Осада горы Небеспокойсь / The Siege of Mt. Nevermind (джен)

Это было самое затяжное мероприятие на горе Небеспокойсь — Высший трибунал Гильдии философов.

Учреждённый ещё в Эпоху Могущества из некоего смутного стремления к справедливости, поначалу трибунал был делом благим. В этом сходились все историки. Но по своей природе он был насквозь гномьим — таким же гномьим, как консервный нож на тринадцать функций или телескоп, сконструированный для наблюдения за отражением Луны из‑под воды.

И, как всё гномье, он вскоре невероятно усложнился.

Судебные дела, которые в любом другом месте Кринна решали за час, здесь вязли в ворохе бумаг, в спорах адвокатов и их встречных возражениях. В итоге простейшая сделка — скажем, передача прав собственности, когда обе стороны были готовы и согласны, — растягивалась на десятилетия.

А спорное требование и вовсе могло тянуться веками.

Дела о кражах и производственных авариях буксовали до тех пор, пока все — включая истца и ответчика — не забывали, в чём вообще состояло обвинение. Никто уже не помнил, что якобы украл прадед ответчика у прапрабабки истца, а все свидетели давно умерли от старости. Даже если дело удавалось разрешить сравнительно быстро, зачастую ожоги от пара уже заживали, а шрамы и ссадины становились едва заметными — словно окаменелости, погребённые под тысячелетними слоями горных пород. От них не оставалось никаких улик, которые судьи могли бы обсуждать или бесконечно разбирать по косточкам.

Вот почему Иннова был удивлён: казалось, его дело собирались решить с молниеносной скоростью.

Всего через шесть месяцев после ареста подошли к концу финальные прения. По коридорам и уровням горы Небеспокойсь молнией пронеслись слухи: судьи вот‑вот вынесут решение по его делу, по его преступлению, по его будущему.

Прошлой ночью он спал урывками, раскачиваясь в гамаке и терзаясь кошмарами, в которых какая‑то машина перемалывала его ноги в муку. Когда стражники Трибунала забарабанили в дверь, Иннова свалился с гамака, шлёпнулся на каменный пол своей камеры и окончательно проснулся.

Он полежал минуту в тишине, балансируя между сном и оцепенением, пока голос Талоса не вернул его к реальности.

— Просыпайся, олух! Сегодня тот самый день, когда все порядочные гномы идут под суд, а лучшие из них — прямиком к горю!

«Как Талос может быть таким бодрым?» — подумал Иннова, натягивая одежду в темноте. Он возился с застёжками и завязками своего парадного жёлтого камзола, вывернул бледно‑зелёные штаны наизнанку — чтобы судья с меньшей вероятностью заметил пятна от еды, усеявшие ткань от колена до пряжки.

Стражники не забыли надеть на него ожерелье из латунных колокольчиков — их носили все обвиняемые в гномьих судах: так проще было выследить тех, кто попытается сбежать из‑под залога. И они были правы.

Венцом наряда Иннова стала яркая вязаная шапочка оранжево‑красного цвета с зигзагообразным узором, который всегда напоминал ему о вспышках молнии.

В конце концов, это был важный день — и он должен был выглядеть наилучшим образом.

А он любил выглядеть наилучшим образом. В конце концов, кто не хочет быть героем собственной истории?

Довольный своим видом, всё ещё сонный, Иннова вышел из камеры в ослепительный свет факелов и фосфора, заливавший Шахтовый переулок — самую оживлённую улицу Двадцать шестого уровня горы Небеспокойсь.

На мгновение свет ослепил его. В нос ударил резкий запах капусты и кайенского перца, лука, эля и гномьих крепких напитков. А ещё навстречу хлынула толпа попрошаек — в основном овражные гномы, вперемешку с несколькими гномами‑механиками, чьи тела искалечила работа на производстве; не говоря уж о брошенных стариках и детях.

На этом уровне уже ничто не пахло приятно.

— Пожалуйста, господин! — надрывались попрошайки, пока стражники отпихивали их в сторону. — Пожалуйста, господин, ради всего святого, подайте хоть что‑нибудь!

«Это мне сегодня нужна милостыня», — подумал Иннова, протягивая руки для церемониальных оков, в которых всех обвиняемых вели на заседание трибунала. Эти цепи, едва ли толще тех, что используют ювелиры для брелоков или медальонов, никак не годились для настоящего удержания — но были неотъемлемой частью парадного облачения подсудимого на суде.

Его друзья и соучастники по делу — Талос и Деддало — уже ждали его. Их тоже окружил отряд стражников, и они тоже вырядились в свои лучшие наряды. Деддало улыбнулся и поднял скованные руки, демонстрируя особенно ядреный лук.

— Завтрак? — небрежно предложил он.

Иннова покачал головой.

Тогда Деддало завернул луковицу в носовой платок и сунул в задний карман — несомненно, она сгодится и на обед. А может, и на ужин, если учесть, как судьи любят тянуть с решением, мямлить да колебаться.

Но трое друзей выглядели великолепно: камзолы, начищенные сапоги, ювелирные цепочки вместо оков и эскорт из стражников. Они надеялись, что этого великолепия хватит, чтобы повлиять на вердикт судей.

Ведь издавна среди гномов-механиков действует неписаное правило: хорошего судью может убедить что угодно — всё, кроме доказательств.

Этим, разумеется, и объяснялись кошели, что Талос и Деддало — оба из зажиточных семей — носили на поясах своих штанов. Кожаные мешочки были так набиты стальными монетами, что штаны неприлично обвисали. Стражники Трибунала то и дело предупреждали парней: подтяните, пожалуйста, пояса — обвинение в производственном просчёте и без того серьёзное, не стоит усугублять его ещё и непристойным видом.

Иннова вздохнул, когда стражник заковал его в оковы между товарищами. Он был сиротой — с тех самых пор, как одиннадцать лет назад его родители попали в шестерни разливочной машины. Его наследство тоже перемололо — в буквальном смысле: оно сгинуло в механизмах того самого суда, куда он теперь направлялся.

У Инновы не было денег на взятки, и он утешал себя тем, что обвинения против него куда легче. Никакого производственного просчёта — за это грозили суровые приговоры: порой даже изгнание, но уж точно — страшно презираемая всеми общественная служба.

Нет, Иннове вменяли лишь простые проступки. Два эпизода виновного бездействия.

А это означало, попросту говоря, что кто‑то считал: он должен был сообразить, как надо поступить.

* * *

Иннова держался в стороне, когда загорелись близняшки Бариум.

Разумеется, идея поджога была не его. Более того, Иннова никогда даже не видел этих девушек. Всю эту грязную затею спланировал Деддало, одержимый туманной жаждой мести: он произвёл расчёты с силосной башни, на которой девушки любили устраивать пикники, а потом принёс эти цифры товарищам.

«Числа и физика, — говорил он им. — Это научит вертихвостку возвращать деньги».

Дело в том, что Деддало был помолвлен с одной из сестёр — он вечно путался, с какой именно: с Берил или Мерил. А накануне свадьбы выяснилось, что обещанное приданое ушло на гномьи крепкие напитки, чтобы «смазать» подготовку к приёму. Деддало тут же отменил церемонию — и на этом вся эта бесчестная история должна была закончиться.

Но умение вовремя остановить события, пока они не покатились под откос и не обернулись катастрофой, никогда не входило в число сильных сторон Деддало.

Он решил, что без мести не обойтись.

А месть тем слаще, чем лучше она приправлена взрывчаткой.

Талос целиком и полностью поддержал план старого друга. Сам он как раз переживал неудачное ухаживание — за той из близняшек Бариум, которая не интересовала Деддало. Он считал, что обе девушки усвоят урок благодаря «испарительному наставлению».

— Берил поймёт, насколько жадна Мерил, — соглашался он.

— Мерил, — поправил Деддало. — Ведь Берил — моя истинная любовь.

Фаистос, самый недалёкий из четвёрки приятелей, кивал в возмущённом согласии.

Так в покоях Инновы на Двадцать шестом уровне горы Небеспокойсь парни и замышляли всю эту взрывоопасную авантюру.

Как обычно, за химическую часть отвечал Талос. Спирт в силосе был выдержан как следует, рассуждал он, — он почти мгновенно испарялся, едва касаясь языка. Бывало, гуляки теряли сознание от одних только паров. Возможно, именно это больше всего и нравилось близняшкам Бариум в их любимом месте для пикников на вершине силоса: там аромат «Торбардинского Красного» смешивался с запахом проржавевшей меди, и сам воздух становился пьянящим.

По мнению Талоса, не хватало лишь чего‑то, что могло бы усилить смесь.

Тут в дело вступал Фаистос.

Самый младший в компании и, бесспорно, самый недалёкий, он должен был сыграть роль того, что Талос называл катализатором. Его собирались разместить на дне силоса, по колено в бражке, а ещё набить бобами, чечевицей и огурцами — словно праздничную дичь, которую откармливают к фестивалю.

Смесь паров будет химически непредсказуемой, утверждал Талос.

Деддало прогнозы особо не волновали.

— Главное, чтобы одно оставалось несомненным, — довольно громко настаивал он, опрокидывая в тот вечер седьмой стакан эля в покоях Инновы, пока все четверо наводили последние штрихи на свой изрядно хмельной план. — Главное, чтобы одно оставалось несомненным: тогда моё сердце будет спокойно. Мерил Бариум отныне будет помнить каждую деталь этого дня.

— Берил, — поправил Талос. — Ведь Мерил — моя единственная настоящая любовь.

Иннова уже тогда, в момент составления плана, должен был понять, что всё катится к катастрофе.

Теперь он это понимал — но было слишком поздно, чтобы остановить эту нелепицу.

Сейчас трое оставшихся в живых заговорщиков шагали по озаренному факелами коридору к подъёмнику, который, если тот ещё был исправен, должен был опустить их на Двадцать восьмой уровень огромного, хитро устроенного города.

По крайней мере, так говорили стражники. Что до самого Инновы, то он уже окончательно запутался.

На Двадцать девятом уровне, утверждал сержант, их должна была встретить ещё одна группа стражников. Оттуда оставалось лишь рукой подать — буквально путь «сквозь свод» — до Тридцатого уровня, к порогу зала, практически недоступного ни по коридорам, ни по пешеходным тропам.

В этом зале заседал Трибунал философов. Судьи — четверо пожилых гномов‑механиков, отобранных по весу, — восседали на церемониальных тронах, установленных на чашах огромных стальных весов. В их обязанности входило разбирать все дела — гражданские, уголовные и связанные с несчастными случаями, — опираясь на запутанную систему прецедентов и принципов. В этом Трибунал мало чем отличался от большинства судов, какие можно встретить в любом краю.

Но два столетия назад одно происшествие изменило весь ход судопроизводства. Большая часть письменных прецедентов хранилась в Гильдии адвокатов, в Великой библиотеке горы Небеспокойсь. Однако полка, перегруженная томами по искам о структурных повреждениях, рухнула на дюжину библиотекарей — и не осталось ни одного выжившего.

С тех пор отыскать в лабиринте дел, правонарушений, поправок и дополнений хоть что‑то нужное стало попросту невозможно.

«Значит, судьи, — размышлял Иннова, пока проезжал мимо Двадцать седьмого уровня в поскрипывающем подъёмнике, — будут опираться исключительно на принципы».

А принцип — штука занятная, когда он, не подкреплённый документами, проносится сквозь пять поколений избалованных и склонных к произволу судей.

В века, последовавшие за катастрофой в Великой библиотеке, само понятие справедливости стало учитывать не только суть преступления и степень вины или невиновности стороны, но и стиль, в котором преступление было совершено. Дерзкая кража, полная уловок, узких путей для бегства и ложных следов, порой могла принести оправдание — если судьям пришлась по душе её изощрённость. Случалось, что даже убийцы выходили на свободу, если в деле хватало пара и мусоропроводов для побега.

А ещё сильнее делало приговор непредсказуемым то, насколько он зависел от прихоти судьи. Судья Трибунала оценивал и доказательства, и «стиль» преступления сугубо субъективно — словно судил балет, а не разбирал спор о собственности. И заявителю никогда ничего не мешало явиться на слушание с кошелем, полным монет: чаши правосудия охотно клонились под тяжестью стали и золота.

Всё это было не на руку Иннове. В отличие от своего товарища Деддало — да и в отличие от большинства гномов‑механиков, если уж на то пошло, — он не умел сыпать замысловатыми словами и рассыпаться в лести. А в отличие от своего богатого друга Талоса, он, как обычно, был при пустых карманах.

К тому же в его участии во всей этой затее не было даже необходимого стиля. Он видел, что надвигается беда, но не попытался её остановить. Сплошная осмотрительность — а для многих судей сама по себе осмотрительность уже считалась преступлением. Если ты предвидел катастрофу, ты был так же виновен, как и любой другой участник.

А то и виновнее.

Поэтому, когда стражники усадили Иннову в подъёмник и его рывками потащило мимо стен из камня и обломков — к пункту назначения на несколько уровней выше, — мысли его были тревожны. Когда другая группа стражников вытащила его из корзины подъёмника, завязала глаза в коричневой темноте и потащила по тайным ходам к комнате с «пробросником», мрак окончательно сгустился над его думами.

Теперь, вытащив его из мешка, они закрепили его в «проброснике» — огромной рогатке, которая должна была швырнуть его вверх футов на сорок, прямо ко входу в зал Трибунала.

— Чаще всего это срабатывает, — заверил его один из стражников.

Сидя в этой старой штуковине, натянутый туго, словно стрела на тетиве, Иннова глубоко вздохнул. Весь его здравый смысл — а его у него было больше, чем у всех его друзей, да и чем у большинства гномов‑механиков, если честно, — был сосредоточен не на самом полёте, не на твёрдом глянцевом ониксе, обрамлявшем чересчур узкий вход в пятнадцати ярдах над ним, а на куда более серьёзных опасностях, которые ждали его в суде.