь. Но ничего не произошло. Магия дома, кажется, отчаянно вцепилась в того, кто относился к нему хотя бы с минимальным почтением.

Когда рассветные лучи забили в окна, парень вырубился без сил прямо поверх покрывала, не потрудившись переодеться и привести себя в порядок. Одежда его была вываляна в пыли, в волосах запутались кружево паутины и белёсые гнёзда моли, которые он немилосердно уничтожил на траченных этой заразой портьерах её портрета, но добровольный уборщик был слишком вымотан. Вальбурга недовольно поджала губы и ушла на свой портрет, решив не тревожить сон парня.

И завертелось.

— Доброе утро, тётушка!

— Не подскажете, где мне найти...

— Спокойной ночи, тётушка!

Каждую подобную фразу Вальбурга встречала хмыканьем или бранью, не желая мириться с тем, что в её доме разгуливает очередной предатель крови. В чистоте его крови она убедилась, когда тот в секунду сменил цвет волос и глаз, что ясно говорило о том, что он был метаморфомагом. Но манера себя вести и одеваться так же ясно указывали на то, что парень был магглолюбцем, и за одно это она его и невзлюбила.

А других видимых причин как будто и не было. Парень с рассвета до глубокой ночи занимался только тем, что приводил дом в порядок. В одиночку. В памяти Вальбурги прочно засело воспоминание, как жалкие предатели крови Уизли всем своим табором пытались отмыть часть комнат в доме, и едва ли у них это получалось, ведь настоящий хозяин на тот момент в это время беспробудно бухал, и дом прекрасно чувствовал отношение к себе.

Но этот мальчишка сновал туда-сюда, ничего не выкидывая, только убирая, вычищая старую грязь и избавляясь только от того, что совсем не подлежало восстановлению и ремонту. С каждым таким днём Вальбурга чувствовала, что раздражение к парню всё больше тает под напускной грубостью с её стороны.

— Тётушка...

— Прекрати меня так называть, — фыркнула Вальбурга, скрещивая руки на груди. — И приведи свою голову в порядок. Что это за отвратительный цвет? Что с твоей причёской? Разве так полагается выглядеть приличному юноше? Хотя я очень сомневаюсь, что родители привили тебе какие-то правила приличия, если ты выглядишь подобным образом.

Парень на пару секунд удивлённо уставился на неё. Шла вторая его неделя пребывания в доме, и Вальбурга заговорила с ним только потому, что от него было минимально шума и много толка. По крайней мере его стараниями дом начинал превращаться в Дом Блэков, а не оставаться заброшенной хибарой.

— Это вы мне? — уточнил парень и весело улыбнулся. — Ну наконец я услышал от вас что-то большее, чем просто ругань, тётушка! Очень вам признателен!

Он отвесил шуточный поклон и выпрямился, волосы его при этом стали обычного русого цвета, а глаза серого.

— Я не люблю повторять дважды. Хватит меня так называть, — Вальбурга недовольно поджала губы.

— Хорошо. Тогда буду величать вас прабабушкой? — Он склонил голову к плечу, лукаво улыбаясь. — Двоюродной прабабушкой, вас так больше устроит?

— Как ты смеешь! Прочь! — Вальбурга вспыхнула от такого хамства и ещё долго посылала проклятья в спину убегающего со смехом наглеца.

В этот день, то ли слишком занятой, то ли чувствуя её раздражение, парень больше на лестнице не появлялся. Зато сама Вальбурга следила за ним, перемещаясь от картины к картине. Сегодня, как и пару дней до этого, он занимался уборкой библиотеки.

Она была настоящей гордостью рода Блэк, ведь хранила множество тайн в книгах, написанных в единственном экземпляре, а так же личных дневниках предков. Парень, устроившись на очищенном зелёном ковре, протирал книги. Он снимал их по одной с полки, складывая в ровные стопки, и потом бережно протирал каждую из них, не рискуя применять магию к тому, что было готово рассыпаться от времени.

— Прабабуля, записи Белвины Блэк кажутся достаточно интересными... Почему никто после не занимался изучением пресноводных растений в качестве ядов на водной основе?

Он не поднимал взгляда от дневника, но Вальбурга чуть вздрогнула, когда поняла, что парень знает о её присутствии.

— Для тебя я леди Блэк. И приличным юношам не пристало находиться столь долго в чужом доме и даже не соизволить представиться.

Вальбурга высокомерно подняла подбородок, стараясь звучать максимально незаинтересованно. Её давно снедало любопытство, но признаваться в этом она не была намерена.

— О, меня зовут Эдвард Люпин, — парень отложил дневник в третью стопку, где были книги, наиболее заинтересовавшие его. — Но можно и просто Тедди, меня так все в семье называют. — Он широко улыбнулся, и волосы его приобрели рыжий оттенок.

— Даже не сомневалась, что имя у тебя такое же маггловское, как и твой внешний вид, — хмыкнула в ответ Вальбурга и бросила невзначай взгляд на полки, до которых руки Эдварда не успели добраться. — Записи по исследованиям Белвины ты можешь найти там, — бросила она равнодушно и вернулась на свой портрет.

На следующий день Вальбурга пыталась вспомнить, кто такие Люпины. Они точно не относились к Древнейшим и Благороднейшим, но фамилия всё равно казалась знакомой. Путём долгих размышлений вспомнился идиот Лайелл, который занимал какую-то должность в министерстве, но после того, как женился на маггле, перестал представлять хоть что-то интересное. Эдвард не мог быть его сыном, ведь метаморфомагами становятся лишь дети чистокровных не в одном поколении волшебников.

Эдвард крутился на кухне. С грацией, которой позавидовал бы разве что только слон, он пытался приготовить что-то на очаге. Вальбурга впервые за всё это время решила понаблюдать за тем, что раньше делали только домовики. Пришлось разместиться между двух огромных плетёных корзин с зеленью и фруктами на натюрморте прямо над очагом. У парня, надо отдать ему должное, выходило неплохо, что говорило только о том, что его семья магических помощников позволить себе не может.

— Кто твоя мать? — спросила Вальбурга, когда Эдвард нарезал капусту, и довольно хмыкнула, когда он едва не рубанул себе по пальцам.

— Её звали Нимфадора Тонкс, но, как мне рассказывали, она своё имя не любила и просила называть себя по фамилии, — ответил Эдвард слегка дрогнувшим голосом, но быстро взял себя в руки и вернулся к капусте. — Могли бы и прямо спросить. Моя бабушка, Андромеда, дочь вашего брата, Сигнуса Третьего.

— Как я и думала, всего лишь жалкий предатель крови, — недовольно процедила Вальбурга и вернулась на свой портрет.

Подумать было о чём.

Андромеда была первой, кого она выжгла с семейного древа. Выйти замуж за грязнокровку — уму непостижимо! Тогда её в этом решении поддержали и брат, и муж, и Вальбурга ни секунды не сомневалась. Но сейчас же, видя, что её внук метаморфомаг... Дар крайне уникальный, даже в Древнейших и Чистокровнейших родах он встречался столь редко, что пальцев одной руки хватило бы. А тут у мальчишки, что родился у детей предателей крови! Они опорочили волшебную кровь, а им такой дар через поколение... Что-то в этом всём было не так.

Вальбурга продолжала следить за Эдвардом, игнорируя его всякий раз, когда он обращался к ней. Дом наполовину уже был очищен, старинные вещи, семейные реликвии были в идеальном состоянии и стояли на полках так, как им и положено. На видных местах или, напротив, спрятанные от случайного взгляда. Вальбурга не хотела признавать, но юнец оказался отличным хозяином, который хотел привести дом в порядок, а не только создать видимость этого самого порядка.

В молчаливом сосуществовании прошло около месяца. Молчала, конечно, только Вальбурга. Эдвард завёл себе привычку разговаривать вслух, зачастую обращаясь к ней, но не ожидая ответа. Вальбурга и не хотела одаривать юнца своим вниманием. С каждым днём его нахождение в доме раздражало всё меньше, и от этого Вальбурга раздражалась уже на саму себя. Сложно было злиться на того, кто так бережно приводит в порядок родовое гнездо.

Того, кого дом признал своим хозяином.

— За что вы выжгли Сириуса с гобелена? — спросил Эдвард, щёткой очищая старый гобелен с родовым древом.

Он только добрался досюда, и Вальбурга успела наслушаться историй, которые и так знала. Эдвард прекрасно знал всех своих предков, и порой, очищая одно из имён, вслух говорил, что знает об этом человеке. Было приятно с одной стороны. Тот же Сириус с детства и слышать не хотел, чем прославились его предки, и приходилось силой заставлять его учить. Эдвард же откуда-то всё это уже знал.

— Потому что он был позором моей плоти и крови, — ответила Вальбурга. — Магглолюбец, который не хотел признавать семейные ценности и делал всё вопреки и назло.

— О, я видел его комнату, — рассмеялся Эдвард, покачав головой. — Это было дерзко: развесить всё грифиндорское в доме, где поколения учились только на Слизерине. Но не слишком ли жестоко за это исключать из рода?

— Он сам довёл меня до этого, — Вальбурга недовольно поджала губы. — Он не хотел иметь с семьёй ничего общего, и мне ничего не оставалось, кроме как выжечь его с гобелена, когда он сбежал к этим предателям крови Поттерам...

— Всё равно это слишком жестоко, — покачал головой Эдвард, проходясь пальцами по выжженному пятну с именем своей бабушки. — Крёстный рассказывал, что Сириус был храбрым человеком и стоял за свои идеалы. Просто эти идеалы не совпадали с вашими, вот вы и бесились, тётушка.

— Как ты смеешь! Последи за языком, поганец. Я старше тебя почти на сотню лет, имей хоть малейшее уважение, разговаривая со мной в моём доме!

— Боюсь, вы всего лишь портрет, — усмехнулся Эдвард, оборачиваясь к картине с рыцарями, где и находилась сейчас Вальбурга. — И мне в самом деле ничего не стоит избавиться от вашего пристанища. Если вы думаете, что заклятье вечного приклеивания мне не по силам, то вы явно меня недооцениваете. Есть множество способов избавиться от картины, не снимая рамы. Но я всё же терплю вас, когда вы ведёте себя, как выразился крёстный, как мерзкая старуха, которая полностью выжила из ума и охвачена только злобой. Не давайте мне лишней причины удостовериться в правоте его слов, м?

Вальбурга задохнулась возмущением и, от души разразившись бранью на поганца, вернулась на свой портрет. Это был вызов. Это было слишком нагло. Это было непозволительно! И в этом было столько Блэковского, сколько не нашлось ни в старшем никчёмном сыне, не в младшем, слишком мягкотелом временами. Так открыто угрожать, сохраняя при этом вежливо-насмешливый тон, возмутительно!

Вальбурга ещё добрую неделю не уходила никуда со своей картины, подчёркнуто игнорируя Эдварда всякий раз, когда он проходил мимо. Но долгие годы одиночества сделали её саму слишком мягкотелой. Так что долго игнорировать парня не получилось, и вскоре Вальбурга вновь следовала за ним через портреты.

— Моя бабушка, кстати, не так плохо отзывалась о вас, — протянул Эдвард, размахивая палочкой в одном из кабинетов, где занимался уборкой на этот раз. — Она помнила вас, когда была маленькой, и говорила, что вы хоть и были всегда строги и холодны, но судили справедливо. От того мне и не понятно, что же случилось потом. Она, кстати, не держала на вас никогда зла за то, что вы отлучили её от рода.

— Как будто мне есть дело до её обид. Если не держала зла, значит, понимала, что за дело, — Вальбурга опустилась в роскошное кресло, которое ей уступила девушка с картины. — Тебя я за один лишь внешний вид исключила бы из рода.

— А в этом вы с ней даже похожи, — рассмеялся Эдвард, разворачиваясь к Вальбурге, и на этот раз его волосы были возмутительно розового цвета. — Бабуля постоянно сокрушается по поводу того, как я выгляжу. Я же хочу пойти в аврорат, как моя мама и крёстный, и она постоянно повторяет, что меня и на порог не пустят со всем моим пирсингом и манерой одеваться.

— Она не ушла далеко от правды, — кивнула Вальбурга. — В моё время тебя бы ни в один приличный дом не пустили. Я бы тебя и сюда не пустила, имей хоть какое-то право выбора.

— Увы, тётушка. Вам придётся смириться с тем, что теперь я хозяин этого дома, а вы всего лишь портрет, — Эдвард пожал плечами, возвращаясь к уборке.

— Поверить не могу, что мой никчёмный сынок умудрился завещать этот дом тебе... Хотя нет. Даже не удивлена. Вы с ним возмутительно похожи. Оба неотёсанные мужланы без толики манер.

— О, нет, не совсем так. Сириус завещал этот дом моему крёстному. Но ему он был абсолютно не нужен, ведь наводил только на мрачные воспоминания. Так что он отдал этот дом мне, едва я стал совершеннолетним, — поспешил объяснить Эдвард. — Но, по рассказам, мы бы с Сириусом точно смогли подружиться. Он был крутой, по словам крёстного. Я только из-за него хочу себе купить мотоцикл!

Вальбурга закатила глаза, не сочтя нужным что-то отвечать на это. Мальчишка был настолько же магглом, насколько и достойным магом, который умело справлялся с домом без всяких домовиков, и это выводило Вальбургу из равновесия всякий раз, когда она об этом думала.

Прошёл ещё месяц, за который Вальбурга узнала о новом хозяине дома много нового. Не то чтобы она хотела, но деться от назойливого голоса было некуда. Так она узнала, что его воспитывала Андромеда, а оба родителя погибли в битве с Волдемортом. Андромеда, по рассказам Эдварда, была чопорной и чтящей этикет и культуру, но что дочери, что ему самому не смогла привить эту любовь, и оба росли бунтарями не в последнюю очередь из-за того, что их любили и многое спускали с рук, а в окружении нашлись подходящие примеры.

Семья у Эдварда была большой, пусть и не ближайшей крови. Он с большим удовольствием рассказывал о своих кузенах и кузинах, дядях и тётях, и тогда Вальбурга впервые задумалась о том, что её собственные некогда железные убеждения точит ржа. Эдвард по всем показателям являлся предателем крови, но был достаточно сильным магом, и именно его признал дом. Он любил свою семью и чтил память предков. В отличии от того же Сириуса, он не отмахивался от прошлого и с интересом слушал Вальбургу, когда та была в достаточно хорошем настроении, чтобы что-то рассказывать о роде Блэк.

Он носил другую фамилию, не походил ни на кого и обладал несвойственным Блэкам характером, но однажды в декабре, когда Эдвард ещё не вернулся со своих аврорских курсов, Вальбурга заметила кое-что, что ещё долго не могло уложиться в картине её мира.

На семейном гобелене, от выжженой когда-то веточки с Андромедой, протянулась новая, с таким же выжженным изображением, а за ней новая. Молодой парень с ярко-голубыми волосами и подписью «Эдвард Римус Люпин». Сверху изображения размещалась небольшая искрящаяся корона, говорящая о том, что перед ней Глава рода.

Магия рода, магия дома, отчаянно ухватилась за своего живого представителя. Тот же Драко Малфой был ближе по родству, его кровь не была так разбавлена, но он так же оставался побочной веточкой, хоть Вальбурга и не сомневалась, что сын Нарциссы был куда более достойным звания Главы рода.

— Поздравляю, — сухо бросила Вальбурга, едва Эдвард переступил порог дома. — Род Блэков признал тебя Главой своего рода. Не опозорь нашу кровь ещё больше, чем уже сделали ты и твои ближайшие предки. — Она поджала губы, смотря на удивлённого парня со смесью усталости и раздражения. — И твой будущий ребёнок обязан носить нашу фамилию, это даже обсуждаться не должно!

— Виктуар будет просто в восторге, — протянул Эдвард с мрачной ухмылкой и кивнул. — Благодарю за наставления, тётушка. Постараюсь не посрамить наш славный род, а приносить ему только процветание и возвеличивать в веках.

Звучало это шуточно, но любому магу известно, что словами не следует разбрасываться. Магия в доме едва заметно зазвенела, и на краткий миг пространство вокруг, включая древний гобелен с древом, наполнилось алым свечением. Магия услышала. Род принял клятву. Так что теперь у Эдварда не было возможности дать заднюю.

Декабрь сменился промозглым январём, и однажды Вальбурга почувствовала, что у неё появился ещё один связанный портрет. Она чувствовала все картины, в которые могла переместиться, и все они были в пределах поместья. Однако новая находилась где-то не здесь. Вальбурга, конечно, не могла не проверить.

— Милый, ты уверен, что это хорошая идея? — голос женщины звучал устало-нежно, и Вальбурга осторожно выглянула из-за высокого уютного кресла на картине.

Взгляду предстала просторная светлая гостиная. Прямо перед картиной виднелась на этот раз пепельно-серая макушка Эдварда, а перед ним стояла женщина примерно её возраста на портрете. Стать её читалась в уверенной позе, ясном взгляде, осанке. Вальбурга сразу же угадала Андромеду, хоть и видела её последний раз, когда та была совсем девчонкой.

Не думая, Вальбурга поспешила вернуться на свой портрет, ошарашенная тем, что посмел сделать мальчишка. Зачем ей картина в доме этой предательницы?! Она не спрашивала об этом у Эдварда, он сам ничего не говорил про картину, и они оба молчали о том, что знают о возможности перехода туда.

Вальбурга не собиралась навещать свою племянницу, по крайней мере, пока та ещё жива, но после зимы, прямо перед экзаменами Эдварда в аврорате, произошло нечто настолько из рада вон, что Вальбурга просто не могла не высказать дорогой племяннице всё то, что она думает о её воспитании.

— Как ты смеешь утаивать от меня факт помолвки своего и моего внука с полувейлой?! — это было первое, что услышала Андромеда из пустующей уже несколько месяцев картины. — Я требую, чтобы свадьба состоялась в родовом Доме Блэк.

И это было тем поворотным моментом, что в будущем приведёт к примирению на почве общего недовольства манерами молодого Главы рода.