Кровь зовёт кровь (джен)

Золотой свет конца сентября просачивался сквозь витражные высокие окна и оставлял длинные полосы на паркете гостиной Малфой-менора. Долгие десятилетия здесь собирались представители чистокровного семейства и их друзья, но сейчас здесь стояла такая тишина, какая бывает только в старинных поместьях, где произошло слишком многое. У камина, холодного и мёртвого, в кресле сидел Драко Малфой. Тратить магию на тепло он считал бессмысленным, потому что никакой огонь не мог согреть его изнутри. Драко молча взирал на портрет своей матери, который висел над каминной полкой из чистого мрамора.

Нарцисса Малфой, урождённая Блэк, тоже смотрела на сына в ответ. Немного печальная улыбка придавала некогда красивому лицу выражение снисходительности, будто за свои годы она успела узнать о жизни всё. Этот портрет был написан за год до её смерти, и тогда она уже чувствовала, что магия начала покидать тело — не вдруг, но постепенно и неумолимо, как пересыхает со временем старый колодец. Портрет писал старый друг семьи, наследник династии художников, писавших Малфоев ещё в восемнадцатом веке, и он запечатлел почтенную миссис Малфой именно такой, какой она хотела остаться в памяти семьи и в особенности сына: достойной, неуязвимой и надёжной. И только во взгляде проступало то, что хотелось скрыть за маской безупречности, — глубокая усталость. Эта женщина пережила войну, которая лишила её всего, кроме гордости и достоинства. И она ушла, не успев сказать много важного и нужного, а теперь вынуждена была чаще всего проводить дни в одиночестве в серебряной раме, навечно превращённая в холст и краски.

— Ты снова ничего не ел, Драко, — нарушил тишину голос Нарциссы, и в нём парадоксально сочетались одновременно мягкость и сталь. Он впитал эти интонации с детства. — Твоё лицо осунулось.

— Я ем, мам, — машинально откликнулся Драко. — Просто аппетит уже не тот, что раньше. Сейчас всё не так, как в двадцать.

— Какие твои годы, сын. Это у меня, старухи, все блюда давно потеряли вкус, — она усмехнулась и чуть наклонила голову, поправляя кружевной воротник, который в этом, конечно, не нуждался. — Но я знаю, что дело вовсе не в еде. Ты просто скрываешь от меня правду и не говоришь о действительном положении дел. Боишься?

Драко опустил глаза. Матери не было рядом уже четыре года, а он всё не мог привыкнуть, что она не зовёт его из соседней комнаты, а взирает из резной рамы; что её пальцы, поправляющие выбившийся седой локон, не могут коснуться его руки. Каждый раз, когда он приходил в гостиную, он ждал, что мать встанет из нарисованного кресла, перешагнёт раму, выйдя к нему, и обнимет. Но этого не происходило.

Ей было восемьдесят семь, и по волшебным меркам она не была дряхлой, и даже старухой величественную леди с прямой осанкой и взглядом, полным достоинства, язык не повернулся бы назвать. Магия чистокровных сулила ей ещё добрых полвека, если не больше, но судьба распорядилась иначе. Видимо, слишком многое выпало на долю этой сильной женщины.

За последние месяцы Драко заметил, что мать будто изменилась. Нет, внешне всё было по-прежнему — магия портрета сохраняла её неизменной. Но вот, если можно так выразиться, в душе, где-то в глубине, которую он чувствовал нутром, что-то было иначе.

— Я совсем не глупа, если ты забыл, — продолжала Нарцисса с портрета, приглаживая платье на колене, как делала при жизни всегда, когда волновалась. — Я была женой Люциуса Малфоя. Я была дочерью Друэллы Блэк. И запах беды я учую за милю, уж поверь. Наши накопления…

— С накоплениями всё в порядке, — перебил Драко, и это было слишком опрометчиво, он и сам это тут же понял и нахмурился от собственной слишком очевидной лжи.

— Не лги матери, — из её голоса исчезла мягкость, но осталась та сталь, что когда-то в этом доме спасла ему жизнь перед лицом тётки Беллатрикс. — Думаешь, я не чувствую? Думаешь, я всего лишь кусок полотна и совершенно оторвана от жизни? Но знай, что я чувствую больше, чем ты можешь представить. Дрожь магии этого дома откликается в раме. Я слышу… Сам фундамент стонет, Драко. Думаешь, старые камни помнят только сытость? Голод тоже есть в их памяти.

Драко отвернулся и упёрся взглядом в окно, за которым простирался огромный парк. Дорожки были чистыми, газоны зелёными, но после первого впечатления можно было заметить следы начинавшегося запустения: живые изгороди давно не подстригались, фонтаны не журчали, а на дорожках просел гравий, начав местами зарастать мхом. Чтобы содержать такое большое поместье, требовались немалые средства, а после войны конфискации и репарации сократили состояние Малфоев по крайней мере втрое. А потом грянула пенсионная реформа.

В волшебном мире разразился кризис, о котором было не принято говорить вслух. В Гринготтсе, где веками в святой неприкосновенности хранилось золото древних родов, зашатались устои, и гоблины ничего не могли с этим поделать. Министерство теперь состояло преимущественно из молодых и радикальных магов, которые выросли на послевоенных идеях равенства, и они решили, что состояния, которые за много поколений нажили чистокровные снобы, должны работать на благо общества. Зачем им пылиться в гоблинских подземельях, обеспечивая дряхлых уже наследников Пожирателей и приверженцев волдемортовских идей? Поэтому сейфы облагались прогрессивным налогом, ставки по вкладам упали до смехотворных размеров, а пожизненные выплаты старейшим волшебникам резали без ножа.

— Раньше, — заговорил наконец Драко, не отрывая взгляда от сада, — мы не задумывались о деньгах. Я считал, что они как воздух, или как магия, что они везде и нигде, а просто есть. Но теперь…

— Теперь тебе приходится об этом задумываться, потому что твой отец мёртв, — безжалостно закончила Нарцисса, но в её тоне не было жестокости, она просто констатировала правду, которую он боялся и не хотел принимать. — Твой отец умер в Азкабане, Драко, а теперь и я вишу на этой стене. При этом даже не могу помочь тебе советом, ведь ты считаешь меня слишком старой и слишком далёкой от дел.

Драко резко вскинул на неё взгляд:

— Мама!

— Да, я всё ещё твоя мать! И я никогда не была слабой, — она закончила фразу почти шёпотом, и в нём было столько силы, сколько хватило бы на целую армию. — Я пережила падение Тёмного Лорда и падение нашей семьи. Я пережила смерть мужа и тюремное заключение единственного сына. И сколько лет бы мне ни было, и в каком бы виде я ни существовала, я хочу и могу помочь тебе и твоей… своей семье.

Драко подошёл к портрету почти вплотную. Несмотря на серебряную раму, мать выглядела почти живой. Художник вложил в работу довольно магии, чтобы портрет сохранял ясность ума, остроту чувств и всю полноту личности Нарциссы Малфой, урождённой Блэк. Драко взглянул ей прямо в глаза — своей матери, единственному человеку, который во что бы то ни стало продолжал верить в него, даже когда весь мир отвернулся.

— Три месяца назад я подал заявку на получение родового пособия, — заговорил Драко, и голос его скорее походил на голос старика, чем даже голос матери с портрета: он дрожал и дребезжал, впервые за долгие годы. — Мне отказали. По меркам нового закона мы недостаточно нуждаемся. А потом… из Гринготтса пришло письмо. Наш основной сейф опечатан и заблокирован до выяснения обстоятельств.

— Каких обстоятельств? — Нарцисса на портрете подалась вперёд.

— Статья о незаконном обогащении в годы войны. Они пересмотрят все транзакции отца за последние полвека. Каждый сикль, каждый контракт, каждую сделку, — Драко провёл рукой по лицу. — И если найдут хотя бы одну сомнительную операцию, присутствие тёмных артефактов… А они найдут, мама, отец никогда не был святым!.. Сейф просто конфискуют в пользу Министерства, и мы останемся ни с чем.

Нарцисса вдруг рассмеялась, и Драко даже испугался за её ментальное здоровье, хотя портреты, наверное, не могут сойти с ума. Смех был горьким, и в нём слышались всё те же стальные нотки. В нём чувствовалась решимость, присущая той Нарциссе Малфой, которая солгала Тёмному Лорду в лицо, чтобы спасти сына.

— Люциус был идеальным чистокровным дураком, — усмехнулась она совсем по-блэковски. — Он копил и прятал тёмные артефакты, вкладывал в них немалые средства, но теперь они не только ничего не стоят, но и играют против нас. Он так же, как и ты до определённых пор, думал, что золото вечно. Но это просто металл, который легко может отобрать тот, кто сильнее. Но знаешь что, Драко? Есть и такие вещи, которые отобрать никто не в силах — ни гоблины, ни Министерство, ни даже само время.

Нарцисса указала на восточную стену гостиной. Драко повернулся и посмотрел на огромное полотно — на чёрном бархате золотыми нитями было вышито родословное древо рода Малфоев. Новые ростки тянулись к потолку, в то время как ветви переплетались и уходили корнями в туманную глубь Средневековья.

— Там, в корнях, живёт древняя магия, — продолжала Нарцисса. — И я говорю не про ту, что изучают по учебникам, а про магию, что передаётся с кровью из поколения в поколение. Основатель твоего рода, Арман Малфой, заложил в фундамент этого дома не только камни, но и заклятие. И когда дому грозит опасность, древо пробуждается, а в его ветвях можно найти то, что спрятано.

Драко нахмурился:

— Спрятано? Что? Я никогда об этом не слышал.

— Потому что твой отец считал это бабушкиными сказками. Но мой отец, Сигнус Блэк, говорил о подобном в нашем роду. Старые семьи прятали под маской респектабельности не только грязные делишки, но и кое-что ценное — на случай, если весь блеск осыпется трухой, а золото превратится в черепки.

— Почему ты не говорила мне об этом при жизни? — вскинул брови Драко.

— Я не знала наверняка, — голос Нарциссы стал тише. — Но перед самой смертью, когда я уже не могла говорить, однажды увидела… Когда я посмотрела на древо, то вдруг поняла, что оно светится. Может быть, это уже были старушечьи галлюцинации, но рассказать тебе я уже не могла. А потом… потом было уже поздно.

Она замолчала. Взгляд её был прикован к полотну, где сплетались ветви и были написаны золотые имена на чёрном фоне. Драко тоже не отрывал взгляд, пытаясь взглянуть на древний гобелен по-новому. И, кажется, ему удалось: где-то почти под самым потолком, между именами Абраксаса и Люциуса, его деда и отца, блестела едва заметная тропинка. Проследив за ней, Драко нашёл начало — в корнях, где были вписаны имена первых Малфоев, прибывших в Англию с Вильгельмом Завоевателем. Оттуда она вела выше и где-то в середине «заходила» в небольшое дупло на стволе, которое он раньше не замечал, да и вообще ни разу не видел ни на одном родовом древе.

— Мама? — в его голосе было неподдельное удивление. — Что там?

— Думаю, ты можешь посмотреть, — чуть дрогнувшим голосом, но с улыбкой ответила Нарцисса. — Твоя магия должна помочь. Приложи ладонь и скажи: «Кровь зовёт кровь».

Драко на секунду заколебался, но потом увидел в глазах матери, которые были написаны маслом и оживлены магией, новое выражение. Он прочитал в них трепещущую надежду. И тогда подошёл к восточной стене, прижал ладонь к изображению дупла на древе и прошептал заклинание.

Вокруг него вдруг всё стало другим.

Драко больше не стоял в гостиной — он находился в странном лабиринте из ветвей и листьев. Вокруг вихрилось само время, которое здесь текло вязко, как древесная смола. Под ногами у него была золотая тропа, и Драко сделал медленный осторожный шаг, тут же ощутив кожей тёплую магию, обволакивающую и согревающую, поддерживающую его. Воздух вокруг заколебался, и слуха Драко коснулись голоса тех, кого он никогда не знал. Он услышал, как основатель рода, Арман Малфой, говорил о чести и долге, а ещё что-то о том, что золото — никогда не цель, а только лишь инструмент. Потом он услышал, как дед Абраксас предупреждал о гордыне, приводящей к упадку. Наконец шаг за шагом Драко пришёл к самому сердцу древа и увидел то, к чему стремился. Перед ним мягким светом серебрилось дупло, которое манило и сулило надежду. Он протянул руку и вытащил из него предмет.

Это был простой металлический старый медальон без каких-либо камней и гербов. Дрожащими пальцами Драко открыл его, ожидая увидеть портрет. Но там лежал древний пергамент, уменьшенный магией, который вернулся к нормальному размеру, едва Драко его вытащил и развернул. Бумага потрескалась по краям, чернила выцвели, но слова были хорошо различимы, нанесённые магией. Это был договор, который заключил один из умных предков Малфоев в 1487 году: в обмен на право хранить родовое древо на землях поместья гоблины обязывались создать отдельный тайный сейф, который не может быть затронут ни налогами, ни конфискациями. Это был контракт на вечный фонд, который не подлежал изъятию ни одной из сторон — капитал был заговорён так, что его невозможно было потратить. Но вот получать с него доход было очень даже можно, и дальновидный предок заложил туда достаточно золота, чтобы поместье существовало во все времена. И, конечно, гоблины, которых с договором связывала древняя магия, не взирая ни на какие реформы и законы волшебников, не могли его нарушить, сколько бы веков ни прошло.

Драко очнулся от транса, в который его погрузило заклятие, и медальон всё ещё был в его руке. В груди бешено колотилось сердце, оглушительно в тишине гостиной. Он поднял взгляд и встретился с глазами матери, которая смотрела на него с гордостью, чистой и безоговорочной.

— У тебя получилось, — радостно выдохнула она. — Не зря поверил старой ведьме.

— Мама, я… — Драко перевёл дыхание и поднял медальон выше, сжимая его как самую большую драгоценность. — Мы спасены.

— Теперь у тебя есть будущее, Драко, — кивнула Нарцисса. — Может, не такое блестящее, каким ты его представлял в детстве, но настоящее. Будущее для Астории, вашего сына и всего рода Малфоев.

Драко поддался порыву, подошёл к портрету матери и провёл ладонью по изображению материнской щеки. И она будто почувствовала это, словно её тронули любовью.

— Ты спасла нас, — прошептал он.

— Нет, Драко, — её голос стал ласковым, каким он помнил его с детства, когда она укладывала его спать и рассказывала сказки о храбрых предках. — Я просто напомнила, что иногда ответ лежит в далёком прошлом, а не в настоящем. Мы, старики, умеем ждать и умеем помнить. И даже после смерти стараемся заботиться о тех, кого любим.

В улыбке Нарциссы отражалась мудрость женщины, которая пожила и повидала многое: взлёты и падения, войны и мир, богатство и нищету, предательство и верность. Эта женщина ушла из жизни, но её душа осталась в каждом уголке этого дома.

— Иди к Астории, — сказала она мягко. — Скажи, что поместье не будет продано. Скажи Скорпиусу, что наследие в безопасности. А я останусь здесь, как всегда.

Драко кивнул и сильнее сжал медальон в ладони. Он уже направился было к двери, но на пороге обернулся. Портрет Нарциссы Малфой, урождённой Блэк, словно сиял — на него из окна падал вечерний сентябрьский свет. И стало отчётливее видно, что её глаза не погасли даже после всего пережитого, даже после смерти.

Нет, она была не просто картиной, Нарцисса Малфой была памятью и душой этой семьи. Малфои существовали, пока её портрет висел на этой стене, пока голос звучал в тишине Малфой-менора.

Драко открыл дверь: впервые за долгое время он чувствовал, что может дышать полной грудью, ведь за его спиной была мать — мёртвая и живая одновременно, ушедшая, но оставшаяся. А впереди было будущее, которое они сохранят вместе.