Мемуары боевого коня (джен)

Часть первая, в которой я представляюсь читателю, сетую на наследственность и даю понять, что не все благородные кони живут так, как о них пишут в балладах

-

Меня зовут Гроза.

Пожалуйста, не смейтесь. Во-первых, это неприлично. Во-вторых, я вас прекрасно слышу — уши у меня, как и полагается порядочному тяжеловозу, чуткие, точно локаторы летучей мыши, и ваше фырканье я улавливаю даже на расстоянии трех абзацев. В-третьих, имя давал не я, а мой первый хозяин — лорд-конюший его величества короля Теодорика Двенадцатого, да хранит Создатель его ревматизм и подагру в порядке очереди. Лорд-конюший, как всякий аристократ, обладал чувством юмора, развитым ровно настолько, чтобы испортить жизнь окружающим. Увидев меня, новорожденного, мокрого, дрожащего и совершенно не готового к подвигам, он изрек: «Этот серый в яблоках — вылитая туча. Назовем Грозой, будет наводить ужас на врагов». Надо признать, враги потом действительно пугались — но исключительно моего выражения морды, когда я в очередной раз вытаскивал своего рыцаря из беды.

Впрочем, я забегаю вперед. А хорошая лошадь, как говаривала моя матушка, никогда не забегает вперед без команды. Разве что ее всадник — клинический идиот, но об этом позже.

Итак, знакомство. Я — мерин-тяжеловоз серой масти в яблоках, рост в холке — сто семьдесят два сантиметра, вес — под восемьсот килограммов, и если вы думаете, что это много, то вы просто никогда не видели, как я деликатно перешагиваю через упавшего в обморок сэра Бенедикта, даже не задев его плюмаж. Я выпускник Королевской академии благородных лошадей, имею диплом с отличием по специальности «боевое выезжание» и дополнительный сертификат «основы тактического мышления в условиях отсутствия командования». Последний, как выяснилось позже, стал моим главным профессиональным навыком.

Матушка моя, леди Вьюга, была кобылой изумительной красоты и не менее изумительного цинизма. Именно она, лежа на подстилке из свежайшей соломы, а в нашей конюшне даже солома была аристократической — ее специально привозили из Северных Лугов, где она набиралась особой хрусткости, поведала мне великую мудрость: «Запомни, сынок. Рыцарь — это не тот, кто сидит в седле. Рыцарь — это тот, кого ты везешь, потому что сам он никуда не доедет. И если тебе достанется герой — терпи. Если дурак — терпи вдвойне. А если тебе достанется дурак, который мнит себя героем… Что ж, молись, чтобы у тебя были крепкие копыта и отменное чувство юмора».

Как в воду глядела, светлая ей память. Или в овес — что для кобылы, положа копыто на сердце, гораздо важнее.

Но прежде чем я поведаю вам историю моего величайшего позора, то бишь знакомства с сэром Бенедиктом фон Швахом, позвольте обрисовать обстановку. Потому что любое приличное повествование, даже если его диктует лошадь, должно начинаться с экспозиции. Так нас учили в академии на предмете «Основы коммуникации с человеком: как дать понять, что седло натерло, не кусая всадника за ляжку». Предмет, кстати, я сдал на «превосходно», но с Бенедиктом это не помогло — он все равно не понимает намеков.

Итак, турнир.

Королевский Открытый Турнир Весеннего Равноденствия — событие, ради которого съезжаются лучшие рыцари со всех концов королевства, а также из сопредельных земель, включая пару-тройку баронов из-за Восточных Гор, которые вечно путают турнир с ярмаркой невест и приезжают в парадных попонах с таким количеством золотого шитья, что бедные лошади под ними гнутся в три погибели. Для нас, лошадей, это мероприятие — одновременно и выпускной экзамен, и ярмарка тщеславия, и повод лишний раз убедиться в том, что двуногие создания делятся на три категории: тех, кто умеет сидеть в седле, тех, кто думает, что умеет, и тех, кому вообще нельзя доверять ничего тяжелее деревянной ложки.

Мой будущий подопечный, как вы уже догадались, относился ко всем трем категориям одновременно — с перевесом в последнюю.

День турнира выдался на редкость погожим. Солнце сияло так, словно ему заплатили сверхурочные, небо было синим, как глаза фрейлины после удачного комплимента, а ветер развевал флаги и вымпелы с таким энтузиазмом, будто от этого зависела его репутация. Я стоял в так называемом «предстартовом загоне» — огороженной бархатными лентами площадке, где выставляли лошадей для благородных участников. Вокруг толпились оруженосцы, конюхи, герольды и прочая живность, а также сами рыцари — важные, как павлины на брачном ритуале.

Меня выставили на всеобщее обозрение в качестве «приза зрительских симпатий», но на самом деле — как резервного коня для тех участников, чьи собственные скакуны внезапно решат, что они не нанимались таскать на себе сто пятьдесят килограммов железа и здоровенный дрын в придачу. Я был не против — турнирная суета меня забавляла, а овес на таких мероприятиях подавали отменный, с добавлением сушеных яблок. Матушка говорила: «Никогда не отказывайся от яблок, сынок. Даже если их предлагает враг. Особенно если враг — потом пожалеешь, что не съел».

Именно в этот момент, когда я лениво обозревал толпу, прикидывая, кто из рыцарей выглядит наименее безнадежным (спойлер: все выглядели безнадежно, просто одни — как герои, другие — как ходячие консервные банки), мой взгляд упал на него.

Сэр Бенедикт фон Швах.

Он стоял у дальнего входа на арену — той самой неприметной калитки, через которую обычно вывозили навоз и выносили раненых. Стоял с таким видом, словно его туда вынесло штормом. Доспехи на нем сидели примерно так же, как на пугале сидит парадный камзол — то есть вроде бы все детали на месте, но общее впечатление такое, что владелец вот-вот из них выпадет. Шлем съехал на левую сторону, наплечник болтался на одной завязке, а меч… О, этот меч! Он был пристегнут к поясу под таким углом, что ножны волочились по земле, оставляя в пыли аккуратную борозду. Позже я узнал, что это был фамильный меч дома фон Швахов, передававшийся из поколения в поколение и ни разу не покидавший ножен в реальном бою — и, положа копыто на сердце, это было лучшее, что с ним могло случиться.

Рядом с Бенедиктом суетился мальчишка лет четырнадцати — тощий, конопатый, с выражением лица человека, который уже пять минут как смирился с неизбежным апокалипсисом. Это был Тим, его оруженосец, но об этом персонаже я расскажу позже. Сейчас же важно то, что Бенедикт, судя по всему, искал лошадь. Точнее, он искал что-то, на чем можно выехать на арену, и его представления о верховой езде явно ограничивались картинкой в детской книжке, где рыцарь гордо восседает на белом скакуне, а все остальное дорисовывает воображение.

Его собственная лошадь — тощая гнедая кобыла по кличке Булочка, которую он купил по случаю у какого-то фермера, — стояла неподалеку и смотрела на хозяина с выражением глубочайшего презрения. Булочка была лошадью простой, необразованной, но далеко не глупой. Она уже поняла, что сегодняшний день закончится для ее всадника конфузом, и теперь размышляла, как бы деликатно отказаться от участия в этом фарсе, не потеряв при этом ежедневную порцию моркови.

— Тим! — воскликнул Бенедикт голосом, который он, очевидно, считал командирским, но на деле он звучал как писк попавшего в ведро мышонка. — Где мой шлем?! Я не могу найти свой шлем!

— Он у вас на голове, сэр, — вздохнул Тим, поправляя съехавшее забрало. — Только задом наперед. Позвольте, я поправлю.

— Не надо! — гордо отстранился рыцарь. — Это новый тактический прием! Враг будет сбит с толку!

— Враг будет сбит с толку тем, что вы ничего не видите, — пробормотал Тим, но недостаточно тихо, чтобы я не услышал. Впрочем, лошадиный слух вообще штука такая — мы слышим даже то, о чем вы только подумали. Особенно если это касается овса.

Я наблюдал за этой сценой с нарастающим чувством профессионального ужаса. Знаете это ощущение, когда вы — высококвалифицированный специалист, а к вам приходит клиент, который не в состоянии отличить уздечку от стремени, но при этом уверен, что он — величайший наездник со времен короля Артура? Вот именно это я и чувствовал. Помножьте на десять.

Но я отвлекся. Вернемся к турниру.

-

Часть вторая, в которой я становлюсь свидетелем величайшего позора в истории рыцарства, а также невольным соучастником

-

Турнир начался, как и положено, с парада участников. Под грохот труб, бой барабанов и восторженный рев толпы на арену выехали первые рыцари. Я смотрел на них с профессиональным интересом, оценивая посадку, аллюр и общее впечатление. Сэр Годфри Железный Кубок, естати, его имя — не шутка, его предок выиграл кубок на турнире и с тех пор вписал это в фамильный герб, сидел в седле как влитой, и его вороной жеребец двигался с грацией боевого танцора. Сэр Ланселот де ля Тур, да-да, дальний родственник того самого, но характером не вышел, гарцевал на гнедом иноходце, разбрасывая дамам воздушные поцелуи. Леди Бриана Стальная Лилия — единственная женщина-рыцарь на турнире, что вызывало у меня искреннее уважение, — восседала на мощной кобыле по кличке Цунами, и обе выглядели так, словно могли в одиночку разогнать вражескую армию, не прибегая к оружию.

А потом настала очередь сэра Бенедикта.

Я до сих пор не знаю, как он вообще попал в списки участников. Позже выяснилось, что его троюродный дядя, какой-то там мелкопоместный барон, имел право выставить одного рыцаря от своего имени, но сам участвовать не мог по причине жесточайшего радикулита. Дядя, будучи человеком практичным, рассудил так: «Бенедикт — парень молодой, горячий, и фамилия у него звучная. Вдруг повезет? К тому же, если его убьют, я сэкономлю на наследстве». И вот, с этим напутствием, Бенедикт фон Швах явился на турнир.

Он попытался сесть на Булочку.

Это была эпическая битва. Человек против лошади, разум против инстинкта, амбиции против гравитации. Булочка, будучи существом практичным, сразу дала понять, что не потерпит на своей спине никого, кто не в состоянии даже правильно затянуть подпругу. Она сделала шаг влево, шаг вправо, а потом просто развернулась и пошла прочь, уводя за собой Бенедикта, который в этот момент одной ногой уже почти был в стремени. Рыцарь, не ожидавший такого вероломства, повис на боку лошади, точно мешок с картошкой, и проехал так несколько метров, прежде чем свалиться в пыль.

Толпа ахнула. Герольды замерли. Даже трубы, казалось, поперхнулись собственным звуком.

Булочка же спокойно отошла в сторонку и принялась щипать травку с таким видом, словно ничего не произошло. Умная была кобыла. Я потом с ней познакомился поближе, и она рассказала, что Бенедикт три дня пытался научиться седлать ее самостоятельно, и за это время она выработала стойкое отвращение ко всему человеческому роду. «Он путает подпругу с поводом, — жаловалась она мне позже, задумчиво жуя сено. — И храпит. Храпит так, что в конюшне мыши затыкают уши. А я, между прочим, боевой конь! Ну, почти. Мой дед был боевым мулом, это считается».

Но вернемся на арену. Бенедикт лежал в пыли, и над ним уже склонились санитары — двое дюжих парней с носилками и выражением лиц «опять этот». Но рыцарь, проявив неожиданную прыть, вскочил на ноги и заявил, что с ним все в порядке, просто он выполнял «разминочный маневр уклонения». Ему никто не поверил, но из уважения к титулу, хотя скорее из жалости, ему дали второй шанс.

Вот тут-то и появился я.

-

Часть третья, в которой судьба берет меня за повод и ведет прямиком к катастрофе

-

— Благородный сэр, — произнес распорядитель турнира, невысокий человечек с лицом хорька и голосом, напоминающим скрип несмазанной телеги, — ваша лошадь, кажется, не в настроении участвовать в состязании. Не желаете ли выбрать другую? У нас есть резервные скакуны. Например, вот этот — серая в яблоках Гроза, выпускник Королевской академии, обучен боевому выезжанию, знает пятнадцать команд и имеет рекомендательное письмо от самой герцогини Кентерберийской. Правда, у него характер…

— Беру! — воскликнул Бенедикт, даже не дослушав. Он смотрел на меня горящими глазами — так смотрит ребенок на ярмарочную игрушку, не подозревая, что внутри она набита только опилками. — Прекрасный конь! Величественный! Мощный! На таком коне я точно одержу победу!

Я навострил уши. Что значит «на таком коне»? Я вам не средство передвижения, я боевая единица! Я, между прочим, привык работать с профессионалами, а не с ходячими катастрофами в ржавых доспехах! Но, увы, мое мнение никто не спрашивал. Конюхи подвели меня к Бенедикту, и я почувствовал, как моя левая передняя нога начинает нервно подрагивать — верный признак того, что всадник мне не по душе.

Бенедикт тем временем попытался забраться в седло. Я терпеливо стоял, потому что это моя работа — стоять, пока всадник монтируется. Но то, что вытворял этот человек, не поддавалось никакому описанию. Сначала он ухватился за луку седла и попытался подтянуться, но доспехи заскрежетали, и он повис, беспомощно болтая ногами. Потом Тим подставил ему табурет — самый настоящий деревянный табурет, который они, видимо, возили с собой на такой случай. Бенедикт встал на табурет, перекинул ногу через мою спину и… промахнулся. Он перелетел через седло и шлепнулся с другой стороны, больно ударив меня по крупу локтем.

Я вздохнул. Это был долгий, страдальческий вздох, который мог бы выразить всю скорбь мира. Увы, Бенедикт не понял намека. С четвертой попытки, Тим держал табурет, конюх держал Бенедикта, а я держал себя в копытах, чтобы не заржать в голос, он все-таки оказался в седле. Сидел он примерно так же, как сидит на заборе мешок с мукой — шатко, криво и с явным намерением в ближайшее время упасть.

— Ну-с, — произнес Бенедикт, поправляя шлем, который снова съехал на глаза, — теперь к победе!

Я сделал шаг вперед. Бенедикт качнулся назад. Я сделал еще шаг. Он качнулся влево. Я перешел на легкую рысь — он замахал руками, как ветряная мельница. Я перешел на шаг. Он выдохнул с облегчением и тут же начал икать.

— Гроза! — обратился он ко мне, впервые назвав по имени. — А ты умеешь делать что-нибудь такое… эффектное? Чтобы все ахнули?

Я умел. Например, «испанский шаг», или «приседание», или «свечка». Но показывать этому клоуну высший пилотаж означало бы подписать ему смертный приговор. Потому что если он на шагу-то еле держится, то на свечке он окажется в полете, причем без всякой магии. А я, как ни странно, не хотел, чтобы мой потенциальный всадник разбился насмерть до начала турнира. Репутация, знаете ли.

Поэтому я просто фыркнул и продолжил шагать к арене.

-

Часть четвертая, в которой судьба окончательно решает надо мной пошутить

-

Турнирная арена встретила нас оглушительным ревом толпы. Я, привычный к шуму, даже ухом не повёл, а вот Бенедикт дернулся так, что чуть не вылетел из седла. Тим, бежавший рядом, успел подхватить своего господина за стремя и водворить обратно.

— Сэр, может, откажемся? — с надеждой спросил мальчишка. — Скажетесь больным? У вас насморк, между прочим.

— Насморк не повод отступать! — гордо заявил Бенедикт, шмыгая носом. — Настоящий рыцарь сражается в любом состоянии! Даже с температурой! Даже с насморком! Даже если у него аллергия на собственную лошадь!

Я навострил уши. Что?! Аллергия?! На меня?! Я резко обернулся и посмотрел на всадника. Бенедикт, как ни в чем не бывало, вытирал нос рукавом доспеха.

— На лошадей вообще-то, — пояснил Тим, заметив мой взгляд. — Но вы не волнуйтесь Гроза, у него есть мазь. Правда, он забыл ее дома. И носовой платок забыл. И меч, кажется, тоже.

Я закрыл глаза и мысленно произнес молитву лошадиным богам — великому Овсяному Духу и святой Подкове. Кажется, моя жизнь только что совершила крутой поворот и теперь несется прямиком в пропасть, а поводья брошены.

Между тем, объявили его выход. Герольд прокричал: «Сэр Бенедикт фон Швах, рыцарь Печального Образа!» — и толпа радостно взревела, предвкушая зрелище. Увы, они не ошиблись — зрелище действительно предстояло эпическое.

Нашей задачей было проехать по кругу, поприветствовать королевскую ложу и занять место среди участников. Простейшая задача, с которой справился бы даже слепой мул с тремя ногами. Но Бенедикт фон Швах был не просто человеком — он был человеком-катастрофой.

Сначала он перепутал поводья. Вместо того чтобы держать их ровно, он натянул левый повод так, что мой нос уткнулся в собственное плечо. Я попытался скорректировать курс самостоятельно, но Бенедикт, решив, что я не слушаюсь, дернул еще сильнее. В результате мы описали пару кругов на месте, что вызвало смешки на трибунах.

— Сэр, отпустите поводья! — шипел Тим, пробираясь следом. — Дайте ему самому идти!

— Я сам знаю, как управлять лошадью! — возражал Бенедикт, дергая уже правый повод. — Я читал книгу! Там было написано: «Чтобы повернуть налево, потяните левый повод». А мне надо направо!

— Так потяните правый!

— Я и тяну! Но он все равно идет налево! Это бракованный конь!

Я глубоко вздохнул и принял решение. Если этот человек не в состоянии отличить право от лево, нам конец. Поэтому я просто перестал обращать внимание на его команды и пошел по кругу так, как считал нужным. Бенедикт на удивление быстро смирился и даже начал получать удовольствие, раскланиваясь с публикой. Правда, кланялся он в основном моей гриве, потому что наклоняться в седле не умел.

У королевской ложи мы остановились. Бенедикт должен был салютовать мечом. Он потянулся к поясу — и замер. Меча не было. То есть он был, но как-то… не в ножнах. Ножны волочились по земле, а сам меч преспокойно лежал в пыли у входа на арену.

— Тим, меч! — прошипел Бенедикт. Мальчишка метнулся назад, схватил оружие и сунул рыцарю в руку. Бенедикт поднял меч над головой, чтобы салютовать, но лезвие было длинным, а координация у моего всадника — как у новорожденного жеребенка. Он замахнулся, меч описал дугу и… с грохотом врезался в мой собственный шлем. Точнее, в налобную броню, которая, к счастью, была частью боевой экипировки. Искры посыпались, толпа ахнула, а я подумал: «Ну вот, теперь меня еще и по голове бьют».

Король Теодорик — почтенный старец с бородой, которую можно было использовать как запасную попону, — привстал с трона и удивленно воззрился на нас. Королева закрыла лицо веером. Принцесса Изабель-Катарина-Августа, да, та самая, которую позже мы якобы «спасали», откровенно заржала — простите, рассмеялась. Да так заразительно, что я на мгновение ей посочувствовал. Она явно понимала толк в хорошем представлении.

— Это… э-э-э… часть представления! — выкрикнул Бенедикт, пытаясь вернуть меч в ножны и попадая им мне в бок. — Тактический прием! Отвлечение внимания!

— У вас это отлично получается, сэр рыцарь, — произнес король, и в его голосе звучала такая ирония, что даже я, лошадь, почувствовал себя неловко. — Продолжайте. Мы заинтригованы.

И мы продолжили. То есть я продолжил идти, а Бенедикт продолжил болтаться в седле, как мешок с репой.

-

Часть пятая, в которой турнир достигает своего дна, а я достигаю дна терпения

-

Основное состязание — поединки на копьях — началось после обеда. Я, честно говоря, надеялся, что к тому времени Бенедикт выдохнется, упадет в обморок от собственного величия или хотя бы потеряет сознание от насморка. Но нет — он был бодр, весел и полон идиотского энтузиазма.

— Мы покажем им, Гроза! — заявил он, похлопывая меня по шее. — Я чувствую, сегодня наш день!

Я чувствовал, что сегодня мой день — день, когда я прокляну все на свете. Но вслух, разумеется, ничего не сказал.

Первый же поединок стал последним. Бенедикту выпало сразиться с сэром Годфри Железный Кубок — тем самым, который сидел в седле как влитой. Увидев своего противника, мой рыцарь заметно побледнел, но отступать было поздно. Ему вручили турнирное копье — длинную деревянную жердь с тупым наконечником, которую он с трудом удержал в руках.

— Тим, а как этой штукой пользоваться? — шепотом спросил Бенедикт.

— Вы должны направить ее на противника и ударить в щит, — терпеливо объяснил оруженосец. — Только не цельтесь в лицо, и вообще, лучше никуда не цельтесь. Просто держите крепче и закройте глаза.

— Закрыть глаза? Зачем?

— Чтобы не было так страшно, сэр.

Бенедикт кивнул, вцепился в копье обеими руками и, кажется, действительно зажмурился. Я, стоя на стартовой позиции, молился Овсяному Духу, чтобы это представление закончилось как можно быстрее и без жертв. Жертвой, как выяснилось, суждено было стать мне.

Прозвучал сигнал. Я рванул вперед — потому что это моя работа, и я делаю ее хорошо, независимо от того, кто сидит в седле. Тяжелый галоп боевого коня — это страшная сила, поверьте. Ветер в гриве, земля дрожит, сердце стучит, как кузнечный молот… И тут Бенедикт, видимо, вспомнил, что у него в руках копье. Он открыл глаза, увидел стремительно приближающегося противника, заорал что-то нечленораздельное и… бросил копье. Просто бросил, как ненужную палку.

Копье, описав в воздухе немыслимую дугу, приземлилось аккурат мне под ноги. Я, не ожидавший такой подставы, споткнулся. Бенедикт, и без того державшийся из последних сил, вылетел из седла, как пробка из бутылки. Он пролетел метра три, кувыркаясь в воздухе, и приземлился прямо в корыто с водой, которое заботливые слуги поставили для лошадей.

Всплеск. Тишина. А потом — гомерический хохот трибун.

Я остановился, переводя дыхание. Стыд — это не лошадиное чувство, но в тот момент я испытывал нечто очень близкое. Сэр Годфри, проскакав мимо, даже не попытался нанести удар — он просто отсалютовал копьем и поехал дальше, качая головой. А я стоял посреди арены, глядя на барахтающегося в корыте рыцаря, и думал: «Ну все. Сейчас меня дисквалифицируют, вернут в конюшню, и я забуду этот день, как страшный сон».

Но судьба, как я уже говорил, умеет шутить.

-

Часть шестая, в которой я совершаю роковую ошибку

-

Пока судьи совещались, а санитары вылавливали Бенедикта из корыта, он, кстати, умудрился наглотаться воды и теперь икал с удвоенной силой, я стоял в сторонке и размышлял. Как порядочный конь, я не мог просто уйти. Что-то во мне — возможно, то самое воспитание, которое вбила матушка, — требовало проверить, жив ли этот горе-наездник. Потому что, в конце концов, он был моим всадником. Пусть всего на пять минут, пусть позорным и никчемным, но всадником. А бросать всадника в беде — это против лошадиного кодекса чести.

Поэтому я вздохнул, уже в сотый раз за день и направился к корыту. Бенедикт сидел в воде, с него ручьями стекала грязь, шлем окончательно сполз на затылок, открывая мокрое, красное и до ужаса несчастное лицо. Он чихал, икал и, кажется, собирался заплакать.

— Гроза… — пробормотал он, увидев меня. — Ты пришел… Ты не бросил меня…

Я фыркнул. Ну а что мне оставалось? У лошадей нет рук, чтобы утешать, и нет слов, чтобы говорить. Зато у нас есть морды, которыми можно ткнуться в плечо, и грива, в которую можно поплакать. Бенедикт, судорожно вздохнув, вцепился в мою уздечку и подтянулся.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты настоящий друг.

Если бы я знал, что за этими словами последует, я бы лучше убежал в закат. Но я стоял и ждал, пока он выкарабкается из корыта. А когда он выкарабкался и встал, шатаясь, рядом со мной, произошло то, что перечеркнуло всю мою прежнюю жизнь.

Герольд, посовещавшись с судьями, вышел на середину арены и провозгласил:

— Поскольку сэр Годфри покинул поле боя, не нанеся удара, и поскольку сэр Бенедикт фон Швах остался на арене верхом на коне, согласно правилам турнира… победа присуждается сэру Бенедикту!

Я замер. Как это — остался на арене верхом на коне? Он же не в седле! Он же рядом стоит, держась за мою уздечку! Но правила турнира — странная штука. Оказывается, если рыцарь после падения сумел снова взять лошадь под уздцы и стоять рядом, это считается «сохранением контроля над скакуном». А раз контроль сохранен, то и победа за ним. Феодальное право, чтоб его…

Толпа взревела — кто-то от смеха, кто-то от возмущения, кто-то просто потому, что любит скандалы. Бенедикт, не веря своему счастью, расплылся в улыбке. А я… я стоял и думал: «Вот теперь ты точно попал, Гроза. Вот теперь ты попал».

Потому что победитель турнира получает приз. И призом этим, помимо денег и титула, является боевой конь. Тот самый конь, на котором он одержал победу. То есть — я.

-

Часть седьмая, в которой я оформляюсь в штат и подписываю приговор собственной жизни

-

Остаток дня прошел как в тумане. Бенедикта чествовали, награждали, хлопали по плечу, а он чихал и икал, расплескивая вокруг себя воду и славу. Я стоял в конюшне, привязанный к стойлу, и смотрел в одну точку. Другие лошади — те, что поумнее, — косились на меня с сочувствием. Булочка, та самая гнедая кобыла, подошла ближе и ткнулась мордой в мою холку.

— Поздравляю, — произнесла она с изрядной долей сарказма. — Теперь ты боевой конь героя.

— Он не герой, — мрачно возразил я. — Он ходячее недоразумение.

— Ну, это как посмотреть. Для кого-то и недоразумение — герой. Ты главное не волнуйся. Он, конечно, дурак, но не злой. Кормит исправно, морковку дает, а храп… к храпу привыкаешь. Я, знаешь, даже засыпаю теперь только под его рулады. Как под колыбельную.

— Ты с ним давно? — спросил я с ужасом.

— Три недели. И знаешь, за это время он трижды пытался меня оседлать задом наперед, дважды падал в канаву и один раз пытался скормить мне камень, приняв его за яблоко. Но он старается. Он очень старается. И знаешь что? Мне его даже жалко иногда. Он ведь не виноват, что родился с двумя левыми руками и нулевым чувством равновесия.

Я хотел ответить что-то резкое, но тут в конюшню ввалился Тим. Мальчишка выглядел так, словно пробежал марафон, параллельно решая задачи по высшей математике. Он тащил за собой тюк с амуницией, меч, тот самый, забытый и самого Бенедикта, который уже успел переодеться в сухое и теперь выглядел почти как человек. Почти.

— Гроза! — воскликнул Бенедикт, увидев меня. — Друг мой! Соратник! Мы сделали это! Мы победили!

Я ничего не ответил — просто смотрел на него тем самым взглядом, которым моя матушка смотрела на жеребят, съевших ее ужин.

— Я понимаю, ты устал, — продолжал Бенедикт, подходя ближе. — Но завтра мы отправляемся в путь! Король только что объявил: в западных землях видели дракона, который похитил принцессу. И мы должны ее спасти!

Я медленно повернул голову и уставился на Булочку. Та пожала плечами — ну, насколько лошадь может пожимать плечами.

— Дракон, говоришь, — пробормотал я себе под нос. — Похитил принцессу. А мы, значит, должны ее спасти. Прекрасно. Просто прекрасно.

— И еще, — добавил Тим, разворачивая какой-то свиток. — Сэр Бенедикт, вы подписали контракт с королевской конюшней. Теперь Гроза — ваш боевой конь на пожизненной основе. В контракте указано: обеспечение овсом высшего качества, ежедневная чистка копыт, еженедельная баня и право на два выходных в месяц. С вашей стороны — обязательство не бросать коня в бою, не подвергать неоправданному риску и…

— Да-да, я все подпишу! — перебил Бенедикт, хватая перо. — Гроза, ты не пожалеешь! С этого дня мы — одна команда! Братья по оружию! Рыцарь и его верный скакун!

Я закрыл глаза. Овсяной Дух, дай мне сил. Матушка, прости меня за то, что я сейчас скажу, но, кажется, я начинаю понимать, почему некоторые лошади кусаются.

— Вот, — Бенедикт торжествующе потряс подписанным свитком. — Теперь все официально. С завтрашнего дня — в поход! Тим, готовь припасы. Гроза, отдыхай. Завтра нас ждут великие дела!

Он ушел, напевая что-то бодрое и фальшивое, а Тим задержался на минутку. Мальчишка подошел ко мне, почесал за ухом, надо признать, в этом он знал толк и тихо сказал:

— Ты уж прости, Гроза. Я знаю, он… странный. Но он хороший человек. Честное слово. И я обещаю, что буду за тобой ухаживать. И меч теперь всегда буду проверять, чтобы не забывали. Ты только не бросай его, ладно? Одному ему не справиться.

Я открыл глаза и посмотрел на Тима. Мальчишка глядел серьезно, без тени насмешки. И в его глазах я увидел то, что не часто встретишь у людей, — понимание.

Я тихонько фыркнул и ткнулся носом в его плечо. Мол, договорились.

Когда конюшня опустела и наступила ночь, я долго стоял без сна, переваривая случившееся. Итак, что мы имеем: я — боевой конь с дипломом и серьезными амбициями, приписан к рыцарю, который не умеет сидеть в седле. Завтра мы отправляемся спасать принцессу от дракона. Впереди — неизвестность, опасности и, судя по всему, колоссальное количество позорных ситуаций. Но контракт подписан, матушкина клятва, да, я помнил ее наказ «не бросать дураков в беде», тяготеет над моей совестью, а овес, будем честны, обещан отменный.

И еще… знаете, что-то в этом Бенедикте было. Что-то такое, что заставляло меня, несмотря ни на что, не уйти в закат. Может, его искренность. Может, его упорство. Может, то, как он, мокрый и жалкий, назвал меня другом. А может, просто потому, что я — Гроза, и я никогда не бросаю начатое.

«Ладно, — подумал я, укладываясь на свежую солому, кстати, не хуже той, что в королевской конюшне, — Тим расстарался. — Посмотрим, что из этого выйдет. В конце концов, могло быть и хуже. Могло быть два Бенедикта».

С этими мыслями я и уснул. А снилась мне матушка, которая стояла на облаке, жевала овес и смеялась так громко, что звезды дрожали.

-

Конец первой главы.

(Продолжение следует, если я не сбегу в закат.)