| Название: | The Siege of Mt. Nevermind |
| Автор: | Fergus Ryan |
| Ссылка: | https://dragonlance.fandom.com/wiki/The_Siege_of_Mt._Nevermind_(novel) |
| Язык: | Английский |
| Наличие разрешения: | Разрешение получено |
|
↓ Содержание ↓
|
Это было самое долгое разбирательство в Горе Небеспокойсь — Высокий Трибунал Гильдии Философов.
Учреждённый ещё в Эпоху Могущества из смутной тоски по справедливости, Трибунал поначалу был делом хорошим. В этом сходились все историки. Но по природе своей он был гномьим — настолько гномьим, насколько может быть гномьей консервная открывашка с тринадцатью функциями или телескоп, предназначенный для наблюдения за отражением луны из-под воды.
И, как всё гномье, вскоре он погряз в деталях.
Судебные дела, которые где угодно в Кринне решались за час, увязали в бумагах, в аргументах и контраргументах стряпчих, пока простая сделка — передача права собственности, скажем, когда обе стороны готовы и согласны, — не растягивалась на десятилетия.
Разумеется, спорный иск мог занять и века.
Дела о кражах и промышленных авариях тянулись до тех пор, пока все — включая истца и ответчика — не забывали суть обвинений. Никто уже не помнил, что там прадед ответчика якобы украл у двоюродной прапрабабки истца, а все очевидцы умерли от старости. Даже если дело решалось быстро, ожоги от пара к тому времени заживали, шрамы и ссадины становились бледными, как окаменелости под тысячелетней толщей породы, не оставляя судьям ни улик для споров, ни поводов для тревог.
Вот почему Иннова удивился. Похоже, его дело собирались решить с молниеносной быстротой.
Всего через полгода после ареста наступали заключительные прения. По коридорам и уровням Горы Небеспокойсь разнёсся слух, что судьи вот-вот вынесут решение по его делу, его преступлению, его будущему.
Накануне он спал урывками, качаясь в гамаке, и его мучили сны о механизмах, перемалывающих ноги в муку. Когда стража Трибунала забарабанила в дверь, Иннова вывалился из гамака, ударился о каменный пол своих покоев и проснулся.
Молча он лежал мгновение между сном и забытьём, пока голос Талоса не вернул его к действительности.
— Вставай, балбес! Сегодня тот день, когда все добрые гномы идут под суд, а лучшие из них — на погибель!
Как Талос может быть таким бодрым? — спросил себя Иннова, одеваясь в темноте, возясь со шнуровкой и завязками парадного жёлтого кафтана, выворачивая бледно-зелёные штаны наизнанку, чтобы судья пореже замечал пятна от еды, усыпавшие их от колена до пряжки.
Стражники не забыли надеть на него ожерелье из латунных бубенцов, которое носят все подсудимые в гномьих судах: так легче отыскивать скрывшихся с места разбирательства, и они были правы.
Яркий чулок-колпак оранжево-красного зигзага, который всегда напоминал ему молнию, венчал наряд Инновы.
В конце концов, случай был торжественный и требовал, чтобы он выглядел наилучшим образом.
Он любил выглядеть наилучшим образом. В конце концов, кто не хочет быть героем собственной истории?
Довольный своим видом, всё ещё сонный, Иннова вышел из покоев в бьющий свет факелов и фосфорных ламп Шахтного Переулка — самой оживлённой улицы Двадцать Шестого Уровня Горы Небеспокойсь.
На миг свет ослепил его. Резкий запах капусты и кайенны, лука и эля, гномьей браги ударил в нос. Туда же устремилась стая нищих — в основном овражных гномов, смешанных с несколькими изувеченными на производстве гномами, не говоря уже о брошенных стариках и детях.
Ничто на этом уровне больше не пахло хорошо.
— Прошу, господин! — галдели нищие, пока стражники отталкивали их в сторону. — Прошу, господин, ради милосердия!
Это мне сегодня нужно милосердие, — подумал Иннова, протягивая руки для церемониальных кандалов, в которых всех подсудимых приводили в трибунал. Немного больше, чем ювелирные цепочки, годные для брелоков или медальонов, а не для сдерживания, они были частью парадного облачения для явки в суд.
Его друзья и соучастники, Талос и Деддало, ждали его. Их тоже окружал отряд стражников, и они тоже были разодеты в свои лучшие наряды. Деддало улыбнулся, поднял скованные руки, демонстрируя особенно едкий лук.
— Завтрак? — небрежно предложил он.
Иннова покачал головой.
Тогда Деддало завернул луковицу в платок и сунул в задний карман, где она, без сомнения, пригодится и для обеда. И даже для ужина, учитывая, как судьи мямлят и тянут.
Но трое друзей выглядели великолепно: кафтаны и начищенные сапоги, ювелирные цепочки и эскорт стражников. Достаточно великолепно, как они надеялись, чтобы повлиять на вердикт судей.
Ибо издавна повелось: на хорошего гномьего судью влияет всё, кроме улик.
Этим, разумеется, объяснялись кошели, которые Талос и Деддало, оба из богатых семей, носили на поясных ремнях. Кожаные мешочки так оттягивали стальными монетами штаны, что те непристойно провисали, и стража Трибунала предупреждала парней подтянуть ремни, пожалуйста: промышленный просчёт — и без того серьёзное обвинение, не стоит усугублять его непристойным обнажением.
Иннова вздохнул, когда стражник приковал его между спутниками. Он был сиротой с тех пор, как его родителей одиннадцать лет назад затянуло в шестерни разливочной машины. Его наследство тоже перемололи жернова того самого суда, в который он теперь направлялся.
У Инновы не было денег на взятку, и он утешался тем, что обвинения против него были помельче. Никакого промышленного просчёта, который влечёт суровые приговоры — иногда даже изгнание, но всегда ненавистные общественные работы.
Нет, у Инновы были простые проступки. Два пункта обвинения в преступном бездействии.
Что означало, попросту говоря, что кто-то решил, будто он должен был знать лучше.
* * *
Иннова отступил, когда сёстры Бариум загорелись.
Поджог не был его идеей. Собственно, Иннова даже девушек не видел. Деддало, движимый путаной местью, задумал всю эту гадость: произвёл расчёты с силосной башни, на вершине которой девушки любили пикники, а потом принёс математику товарищам.
Цифры и физика, сказал он им. Это научит эту вертихвостку вернуть деньги.
Ведь Деддало был помолвлен с одной из девушек — он вечно не мог запомнить, с Берил или с Мерил. А потом, накануне свадьбы, обнаружил, что обещанное приданое потрачено на гномью брагу для приёма. Деддало тут же отменил церемонию, и на этом, казалось бы, всё это обманное дело должно было закончиться.
Но класть конец событиям до того, как они обернутся катастрофой, никогда не было сильной стороной Деддало.
Месть требовалась, решил он.
А месть лучше всего, когда подслащена взрывчаткой.
Талос полностью поддержал план старого друга. Он сам переживал несчастливое ухаживание за той сестрой Бариум, которая не интересовала Деддало. Он полагал, что обе девушки усвоят урок из «парообразного наставления».
Берил научится на жадности Мерил, согласился он.
Мерил, поправил Деддало. Ибо Берил — моя истинная любовь.
Фаистос, самый тупой из четырёх товарищей, кивнул в возмущённом согласии.
Так, в покоях Инновы на Двадцать Шестом Уровне Горы Небеспокойсь, парни и разработали всю эту взрывоопасную затею.
Как обычно, за химию отвечал Талос. Брага в силосе хорошо выдержана, прикинул он, испаряется почти мгновенно на языке. Гуляки, бывало, падали в обморок от одних паров. И, возможно, именно это сёстрам Бариум и нравилось в их месте для пикника на вершине силоса, где эссенция Красного Торбардина смешивалась с окисленной медью, и сам воздух пьянил.
Всё, что нужно, утверждал Талос, — это чем-то разбавить смесь.
Тут вступал Фаистос.
Самый младший в компании и, безусловно, самый глупый, он должен был сыграть роль того, что Талос называл катализатором. Поставленный на дно силоса по колено в заторе, он будет набит бобами, чечевицей и огурцами, как дичь, откормленная к празднику.
Смесь паров будет химически непредсказуемой, утверждал Талос.
Деддало не слишком беспокоили предсказания.
Лишь бы одно было несомненно, — заявил он довольно громко, осушая седьмой бокал эля в ту ночь в покоях Инновы, пока четверо вносили последние штрихи в подвыпивший план.
Лишь бы одно было несомненно, и моё сердце обретёт покой. Мерил Бариум отныне должна вспоминать каждую подробность этого дня.
— Берил, — поправил Талос. — Ибо Мерил — моя единственная истинная любовь.
* * *
Иннова должен был понять ещё в момент планирования, что всё катится к катастрофе.
Теперь он это знал, но было слишком поздно останавливать глупость.
И вот трое уцелевших заговорщиков шли по освещённому факелами коридору к подъёмнику, который, если ещё работал, должен был доставить их на Двадцать Восьмой Уровень огромного, замысловатого города.
Или так говорили стражники. Сам Иннова уже заблудился.
На Двадцать Девятом Уровне, утверждал сержант, их должна встретить ещё одна группа стражников. Оттуда — всего один прыжок «стенолома» вверх до Тридцатого Уровня, до порога зала, практически недоступного ни для коридоров, ни для пеших троп.
В этом зале собирался Трибунал Философов. Судьи — четверо пожилых гномов, избранных по весу, — восседали на церемониальных тронах, покоящихся в чашах огромных стальных весов. Эти судьи были обязаны решать все дела — гражданские, уголовные и случайные — через обращение к запутанной череде прецедентов и принципов. В этом Трибунал походил на большинство судов где угодно.
Но случай двухсотлетней давности изменил то, как суд вёл дела. Большинство письменных прецедентов хранила Гильдия Стряпчих в Великой Библиотеке Горы Небеспокойсь; однако стеллаж, перегруженный томами исков о структурных повреждениях, обрушился на дюжину библиотекарей, не оставив выживших.
С тех пор стало невозможно найти нужное в лабиринте дел, деликтов, поправок и приложений.
Так что судьи, размышлял Иннова, пока подъёмник со скрипом вёз его мимо Двадцать Седьмого Уровня, будут полагаться исключительно на принцип.
А принцип — штука забавная, когда он несётся без документов через пять поколений избалованных и своевольных судей.
В века после Библиотечной Катастрофы правосудие стало учитывать не только природу преступления и вину или невиновность стороны, но и стиль, в котором преступление было совершено. Дерзкая кража, полная свистков, узких путей отхода и отвлекающих манёвров, иногда могла привести к оправданию, если судьям случалось восхититься её чистой сложностью. Бывали случаи, когда даже убийцы выходили на свободу, потому что убийство сопровождалось обилием пара и бельевых желобов.
А ещё непредсказуемее приговор делала огромная зависимость от прихоти судьи. Член Трибунала взвешивал и улики, и стиль субъективно, словно судил балет, а не спор о собственности. Истцу никогда не вредило явиться на слушание, отягощённому монетами, ибо весы правосудия клонились к стали и золоту.
Всё это было не в пользу Инновы. В отличие от товарища Деддало — в отличие от большинства гномов, если уж на то пошло, — он не был силён в потоке замысловатых слов и лести. И в отличие от богатого друга Талоса, карманы его, как обычно, были пусты.
Более того, его роль во всей затее не имела даже необходимого стиля. Он предвидел катастрофу и не попытался её остановить. Осторожность по всем статьям, а для многих судей осторожность сама по себе была преступлением. Предвидение катастрофы делало тебя столь же виновным, как и следующего участника.
Если не более виновным.
Поэтому, когда стражники усадили Иннову в подъёмник и его рвануло мимо стен из камня и щебня к цели на несколько уровней выше, мысли его были тревожны. Когда другая группа стражников вытащила его из бадьи подъёмника, связала в бурой темноте и понесла через тайные ходы в комнату стенолома, мрак осел на его раздумьях.
Теперь, достав его из мешка, они закрепили его в стеноломе — огромной рогатке, которая должна была запустить его на сорок с лишним футов в воздух, к входу в Зал Трибунала.
Обычно это работало, заверил его один из стражников.
Сидя в старом устройстве, оттянутом назад, как стрела на тетиве, Иннова глубоко вздохнул. Весь его здравый смысл — а его у Инновы было больше, чем у всех друзей, больше, чем у большинства гномов, если уж на то пошло, — был сосредоточен не на самом полёте, не на твёрдом глянцевом ониксе, обрамляющем слишком узкий вход в пятнадцати ярдах над ним, а на куда больших опасностях, что ждали его в суде.
Резкий рывок огромной пращи — и Иннова взмыл в воздух.
Свет и тьма, и сверкающие стены ринулись ему навстречу, мимо, а он пытался выкрикнуть молитву Реорксу, но из горла вырвалось только долгое завывание «Йа-а-а», когда сзади щёлкнула отпущенная праща, стены и дыхание словно исчезли, и он пронёсся сквозь узкую щель в скалах, чтобы с гулким звоном бубенцов рухнуть кучей на порог Зала Трибунала.
Иннова попытался встать, поскользнулся на полированном ониксовом полу и снова брякнулся, звеня. Вся его тревога и все ожидания разом улетучились, изгнанные аэронавтикой.
Где это я? — подумал он на миг, и растрясённые мысли медленно всплывали к нему откуда-то с сорока с лишним футов снизу…
Тут из темноты вылетел Талос, задел плечом гладкий край проёма и врезался в Иннову; его бубенцы зазвенели, горсть стальных монет вылетела из кошеля и рассыпалась по коридору.
Взъерошенные, злобно глядя друг на друга в тусклом свете факелов, оба гнома кое-как поднялись на ноги.
А поскольку хаос всегда приходит по трое, раздался ещё один вопль, за ним — глухой звук, будто с огромной высоты уронили окорок, и мимо товарищей пронёсся Деддало, врезавшись в дверь зала.
— Входите! — провозгласил голос изнутри. — Стучите ещё раз и входите!
* * *
Четверо судей уже восседали высоко над ониксовым полом зала. Тёмные медитативные бассейны, наполняемые сверху почти неиссякаемым водным запасом Горы Небеспокойсь, отражали свет факелов и яркое брюхо весов, в которых они сидели. Трое судей — Харпос, Юлиус и Баллиста, если Иннова помнил верно, — громоздились вместе в одной чаше церемониальных весов. Юлиус, древний, почти впавший в маразм гном, держал между колен наковальню.
Всё дело было в равновесии.
Ибо в другой чаше весов, своим неисчислимым весом уравновешивая трёх гномов с их балластом, сидел Гордусмайор, Высокий Судья Гильдии Философов.
Латунные цепи весов зловеще скрипели над ним. Сейчас он дремал — огромный, волосатый, и ему, без сомнения, снились овсяные лепёшки и утренняя бочка пива.
Хотя закон гласил, что каждый судья имеет равный голос в разбирательстве, всякий гном в Горе Небеспокойсь знал, что на деле это не так. Из-за своей необъятности именно Гордусмайор решал исход дела, и умный подсудимый делал всё возможное, чтобы наклонить весы в сторону массивного Высокого Судьи.
Иннова приободрился. В конце концов, Талос и Деддало умели быть умными подсудимыми. И точно: пока пристав зачитывал длинный список обвиняемых, Талос начал защитную стратегию. Он выступил вперёд, церемонно поклонился троице судей, затем повернулся к Гордусмайору. Говоря поверх монотонного перечисления собственного имени, он обратился к скамье.
— Да сохранит Реоркс Высокого Судью Гордусмайора!
— Да сохранит его Реоркс, — отозвались Иннова и Деддало, как учил их защитник, общественный адвокат Скимнидус, который отсыпался от запланированного похмелья на Двадцать Девятом Уровне и прислал вежливые извинения за три дня до заседания.
— Да сохранит его Реоркс от болезней и безвременной смерти, — продолжал Талос. — От взрывов и пламени и от слишком долгого погружения в масло…
— Да сохранит его Реоркс от обезьян и пантер! — добавил Иннова. Скимнидус хорошо их выучил, особо подчеркнув страх Высокого Судьи перед дикими зверями.
— От пороха и фитиля, — сказал Талос. — От промышленных аварий и непредвиденных дыр в земле. От внимания уродливых женщин, от магии и убийц, от… от…
— Голода и жажды, — подсказал Высокий Судья. Веки его приподнялись, и тонкая улыбка растеклась по обсыпанным крошками губам.
— От голода и жажды. От хаоса и злополучных лунных схождений, — нараспев продолжал Талос. — От кислого пива и тех маленьких смородиновых лепёшек, у которых косточки застревают в зубах, от всех монстров, от ложных огней и туннелей…
— Великий Реоркс, избавь его! — подхватили Деддало и Иннова.
Высокий Судья закрыл глаза. Начал храпеть.
— От дурных снов и от музыки, — говорил Талос. — От подъёмных систем, что не выдерживают его неизмеримого веса, от Саргоннаса и Хиддукеля и всех прочих богов, что его не понимают, от вшей и от спастического кишечника, от абстракций и от подточенных костей…
— От голода и жажды! — подсказал Гордусмайор сквозь дрёму.
— От голода и жажды, — повторил Талос, медленно приближаясь к Высокому Судье, шаря у пояса, подтягивая штаны и извлекая тяжёлый кошель.
— И от бедности.
С этими словами Талос швырнул кошель на весы. Харпос, Юлиус и Баллиста заморгали, когда их чаша пошла вверх, и зал отозвался звоном стали о латунь.
Веки Гордусмайора затрепетали за слоем жира.
— И какие же ложные обвинения, — спросил он раскатистым судейским голосом, — выдвинуты против этих славных юных образчиков гномьего рода?
* * *
Дальше всё шло довольно гладко.
Ещё не закончилось оглашение имени Талоса, как Иннова понял, что они с товарищами будут свободны уже к полудню. Когда пристав добрался до семнадцатого слога семейной истории и родословной Деддало, судья Баллиста, перекрывая путаный рассказ о мести и потайных люках, задал первый враждебный вопрос.
— Если все трое так невиновны, как вы утверждаете, каким же образом сёстры Бариум подверглись такой… детонации?
— Неисправная система отопления, Высокий Судья Гордусмайор, — объяснил Деддало, не сводя глаз с огромного судьи, который был занят подсчётом стальных монет в протянутом кошеле Талоса. — Это была невинная забава, клянусь всеми святыми богами, кроме Саргоннаса и Хиддукеля, что вас не понимают. Невинная забава, внезапно обернувшаяся трагедией из-за неисправной инфраструктуры.
— Инфраструктуры? — переспросил судья Харпос, опасно свешиваясь через край чаши весов. — Объясните, мастер Деддало. И помните, что вы под присягой.
Разумеется, никакой присяги они не давали. Трибунал отказался от присяги много лет назад, предпочитая лесть и взятки. В конце концов, слишком щепетильный гном мог бы держаться правды и тем самым перестать быть занимательным.
Деддало правду не любил и с самого начала не стал бы упираться из-за присяги. Подстёгнутый подсказкой судьи Харпоса, он пустился в долгий рассказ о катастрофе, что привела их всех сюда.
Иннова откинулся назад и подивился. Редко по ходу рассказа Деддало отступал от фактов. Но эти факты, словно шестерни в некой огромной, сбившейся с ритма машине, толкались и тёрлись друг о друга, пока в конце концов история не начинала походить на всю правду и на что угодно, кроме правды.
* * *
Почти сразу Иннова заметил глаз.
Это была давняя шутка среди его детских друзей. Обвисшее левое веко Деддало было его единственной по-настоящему невыигрышной чертой, изъяном на в остальном сносном лице.
Если бы дело ограничивалось этим, веко не имело бы никакого значения — как длинный нос адвоката Скимнидуса или исполинская талия Высокого Судьи Гордусмайора. Но оно было безошибочным признаком: когда Деддало лгал, увиливал или хотя бы приукрашивал правду, веко распахивалось. Лицо его принимало ошеломлённое, парализованное выражение, будто у оленя, застигнутого охотничьим фонарём.
Как бы Деддало ни строил свои истории, друзья всегда знали, когда за вычурными словами что-то скрывается.
— Это была всего лишь шалость с сёстрами Бариум, Многоучтимейший Высокий Судья, — начал Деддало. — Видите ли, я был влюблён в юную Мерил Бариум…
— В Берил, — поправил Талос, роясь в кафтане в поисках второго кошеля. — Я был влюблён в Мерил.
Деддало нахмурился.
— Как её ни назови, она была славной девушкой, и даже без имени наша любовь расцвела бы, если бы не шипы, окружавшие розу её сердца.
Трое судей полегче закатили глаза, но Гордусмайор кивнул и улыбнулся, достал из-под непомерно больших лацканов аккуратно сложенную овсяную лепёшку и запихнул её в свою пещерную пасть, пока рассказ продолжался.
— Двумя из этих шипов были жадность и обжорство, — сказал Деддало, затем запнулся и поправился. — Две черты, которые… служат отличительными признаками характера у мужчин, но подозрительны в женских руках.
Высокий Судья выкашлял комок овсяной лепёшки в бороду.
— И так было с Берил… Мерил. Клянусь Реорксом, так было с обеими! Мы с тремя моими спутниками узнали это к своему вечному горю.
Иннова почесал затылок. Он ни разу не встречал и даже не видел ни одну из тех сестёр.
— Довольно прелюдий и поэзии! — приказал судья Юлиус. — Переходите к косвенным уликам!
Гордусмайор внезапно заёрзал на своём месте, подбросив троих коллег добрых на шесть метров в воздух и с грохотом уронив их обратно в чашу весов, мантии в беспорядке.
— Продолжайте, мастер Деддало, — прогудел он. — Трое достойных господ на этой скамье мало знают о любви и её горестях.
Талос подскочил и высыпал ещё один кошель на колени Гордусмайора.
— Как я говорил, — продолжил Деддало, и его левое веко поднялось вровень с правым, — я любил девушку той любовью, которую поэты называют превышающей все прочие. Я вытапливал для неё сало на мыло и шампуни. Изобрёл печь, что ощипывала, потрошила и поливала жарким голубя для её пикников с её неотличимой, но странно менее привлекательной сестрой…
— Мерил, — уточнил Талос с кивком.
— Как её ни назови. И так было бы и до самого дня нашей свадьбы, после которой я поклялся быть ещё менее небрежным, чем большинство мужей. Ибо я так её любил!
Тут Деддало промокнул слезу, и Иннова вспомнил про луковицу, которую товарищ сунул в платок.
В какой-то миг рассказа, когда Деддало повествовал о том, как старик Инклайн Бариум спустил приданое дочери на гномью брагу и о последовавшем «подлинном чувстве предательства», Иннова подивился ещё больше.
Ибо Деддало уверовал в собственную историю. Слёзы собирались лужицами на ониксовом полу, пресловутое веко снова обвисло, и гном комкал платок и перечислял выдуманные им самим страдания, в свете которых прямое убийство девушек показалось бы оправданным или даже необходимым.
— Но это была всего лишь практическая шутка! — подчеркнул Деддало, отчаянно размахивая руками в зале, который всё ещё оглашался именами подсудимых: пристав закончил последние слоги имени Талоса и принялся за имя Инновы. — Мы знали, что верх силоса… пористый. Так что когда мы уговорили Фаистоса…
— Чью душу примет Великий Реоркс! — подхватили Иннова и Талос.
— …расположиться на дне силоса, наевшись бобов, огурцов и прочих газообразующих овощей, мы лишь предполагали, что пары, выходящие сквозь проржавевшую крышу, приобретут более неприятные запахи браги, медянки и веществ позабористее. Мы не учли, Высокий Судья Гордусмайор, что нагревательный агрегат, чьей космической функцией было делать климат винокурен более умеренным и пригодным для жизни, откажет в тот роковой полдень.
Теперь Деддало был в полном блеске. Судьи молчали, свесившись через шатающиеся края чаш весов. Они были захвачены рассказом, и впервые за месяцы Иннова плыл мимо тревоги.
Все подсудимые, включая его самого, могли выйти сухими из воды.
Почти бардовским тоном, пока пристав зачитывал середину длинного родового имени Инновы, Деддало изложил трагический финал истории голосом, который следовало бы приберечь для хроник и легенд. Как девушкам, должно быть, стало холодно в сводчатом помещении, обогреваемом лишь малыми огнями реторт у основания силосов. Как они, вероятно, укутались в тяжёлые куртки, стёганые одеяла и льняные покрывала и как им, без сомнения, всё равно было холодно.
Так холодно, что одна из них — вероятно, Мерил, раз она была старше на несколько минут, — развела огонь на ветхом силосе. А потом пары и газы…
— Это было как праздник! — воскликнул Деддало. На миг любовь к взрывчатке унесла его, и он описал взрыв в сочных и огненных подробностях. Затем, вспомнив, где он и какое дело защищает, уронил последнюю пропитанную луком слезу.
Тем временем Талос подсыпал ещё один кошель монет в переполненную чашу Высокого Судьи Гордусмайора.
— Ужасно. Клянусь богами, это было ужасно! — заключил Деддало великолепно.
Иннова узнал в речи формулировки Скимнидуса, ловкие и подрывные приёмы самого блестящего пьяного адвоката Горы Небеспокойсь, но подача была целиком Деддало. Его голос и его драматизм могли превратить в высокий театр даже зачитанный алфавит, а в священный текст — инструкцию по эксплуатации.
Скосил взгляд на Гордусмайора, который выудил из растущей груды одну монету и кусал её, проверяя подлинность, Деддало пробормотал последние слова своей речи.
— Я лишь жалею, что наша малая роль, пусть и косвенная, неким совершенно случайным образом не способствовала безвременной кончине нашего доброго друга Фаистоса…
— Чью душу примет Великий Реоркс! — отчеканил Талос по команде.
— …и трагической, но равно случайной гибели от инфраструктуры моей единственной истинной любви, Мерил Бариум!
— Берил, — поправил Талос, и зал взорвался аплодисментами.
Когда он вспоминал тот день в тёмные времена, что наступили потом, Иннова всегда возвращался к одной тихой мысли.
Какой же Деддало надёжный друг.
И какой опасный враг.
* * *
Когда в Трибунале Философов огласили приговор, нашлось несколько неожиданностей.
Талос и Деддало отделались довольно легко. Единственный голос против подал судья Баллиста, который, как выяснилось, приходился дальним родственником старику Инклайну Бариуму, отцу сестёр. Но судья Гордусмайор отклонил этот призыв к суровому наказанию по двум причинам.
— Первая, — провозгласил Высокий Судья, и его короткие пальцы сверкали монетами, — неподобающее влияние. Пусть и дальние, но родственные связи судьи Баллисты с семьёй Бариум могли отклонить его от справедливого суждения.
— Вторая, возможно, важнее: его суждение почти не слышно.
С аплодисментами прочих судей и громким гудением пристава, зачитывавшего конец имени Инновы, в придачу к простому обстоятельству, что скамья Баллисты была поднята к потолку зала весом монет у ног Гордусмайора, всё, что он хотел сказать, действительно звучало совсем слабо, почти теряясь в каменных сводах зала.
Приговорённые легко — «прибрать за собой», работа, что займёт не больше двух месяцев, — Талос и Деддало поздравили друг друга рукопожатиями, хлопками по спине, объятиями.
Но старый Высокий Судья ещё не закончил.
— Остаётся, — объявил он, — приговор по делу Инновафертанимусмутатасдицереформас…
Он бы продолжал, перечисляя родовое имя Инновы до конца своей памяти, но крик с потолочных балок заставил его умолкнуть. Судья Баллиста, перегнувшийся слишком далеко через чашу весов, чтобы его лучше слышали, рухнул на пол зала и потерял сознание, отчего скамья Гордусмайора с грохотом рухнула вниз, прижав Харпоса и Юлиуса к потолку.
— Дело Инновы, — пробормотал Гордусмайор, собирая своё достоинство и монеты. — Особое обстоятельство. Поведение, совсем не подобающее гному. Ибо утверждается, что Иннова это предвидел.
Иннова резко вдохнул. Он боялся, что и это он тоже может предвидеть. Разве не было в законе чего-то о злом умысле? Несчастный случай первой степени?
Жуткий образ промелькнул в его мыслях: принудительный труд в глубинах шахт под Горой Небеспокойсь, и единственная компания — ватага овражных гномов, которые считают, что злой умысел — это то, что делают перед тем, как принять таблетку.
Он отчаянно искал слова, которые могли бы его спасти.
— Некоторые философы говорят, — продолжал Гордусмайор, распластавшись на чаше весов, как огромный самодовольный паук, — что процесс не важен. Что важен нечто называемое конечным результатом. Они ссылаются на историю в подтверждение и на вопросы добра и зла.
— Вы один из тех философов, Иннова?
— Я… я…
— Что ж, а я — нет! — прогремел Гордусмайор, подпрыгивая на весах от гнева. Харпос и Юлиус, зажатые у каменного потолка, жалобно пискнули.
— И я нет, — слабо отозвался Иннова. Никто ему не поверил.
— Причина и следствие, — провозгласил Высокий Судья, — это болезнь. Она разъедает разум, как винокуренный силос, эта тревога о конечных результатах и о том, что будет дальше. Единственное лекарство от неё, боюсь, — вышибить её из себя.
— Полагаю, весь этот прискорбный случай изгнал такие болезни из моей головы, господин, — отчаянно предложил Иннова. — Полагаю, взрывы и мои глубокие сожаления — достаточное… наказание?
Гордусмайор рассмеялся.
— О, так легко ты не отделаешься, мальчик! Ничто не является достаточным наказанием, пока я так не решу. Твой приговор — шесть месяцев умозрительного труда. Настройка гномомётов с Пятого по Семнадцатый Уровень. Причина — твоя катапульта. Следствие — куда она тебя забросит. И поскольку я полагаю, что ты всё ещё немного болен результатами, мы вполне можем использовать твою философскую болезнь нам на пользу, ради всех заблудших путников и самого общества.
— Но всё же вы — неплохой народ. Просто без дела. — Глаза Высокого Судьи сузились. — Так что пора вас занять. После окончания этих сроков я хочу, чтобы все трое встретились со мной в моих судейских покоях. Есть вопрос о месте в гильдии, который стоит предложить таким изобретательным парням, как вы.
Он снова перебрал монеты.
— Ради наших дочерей, — продолжал Гордусмайор, — ради нашей инфраструктуры и наших запасов гномьей браги руки наших сыновей не должны оставаться праздными.
Приговор Инновы был суров, но нельзя сказать, чтобы несправедлив. В конце концов, ему дали занятие.
Так он по крайней мере думал, подтягивая пружины на заржавевшем гномомёте где-то в укромных камерах Двенадцатого яруса. Газовая лампа на поясе лила жутковатый синий свет, в котором тени приземистой машины вытягивались, становясь почти чудовищными.
Вот уже месяц Иннова трудился под той частью города, которую называл домом. Протискиваясь сквозь узкие проходы, скользя по опасным склонам щебня и сланца, он починил около дюжины гномомётов — катапульт, служивших здесь, в городских глубинах, главным средством передвижения, ибо ни тачка, ни паровой трамвай не принесли сюда цивилизации и прогресса.
Большинство этих устройств стояли на положенных местах посреди огромного подземного комплекса: на краю вырубленного центрального ядра горы, а над ними — целые приемные сети, готовые ловить гномов, несущихся вверх. Другие объяснялись труднее: их притащили в центр камер, пристроили у лестничных колодцев или акведуков — по какой такой воле случая, замысла или глупости, ведали одни боги.
Какое-то время Иннова пытался разгадать систему в этих странно расставленных гномомётах, определить, где им положено стоять. Но сложность всей воздушной транспортной сети в конце концов сбила его с толку, и он решил чинить машины там, где они стоят, невзирая на неразумность мест.
Порой ему приходилось балансировать на канате вдоль старых деревянных акведуков, что поили опытные посевы на средних ярусах и подавали подземную воду к декоративным фонтанам верхнего города. Эту воду нужно было прокипятить, прежде чем хотя бы подумать о том, чтобы ее выпить, — до того она густела от сомнительных солей и минералов.
Но уже после первой недели ему приходилось пить именно ее. И живот у него от этого изрядно пошаливал.
Хорошо еще, что это происходило наедине с собой. Он бы не хотел, чтобы его запомнили по несварению желудка.
А еда отнюдь не помогала. Дорожный паек — сушеные фрукты и сушеная рыба.
Иннове влепили приговор, достойный овражного гнома, и работа была под стать — опасная, неблагодарная и, главное, неоплачиваемая.
Но его, по-видимому, больной ум, находивший удовольствие в причинах и следствиях, был работой вполне удовлетворен.
После тяжелого трудового дня было истинным наслаждением сидеть тихонько в плетеной корзине одной из этих древних машин, толкнуть рычаг у основания опоры — тот самый, что приводил всю махину в движение, — и умчаться сквозь темноту к другому месту назначения, к другому заброшенному или отслужившему устройству.
Мирный и при деле, Иннова приземлялся — обычно без увечий — в сотне ярдах от места запуска. Затем находил в сети следующий гномомёт и начинал заново: менял пружину или поршень, шестерню или корзину, или пересохший кожаный ремень, и древнейшая транспортная система Горы Небеспокойсь медленно возвращала себе полезность.
И все это без шума и болтовни.
В повседневности это было вполне приятно. И все же он радовался, что приговор ограничивался шестью месяцами.
В конце концов, это не было Жизненным Поиском философа.
* * *
Жизненный Поиск был одной из древнейших гномьих традиций, через которую молодое поколение Горы Небеспокойсь вступало в зрелость и получало цель на всю оставшуюся жизнь. Обычно на исходе отрочества каждый гном представал перед советом своей гильдии, чтобы получить задание, проект, исследование на всю жизнь. Гильдия Математиков, к примеру, могла поручить тебе геометрически доказать, что утка отличается от дракона или что два плюс два дает пять или шесть — в зависимости от того, насколько вычислитель обижен на простые числа. Инженеры могли предложить проекты попрактичнее: скажем, как выпарить солнечный свет из огурцов или добыть серебро из облачных подкладок. Антиквары искали утраченные свидетельства, археологические находки, которые доказали бы, что вся история была ошибочна, кроме того, что они и без того предполагали, а Библиотекари…
Ну, никто не знал и не интересовался, чем занимались Библиотекари, лишь бы это не требовало слишком много чтения.
Иннова, Талос и Деддало всегда поздравляли себя с тем, что их семьи по наследству принадлежали к Гильдии Философов. Это, разумеется, означало, что их Жизненный Поиск не будет связан с тяжелой работой. Но членство в этой гильдии было и досадным: самой запутанной из всех, даже по гномьим меркам.
В старые времена Жизненный Поиск философа был прост: юным кандидатам в члены гильдии назначали определение терминов, силлогизм или цепь рассуждений и просили представить выводы так, чтобы никто не мог их понять. В последние годы, однако, эта освященная веками практика пришла в упадок, ибо Совет Гильдии нашел способ ограничивать число новых членов и тем самым обеспечивать себе власть и влияние.
Они делали вид, будто понимают все.
Вот, скажем, вопрос на испытании — завершить следующее утверждение: гном, заблудившийся в Горе Небеспокойсь, подобен…
Проситель размышлял бы над ответом месяцами, а то и годами. Он мог бы вернуться к экзаменационной комиссии с таким ответом:
Гном, заблудившийся в Горе Небеспокойсь, подобен воде, стекающей под уклон.
Один из экзаменаторов сказал бы: «Я понимаю. Гном, заблудившийся в Горе Небеспокойсь, подобен воде, стекающей под уклон, ибо оба стремятся к своему уровню». Остальные зааплодировали бы и завалили просителя, у которого, возможно, все это время имелся другой ответ:
Гном, заблудившийся в Горе Небеспокойсь, подобен воде, стекающей под уклон, ибо оба находятся в ситуации притяжения.
Ответ просителя, ничуть не хуже ответа экзаменатора, тонул в аплодисментах и в освященном веками правиле этикета: ни при каких обстоятельствах нельзя перечить экзаменационной комиссии.
И проситель возвращался, отягощенный новым вопросом, пока комиссия после долгого периода издевательств и мучений не решала — принять беднягу в свои ряды или нет.
Если в конце концов его принимали, он мог утешиться одним простым обстоятельством.
Позже он сможет причинить то же самое другим.
Разумеется, так не могло продолжаться вечно. Будущие философы подали сотню исков в судах Горы Небеспокойсь, и бесчисленные монеты и обещания переходили из рук в руки. Но эти тяжбы отнюдь не обеспечивали будущего кандидатам в члены гильдии. Квалификацию проходило все меньше сыновей и дочерей, а те, кто проходил, должны были ждать все дольше.
Иннова, Талос и Деддало ждали еще дольше. В том возрасте, когда их отцы уже давно шагнули в свои Жизненные Поиски и курсы обучения, Иннова и его товарищи по-прежнему оставались без направления, крутя свои шестеренки в детских играх, из которых им следовало вырасти десятилетия назад.
Это была затянувшаяся юность и мягкая незрелость, но Иннова с друзьями были не единственными виноватыми. То же происходило с другими по всему городу.
Гора Небеспокойсь растила поколение, неспособное повзрослеть.
Так по крайней мере утверждали старшие гномы, сваливая все на хаос нынешнего века.
Сами того не ведая, старшие гномы были правы. Ибо за проливами, отделявшими их остров Санкрист от более крупных островов Эргота, а Эргот — от материка, над Кринном расползался Хаос. Ходили слухи о новых и могучих силах — силах древнее самих богов, в союзе со слугами, каких не видели со времен Эпохи Снов. Кто-то говорил, будто это как-то связано с Серым Самоцветом Гаргата, легендарным артефактом силы, который тысячу лет назад проплыл над самой Горой Небеспокойсь, направляясь к своей таинственной цели. Те, кто так говорил, жили в страхе, что все, что камень выпустил на волю в этом новом веке, вполне может обрушить свою месть на берега, где его видели в последний раз.
Большинство гномов в Горе Небеспокойсь, озабоченных ленью и невежеством своих сыновей и дочерей, думали об этом мало. Еще меньше они думали об опасности куда более реальной и близкой — о сборе армий в западных землях материка, армий рыцарей, преданных Темной Королеве Такхизис, многие из которых сражались в Войне Копья. Эти ветераны были дисциплинированнее, чем прежде, и честнее в служении темной богине.
Говорили, что гномам они не друзья.
И на побережье Ансалона легион таких воинов под началом молодого командира по имени Халион Каргос готовился поднять паруса. Они бросали задумчивые взгляды на западные острова, на Эргот и Санкрист за ними.
На саму Гору Небеспокойсь.
Но пока городские дозорные, восседавшие на ходулях в чаще потухшего вулкана Горы Небеспокойсь, не видели на востоке дыма битвы, не видели парусов в проливах между Эрготом и Санкристом.
Если ты этого не видишь, значит, этого нет. Типичная гномья философия. И город почитал себя в безопасности, вдали даже от слухов о войне.
А Иннова, в тысяче футов под Великим Чертогом, вдали от городских новостей и забот, думал о мировых делах и того меньше. Вместо этого его заворожил очередной гномомёт — тот, что, в отличие от некоторых других, казался вполне исправным.
Такое иногда случается, сказал он себе, опуская фонарь, чтобы рассмотреть колеса и корпус устройства. Глубокие царапины на каменном полу говорили о том, что гномомёт когда-то перетаскивали с места на место.
Были и царапины помельче, на нижней стороне рычага катапульты. В тусклом свете фонаря они походили на старые руны или знаки, странно знакомые и почти нечитаемые:
POYT VTTR WY
* * *
После беглого осмотра Иннова не придал им значения. И все же прощальный совет двоюродного брата Скимнидуса немного его тревожил, когда он повернулся к рабочему концу гномомёта.
Что же сказал Скимнидус?
"Прощай. Отслужи свои шесть месяцев тихо, чтобы тебя не забрали обратно по какой-нибудь формальности. Не верь ничему, что видишь… И всему, что читаешь."
Он позабыл этот добрый совет, разглядывая катапульту перед собой. Метательная корзина вывернута наизнанку. Натяжной шнур — новехонький, но по рассеянности перевернут, или так казалось, у основания гномомёта.
Простая задача. Эта машина не изношена и не сломана, просто неправильно собрана при установке.
Работа для овражного гнома, подумал Иннова. С ними не уживешься, а гному за такую платить не станешь.
Он быстро вставил шнуры в нужные пазы, отогнул рычаг гномомёта и защелкнул его на месте. Теперь машина была нацелена в огромное поле темноты под потолком камеры, где, несомненно, какой-нибудь проход, галерея или штрек выведет его к следующей машине в системе. Забравшись в корзину, он поправил железный шлем — защиту от низких камней и сталактитов. Поднял фонарь для последней, осторожной проверки, но свет истек в темноту наверху.
— Производственная травма, — пробормотал Иннова. — «Не верь ничему, что видишь».
Он поставил фонарь в корзину рядом с собой и дернул спуск. В тот миг, когда он услышал, как рычаг катапульты вырвался из гнезда, в тот миг, прежде чем он взмыл в пространство, он бросил последний взгляд на таинственные руны.
Которые с этого угла казались куда знакомее.
* * *
— Пойт уттр ви? — спросил себя Иннова, когда рычаг гномомёта швырнул его в темноту.
И перевод настиг его, пока спертый воздух несся мимо, пока Иннова проносился мимо всполошенных летучих мышей. Он настиг его как раз перед тем, как он врезался в сплошную стену вулканической породы.
— «Указывай в другую сторону»! — крикнул он, прежде чем удар лишил его чувств.
* * *
Над ним пульсировали звезды.
Иннова лежал на спине, вглядываясь в незнакомое небо в поисках знакомых созвездий, пытаясь определить, где он, по скудным познаниям в астрономии.
Даже луны не видно…
— И звезды, по которой можно править, тоже, — прошептал себе Иннова. — По крайней мере ни одной знакомой. Надо было слушать в школе.
Прошел целый час, прежде чем он понял, что звезды не на небе, а у него в голове, — верный признак сотрясения. Несомненно, он ударился о стену в полете, соскользнул по скале и провалился в расщелину, приземлившись невесть на сколько футов ниже. Мех с вином, который он нес, забрызгал содержимым всё вокруг, заляпав ему штаны тем, что он сперва принял за кровь. К счастью, он упал на зад, и раздавленные абрикосы в заднем кармане смягчили падение.
— Воля богов, — с благодарностью сказал он себе, а потом рассмеялся над собственной глупостью.
Разве не двоюродный брат Скимнидус говорил, что воля богов — это на два дюйма выше моего носа?
Медленно возвращавшиеся чувства подсказывали ему, что обратной дороги он не найдет. И постепенно звезды померкли, обратившись в камень ветвящихся коридоров, тускло освещенных миганием его догорающего фонаря.
Измученный и все еще слегка оглушенный, Иннова сел на выступ граненых камней, туннели расходились во все стороны, точно спицы непостижимого колеса. Абрикосы чавкнули под ним, размазавшись по заднице.
— Это конец, — пробормотал Иннова. — Клянусь Реорксом, хуже уже некуда!
Тут его фонарь зашипел и погас.
С мгновение Иннова сидел в темноте, горько смеясь, пока последний мираж звезд не погас у его ног и его не окутало черное море.
Без проводника и без оружия он ощутил на себе всю тяжесть Горы Небеспокойсь. Как ни странно, на него словно обрушились и слова продажного старого Верховного Судьи Гордусмайора:
"Некоторые философы говорят, что важен не процесс, а конечный результат."
— Старый хрыч с ними не соглашался, — прошептал Иннова в ослепляющую темноту. — И теперь я вижу, что он имел в виду, хотя, вероятно, не так, как он сам это понимал.
Ибо если важен был только конец, то все возможные концы, что ждали его здесь, в этих запутанных пещерах, заставили бы всю его прежнюю жизнь показаться…
Показаться чем?
Ну, скверной историей. Прелюдией к падению в кроличью нору. К поеданию раздавленных абрикосов, потом штанов, потом, быть может, собственных пальцев, пока он не ослабеет и не умрет от голода. К тому, чтобы занять место внизу какой-нибудь мутировавшей пищевой цепочки, став добычей любых тварей, каких боги и токсичные отходы породили в этих глубоких, не нанесенных на карту закоулках.
Куда лучше верить продажному старому Судье. Истина заключалась в процессе.
Иннова снова рассмеялся.
— Я и сам становлюсь философом! — провозгласил он камням и окружающему ничто, чудовищам, обитавшим в глубинах пещер и в глубинах его воображения.
Ни одно из них, похоже, не обратило на это внимания.
* * *
Иннова решил, что ни истина, ни процесс не были такими уж забавными. Выбрав наугад один коридор, он двинулся по нему в кромешной тьме: левая рука скользила по стене туннеля, правая сжимала паровой гаечный ключ, который в тесноте мог сойти за неплохое оружие.
Инструмент служил двойную службу, издавая обнадеживающее шипение, которое разгоняло его страшное одиночество.
Однажды рука коснулась влажного камня. В надежде на воду он поднес пальцы ко рту, но жидкость, чем бы она ни была, оказалась мерзкой на вкус — вязкой и отдающей металлом.
Чем дальше шел Иннова, тем безнадежнее казалось его положение. Он пытался петь, чтобы не быть один. Поначалу эхо пугало его, но потом он стал наслаждаться им как собеседником, распевая каноны и гармонии с собственным возвращающимся голосом. Временами эхо звучало искаженно и отчужденно, будто кто-то другой, глубоко в пещерах, подхватывал песню.
— Но это не другой голос, — сказал себе Иннова. — Я здесь совсем один. Или по крайней мере надеюсь на это.
Ибо мысль о том, какие люди или твари водятся в этих глубинах и в этой темноте, была той, которую он не желал рассматривать.
Так Иннова шел дальше — пел, ощупывал стены, спотыкался, направляясь неведомо куда. Наконец впереди, у устья очередного разветвляющегося туннеля, забрезжил слабый янтарный свет.
— Я отказываюсь галлюцинировать, — сказал он себе, но инстинкты взяли верх, и, прежде чем он успел убедить себя пройти мимо, Иннова уже шагнул к этому свету.
Что такое галлюцинация в конце концов, как не новый способ взглянуть на вещи?
* * *
Отступление привело Иннову в маленькую камеру, тускло освещенную фонарем, плывущим посреди сверкающей янтарной лужи. Свет был золотистым и, что удивительно, ровным для такого разреженного влажного воздуха. На дальнем краю лужи арка открывалась в новую черноту.
Иннова постоял на пороге, глубоко вздохнул и вошел.
Чем бы ни была жидкость у его ног, она либо вытекла из горящей лампы, либо лампу поставили в нее, чтобы черпать топливо и пламя. Невозможно было понять: лампа и масло словно срослись в цепь вечного света. Не в первый раз Иннова тосковал по старому другу Талосу, чьи познания в химии объяснили бы это дело, даже если бы объяснение оказалось менее разумным, чем правда.
Иннова не хотел думать, что это магия. У него был природный гномий инстинкт к науке и механизмам. Магия означала бы, что что-то неладно, непостижимо и неподвластно ему. А этого и без того хватало здесь, в лабиринте тьмы.
Опустившись на колени у края лужи, он помешал пальцем янтарную поверхность и поднес палец к губам.
Вязко, горько и непригодно для питья. Как пот на стенах коридора позади.
Он никогда не забудет этот вкус. И эти туннели были полны того же самого.
С любопытством, превышавшим благоразумие, Иннова погрузил руку в лужу. Мелко. Едва хватало, чтобы покрыть запястье. Приободрившись, он побрел к фонарю, чтобы рассмотреть его поближе, но обнаружил, что скользит, будто на коньках, — ноги рассекали янтарную жидкость, как носы корабликов.
Веселье сменилось тревогой: Иннова проскользнул мимо фонаря, вылетел с другой стороны лужи и продолжал скользить, набирая скорость, к дальнему выходу из камеры.
Свет померк позади. Он отскочил от стены коридора и заскользил дальше; коридор шел под уклон, и скорость росла. Отчаянно Иннова потянулся к стене, но рука, все еще мокрая от неестественного масла, соскользнула с камней, схватила пустоту. Он несся в самое сердце горы — без тормозов, без трения для тормозов и без защитных прокладок.
Это конец, подумал он. Это хуже, чем я мог себе вообразить.
Застоялый воздух коридора хлестал его теперь, и оглушительный грохот ударил по ушам, когда он вдруг превысил скорость звука. Трение рвало на нем одежду — сам воздух его раздевал.
Он оставил рев позади. Он рухнул в тишину, ничуть не замедлившись.
Отчаянно, с курткой, хлопавшей за спиной, как знамя на сильном ветру, Иннова перешел от мысли к панике слепым, лопочущим инстинктом. Он попытался откинуться назад, против собственного ускорения.
Свет позади сказал ему, что его одежда горит.
С громким воплем, исчезнувшим в тот же миг, как сорвался с губ, Иннова опрокинулся на спину и заскользил, задрав сапоги, в вихре искр, дыма и пепла. Его не смазанная маслом задница цеплялась за камни и волочилась, тормозя стремительное скольжение тела.
Замедляясь, Иннова увидел впереди зеленый свет — свечение в конце туннеля.
Все еще приближаясь со смертельной скоростью.
Мысли вернулись, и на миг ему показалось, что он видит, как предки манят его, пятьдесят поколений гномов скандируют: «Иди к свету, Иннова. Иди к свету».
— Я не буду галлюцинировать, — прошептал он снова, но чистая инерция несла его к этому свету, оставляя за собой искры. Он вскользнул в огромный пустой зал, промчался мимо ряда факелов, мелькнувших зеленым пятном. Затем врезался, все еще на одуряющей скорости, в дальнюю стену.
Где и лежал, в лохмотьях и пепле, долго-долго.
За много миль над Инновой, вновь и вновь оглушаемого ударами, за много миль от узких проливов, что отделяли Санкрист от Эргота, на успокоившемся корабле собрался совет.
Шесть кораблей стояли на якоре у южных берегов Энстара и Ностара, тёмные паруса убраны в преддверии новой надвигающейся бури; они ждали попутного ветра и воли своего командира. «Баклан» и «Сорокопут». «Пустельга», «Кондор» и «Буревестник».
На флагмане «Сапсан», ощетинившемся стражей и охранительными заклятиями, Рыцари Такхизис обдумывали следующую цель для своих вторгающихся армий.
Необычное собрание сошлось на этих кораблях — армия, почти целиком составленная из Рыцарей Лилии, с редкими вкраплениями Рыцарей Шипа и одиноким Рыцарем Черепа, добавленным лишь для того, чтобы были представлены все ордена.
Командир выбрал свои войска в согласии с божественным Видением. И ни один голос не поднялся против командира Халиона Каргоса.
Ни один голос — до этого часа.
— Я знаю, что лорд Ариакан поставил вас во главе этого предприятия, командир Каргос, — уступил младший командир Стормонт, ударяя кулаком по столу для пущей убедительности и заставляя звенеть кубки, чаши и подсвечники, — но, клянусь богами, существует же такая вещь, как чрезмерное растягивание сил, когда обозы и резервы остаются уязвимы перед любым отчаянным сопротивлением, какое способен измыслить покорённый народ.
Стальные глаза молодого человека не выдавали никаких чувств. Пока остальные рыцари подавались вперёд, чтобы услышать его ответ, юный Халион Каргос казался почти сверхъестественно невозмутимым: он медленно вращал вино в кубке, вглядываясь в красный водоворот, будто читал по напитку предзнаменования.
— Такое уже бывало, — предостерег Стормонт. — Помню, ещё в Войне Копья, когда…
— Хрестоматийные стратегии, — перебил Каргос. — С хрестоматийными примерами из войны, которую вы, если мне не изменяет память, помогли проиграть.
Лицо Стормонта побагровело. Лишь сдерживающая рука младшего командира Ханны помешала старому рыцарю подняться и бросить вызов этому дерзкому выскочке. Ибо меч Халиона Каргоса был так же остёр, как его язык, и в рядах Рыцарей Грозной Королевы находилось немного тех, кто решился бы бросить ему вызов.
— Но это же история, господин! — жалобно возразила младший командир Ханна, смахивая прядь седых волос со лба. — И говорят, что «те, кто не внимает урокам истории…»
— «…обречены на тысячу лекций». — Смех Каргоса был сухим и умным. — Пусть мои младшие командиры обмениваются военными байками. А я обращу мысли к будущему.
— Не пренебрегайте настоящим, командир Каргос, — посоветовал младший командир Флитвуд, самый хитрый из подчинённых Каргоса. — Пока вы устремляете взгляд в будущее, среди громил неспокойно, а среди воинов — тревога.
Халион Каргос вздохнул. Вечно эти громилы — варварские ударные войска Тёмных Рыцарей. Наполовину дикари, они были храбры в бою, но в часы ожидания становились сущей обузой.
— Это последствие, с которым мы учимся справляться, — стоял на своём Каргос. — Мы месяцами на кораблях, а хаос — мать океанов.
— Боюсь, ваша теология ошибочна, командир, — вкрадчиво заметил жрец Оливер, одинокий Рыцарь Черепа. — Зебоим — мать океанов. Лорд Ариакан нахмурился бы при виде такого… упущения.
— Обороты речи — не теология, Оливер, — ответил Каргос. — Я говорил метафорически, не предлагая догмата. Ваше замешательство в этом вопросе может стать опаснее, чем просто духовным.
Младший командир Флитвуд тревожно покосился на товарищей-офицеров. Халион Каргос был мистиком немалой известности, прославившимся откровениями, принесёнными от самой Богини. Хотя Видение было доступно каждому рыцарю, тёмное причастие Халиона Каргоса отличалось силой, глубиной и частотой.
Одни говорили, будто это сделало его полусумасшедшим, другие — будто сделало пророком. Все сходились на том, что каким-то непостижимым образом Богиня помазала его и что Халион Каргос, едва восемнадцати лет, уже был одним из самых опасных Рыцарей в её легионах.
Жрец и младшие командиры умолкли. Мудрость в конце концов была плодом их возраста и выучки.
И мудро было не перечить Командиру.
* * *
Восхождение Халиона Каргоса было необычным лишь своей стремительностью.
Тёмного происхождения, откуда-то с западных островов — края, который по большей части избежал худших опустошений Войны Копья, — он считался сыном мелкой дворянки, безземельной и бедной, а отец его был неизвестен.
Другие истории были менее лестными: будто он сын каменотёса или младший ребёнок в трудолюбивой крестьянской семье, которую он забросил, а потом и позабыл в своём головокружительном восхождении к власти. В старые времена драконьих армий нашлись бы и другие слухи, ибо старшие рыцари едва ли могли вообразить подобный взлёт без друзей на самых высоких местах, без шантажа или подкупа.
Каковы бы ни были дарования Халиона Каргоса — а их было немало, — он нёс в себе чрезмерную загадочность. Тем, кто был выше него, и тем, кто был ниже, становилось неуютно в его присутствии, и лишь самые несведущие просители и челобитчики доверяли ему всецело.
Он получил Призыв в тринадцать лет, при обстоятельствах неизвестных. Никто не знал его заступника — рыцаря, который провёл его через обучение и испытания, — и многим казалось, что кто-нибудь должен был выйти вперёд, чтобы заявить права на лучшего ученика, объявить: это моё, это чудо я выпестовал. Но лорды и великие командиры хранили молчание, и это молчание породило ещё более дикие домыслы.
Будто заступником Каргоса был сам лорд Ариакан. Будто великий человек готовил юношу к высокому положению в Ордене, а может, и к тому, чтобы тот со временем стал его преемником.
Но влияние и покровительство, сколь бы могущественны они ни были, останавливаются перед Испытанием Такхизис, где, как сказано, сама Богиня решает ценность каждого Послушника. О Халионе Каргосе говорили, что какое бы испытание он ни претерпел перед лицом Тёмной Королевы, он прошёл его без видимых мучений.
Старшие рыцари мерили мерой собственный опыт, вспоминали измождённое возвращение из пустошей, туннелей или из того края, где человек лишается рассудка, — из собственных кошмаров. Никто из них не избежал шрамов, не остался невредим.
А этот, этот Халион Каргос, прошёл испытание в пятнадцать лет, выйдя из него таким же безмятежным и по-мальчишески юным, каким был, когда его избрали в Орден. Что-то в нём, да, стало серьёзнее; он оставил игры и большую часть внешних признаков ребячества. Он держался особняком больше других.
И, в отличие от любого другого рыцаря, каких они знали, он продолжал общаться в тёмных нитях Видения, которое Грозная Королева дарует своим слугам.
Он был командиром полка в Ордене Лилии к зелёным годам семнадцати. Теперь мужчины старше и опытнее его самого должны были шагать по его приказу и умирать по его команде.
* * *
Перед этим-то юношей они и разложили западные карты, когда тяжёлый дождь начал хлестать по палубе «Сапсана», когда младшие рыцари искали укрытия в тесных, влажных казармах, а дозорные в вороньем гнезде плотнее запахивали плащи от крепчающего ветра.
— Значит, поплывём на запад, — тихо постановил Командир, устремив взгляд лишь на слабый огонёк одинокого фонаря. — Это в моих костях и инстинктах. Но точное место назначения пока туманно. Я вопрошу Её. Она открывает всё. Если всё пойдёт хорошо, к утру у нас будет ответ. Ступайте в свои каюты. Ступайте на свои корабли.
Перед этими тихими словами и их уверенностью отступили без вопросов даже ветераны. Что бы ни окружало командира Каргоса тайнами, путь его к Видению был короток и прям.
Тому, чему учила его Такхизис, не было названия. С помощью Видения он тотчас узнавал слабое место в строю вражеских войск, изъяны в самых грозных укреплениях. За минувший месяц ему сдались две крепости, каждая за один-единственный день, а потери в его войсках были так малы, что их можно было счесть ничтожными.
Правда, среди Серых Рыцарей нашлись немногие, кто таил богохульную мысль, будто Такхизис обрела в этом юноше достойного соперника, будто их тёмное причастие было почти встречей равных.
Большинство рыцарей презрительно отмахнулись бы от такой мысли. Но в Командире чувствовалась уверенность, проницательность и прозорливость, каких не могли дать его годы, — не столько мудрость, сколько некий пророческий инстинкт.
И потому, когда им приказали разойтись по каютам, двое из трёх младших командиров, которые могли бы усомниться в тактике ума помельче, покорно склонились перед юношей и удалились вместе с Рыцарями Шипа, созванными на этот совет, который на деле не был советом.
Костяной Послушник Оливер, единственный в своём скепсисе, обернулся у двери каюты и оглянулся в тускло освещённую комнату.
В дымке над фонарём ему почудилось лицо женщины, сосредоточенное и дико прекрасное.
Словно прелестный яд, подумал Оливер. Словно дыхание Мёртвой Лилии.
Она говорила с ним однажды, как со всеми рыцарями. Во время долгой муки Испытания. Порой — в такие вот мгновения, как это, — Оливеру казалось, что он её мельком видит, но чувства его путались от памяти и желания.
И, сознавая, что стоит на пороге чего-то сокровенного, смущённый, будто неуклюжий пришелец, он закрыл за собой дверь и вышел в ночь и дождь.
* * *
Каргос научился любить присутствие Богини. Он пришёл к ней охотно и жадно, ещё до Призыва. До прихода его Заступника…
…он ждал Такхизис в мрачных заброшенных местах, вдали от глаз озадаченных опекунов. На чёрных берегах он находил её сидящей на камнях, что предрекали гибель моряков. В грозовых облаках ему являлось её лицо.
Однажды — в подземелье, и однажды — на вершине разрушенной башни.
Чаще всего она приходила к нему в трансе или во сне. Иногда ему казалось, что он может вспомнить первый раз — успокаивающий, дурманящий голос из затенённого угла детской, которую он не мог толком припомнить.
Она всегда была с ним, полагал он.
Так что его Призыв в Орден не был неожиданностью, а был частью чего-то столь обыденного и привычного, что походило на еду или сон. Пожалуй, на наркотик, ибо он жаждал этого сверх всякой тоски, черпал питание из её лица и голоса.
Как наркотик, но без истощения, говорил он себе, когда вот теперь, вновь, встретил её — в тёмном огне в сердце фонарного свечения, во тьме, что росла вместе со светом, пока стены швыряемой бурей каюты не стали сумеречно-серыми и он не вдохнул аромат и свободу, каких не находил в бодрствующей жизни.
Клянусь всеми собравшимися богами и хаосом, что породил их всех, он любил Её, и её уязвлённые ночью соблазны открывали его ждущие вены.
«Как дела у любви моей, у милого моего, у ненаглядного?» — спросил серый свет в сердце огня.
Каргос сидел молча, зная по долгому причастию, что отвечать не положено, что нечто в глубинах этого серого света не заботит, как ему живётся. Как ни странно, именно это безразличие он любил больше всего.
Он подождёт. Она скажет ему, каково ему. Скоро он узнает, что ответить.
Тогда он узнает, что спросить.
«Стормонт — глупец, — заметила Королева. — Но ты это знаешь».
Он погрузился в глубокую неподвижность, и стены каюты исчезли. Холодный дождь омыл его, погасил свет фонаря.
Он был внутри Богини. Он был дома.
«"Растягивание войск и обозов"? — спросила она насмешливо. — "Стратегический промах"?»
«Ты хорошо ему ответил, мой ненаглядный. И тому ночному грибу Оливеру, с его болтовнёй о теологии, ты ответил им обоим хорошо, хотя, пожалуй, слишком мягко — такова твоя милая природа».
«Пусть стоят в бурю. Пусть молятся Нашей черепаховой Сестре о безопасном плавании и полных парусах. Эту любезность я позволяю».
Он почувствовал, как кровь прилила к затылку. Волоски на шее встали дыбом и налились жаром. Халион Каргос судорожно вздохнул, зрение расплылось.
Теперь Она стояла перед ним, её тёмные полупрозрачные одежды распахнуты и манят.
«У меня есть замысел насчёт Стормонта, — успокоила она. — Он недолго будет тебя допекать. Не обращай на него больше внимания. Сейчас не время для отвлечений».
«Ибо мы держим путь, ты и я, туда, где моя тьма уже терпела поражение».
«И больше не потерпит».
«Ибо я нашла своего единственного истинного Послушника».
Невидимые губы коснулись его собственных, очертили сухой круг на горле. Командир затрепетал в экстазе, закрыл глаза…
Перед ним простёрлось море, чёрное и спокойное, гладкое, как отполированный камень. Пошатнувшись, он прикусил губу, ощутил вкус крови.
И вот на краю его пророческого взора возник остров. Гористый остров, увенчанный дымящимся вулканом, небо над ним прочерчено молниями и приглушёнными огнями заката.
— Санкрист, — пробормотал Каргос.
Он узнал это место тотчас. Вспомнил его — из дыма и света.
И, словно эхо, словно вода, струящаяся по его груди, собирающаяся на коленях и бёдрах, голос — раздробленный, теперь лишь отдалённо женский — повторил его мысли и слова.
«Санкрист. Значит, Санкрист».
Содрогнувшись, Халион Каргос открыл глаза — каюта, стол и фонарь.
Дождь колотил снаружи по исхлёстанной бурей палубе. Его рука лежала на карте, по-прежнему развёрнутой перед ним. Вода капала с его пальцев на размытые силуэты западных островов. Тёмные чернила расползлись по очертаниям Горы Небеспокойсь.
Иннове снились бури.
Он качался в темноте, взад и вперёд, в каком-то зыбком равновесии. Где-то на краю слуха грохотал звук — возможно, море, хотя во сне не разберёшь, — и этот грохот нарушал ровное течение его сна.
Вот звук стал громче. Он очнулся в тускло освещённой комнате, подвешенный на верёвках под старым акведуком. Далеко наверху, вне пределов досягаемости, из дыры в потолке свисала верёвочная лестница. Руки и ноги тоже были задраны вверх и связаны. Вода, просачивавшаяся сквозь гнилое дерево жёлоба, капала на него, словно какой-то древний драконий способ пытки.
Это было как попасть в паутину. А паутина означала…
— Пауки! — прошептал Иннова. Он зажмурился, молясь, чтобы и это оказалось частью сна.
Потому что пауки были его худшим кошмаром.
С самого раннего детства его воображение кишело этими мерзкими тварями. Пауки выползали из кладки его снов, швыряли тонкие, но прочные нити из угла в угол, чтобы опутать его, притянуть к своим щёлкающим ядовитым жвалам…
Гром и буря грохотали внизу. Он открыл глаза и посмотрел вниз…
В кузов паровой тележки — добрых двадцать футов падения до каменного пола пещеры, — ржавые клапаны открыты на полную, хотя машина стояла на месте.
В тележке возилась странная, неуклюжая фигура, окутанная искрами и клубами пара: приземистая, с тонкими, как веретено, конечностями, вся какая-то дёрганая и энергичная.
Иннова моргнул. Это был не паук.
— Где… — попытался спросить он. — Кто…
— В самых нижних ярусах! — заорало существо внизу. — И Лукреций Клименол!
— Прошу прощения?
Пар, казалось, рассеялся, закручиваясь по восходящему потоку и уходя в вентиляционное отверстие в потолке, и фигура выступила из облака, оказавшись гномом — самым старым и самым растрёпанным гномом, каких Иннова когда-либо видел.
— Я знал, что этот воздуховод пригодится! — завопил старик торжествующе и куда громче, чем нужно. — Чуть шею себе не свернул, пока его устанавливал, но ради такого пара стоит рискнуть, верно?
На старике было десятка два слоёв рваной одежды, и он переливался всеми цветами. Слои проглядывали сквозь дыры в других слоях, слабо светились там, где ткань истончилась. Заплаты на заплатах мерцали в зелёном свете фосфорных фонарей, а искры от тележки тлели на изодранном пурпурном плаще. Гном отошёл от огня, отряхнулся, и обрывки горящей ткани, обратившись в пепел, поплыли с паром сквозь влажный воздух комнаты.
— Итак, что касается ваших «где» и «кто», — объявил он, — то, дабы ответить на ваши вопросы, мы сперва должны определить термины. Обсуждение не может продолжаться, пока не определены термины, если только вы не политик. Вы спрашивали, полагаю, — или, скажем так, собирались спросить, — где вы находитесь и кто я такой. Вопросы это весомые, абстрактное топливо философии, но подозреваю, что ответы, которые вы ищете, скорее арифметические, нежели геометрические. Так что, покуда мои труды над этой проклятой машиной не завершены…
Он наклонился, поднял молоток и с грохотом обрушил его на один из клапанов тележки, ни на миг не прерывая лекцию — ни ради вдоха, ни ради упора.
— …я скажу вам попросту, что вы находитесь на Четвёртом ярусе Горы Небеспокойсь, а я — Лукреций Клименол.
Лукреций Клименол? Иннова заворочался в путах.
Лукреций Клименол. Это имя ему ещё вспомнится. А пока…
— Что я здесь делаю? — прохрипел он.
Лукреций Клименол вытянул шею, прищурился на Иннову. — Извиваетесь и тем самым ещё сильнее запутываетесь. Это скользящие узлы, и ваш вес на неверной стороне скольжения.
— Я не то имел в виду! Я требую, чтобы вы…
Но старый гном уже вернулся к своим делам. Сперва он взобрался по верёвочной лестнице под самый потолок, где возился с каким-то вентиляционным воздуховодом.
Иннову передёрнуло. Всё это карабканье и снование напоминало ему пауков — на сей раз пёстрого паука с длинной бородой, разящего десятилетием без купания и ругающегося, когда гаечный ключ с грохотом падает на каменный пол.
Благополучно вернувшись на землю и пыхтя от натуги, Лукреций упёр в бок тележки огромный сапог и с силой вырвал одну из труб. Комната заволоклась и заискрилась горячим паром. Старый гном выругался и отскочил от тележки, вспыхнувшей синим электрическим пламенем. Затем, когда пар хлынул на оголённый провод, вся конструкция зачихала, задрожала и затихла.
— Хвала великому Реорксу, — воскликнул Лукреций, — за Второй закон умозрительной динамики!
— Хвала великому Реорксу! — машинально отозвался Иннова. — Нельзя ли меня отсюда снять?
— Не в ваших интересах! — гаркнул Лукреций. — Это временное вытяжение, парень. При вашем сломанном копчике недуг требует подвешивания или постельного режима на подушке в форме пончика, а такое лечебное приспособление в лавовых полях не сыщешь.
— На чём? Копчике?
— На хвостовой кости, болван! На седалище вашей мудрости, точке соприкосновения с лавкой или табуретом! На самой основе! На том, что мы видим от вас последним! Нужно ли выражаться яснее и сказать попросту, что задница у вас сломана?
* * *
— Месяц? Месяц, прежде чем я отсюда слезу?
Иннова не верил своим ушам. Вот уже час старый Лукреций трещал без умолку, игнорируя вопросы своего опутанного пациента, возился с тележкой, приколачивал к ней новые клапаны и насадки, пока она не стала походить на духовой орган на колёсах.
Лукреций разглагольствовал о законах умозрительной динамики на языке одновременно метафизическом и древнем. Похоже, то был какой-то до-Катаклизменный диалект — так, полагал Иннова, говорили его пра- и прапрадеды, прежде чем этот старый хрыч осел здесь, у подножия горы. Лукреций читал эти законы почти как молитву, дивясь тому, что его пленённая аудитория не знает ни одного из них.
— Первый закон, первое следствие: «Материя и энергия неразрушимы». Второе следствие: «но если у вас нет энергии, это уже неважно».
— Второй закон, первое следствие: «Все машины в конце концов изнашиваются». Второе следствие: «если только не изнашиваются».
Лукреций помолчал, настороженно посмотрел на своего пленника.
— Вы уверены, что наверху вас этим законам не учили? Чему вас там учат? Психологии? Подражанию животным?
Иннова тупо покачал головой.
— А ещё есть Третий закон, — продолжал Лукреций. — Первое следствие: «Меньше — значит больше». Второе следствие: «кроме тех случаев, когда речь о выпивке, сне и о том, как далеко ты падаешь».
Иннова пытался перебить его, вернуть разговор к своей подвешенности, но старый гном снова ушёл в сторону, перескакивая с предмета на предмет — от вещей едва вообразимых до вещей, которые лучше вовсе не воображать.
О том, как на головокружительной высоте, в двадцати футах над полом, всё, что он говорит, должно сознательно отбрасываться, ибо слова набирают вес по мере падения. О том, как число шесть повторяется во всех природных формах — от числа листьев на двух трилистниках до числа времён года в полутора годах, от точного числа пальцев на левой ноге двоюродного деда Продиджиуса Клименола до ровно трёх четвертей ног паука.
При упоминании пауков Иннова тревожно огляделся, но старый Лукреций уже перескочил на другой предмет.
О том, как, если перевести Песнь Хумы на гномий и учесть каждый шестой знак в каждой шестой строке, можно получить анаграмму овражно-гномьей фразы «Хума — это сыр».
Все эти теории всплывали к подвешенному Иннове вместе с потоком раздражающих рифмованных пословиц, которые старый дурак, по-видимому, сочинил сам. Ничего из этого не имело для Инновы смысла, но ведь путы на его руках изрядно ослабли, и он болтался вверх ногами. Кровь приливала к голове, порождая всевозможную философскую путаницу.
Лукреций Клименол. Наконец-то он вспомнил.
Клименолы были самым исчезнувшим из исчезнувших семейств духовенства.
* * *
Долгая история Горы Небеспокойсь следовала собственной версии Второго закона умозрительной динамики. Гильдии изнашивались так же часто, как машины, и семейства, посвятившие жизнь одному делу, были вынуждены искать себе другое занятие. Гильдия Духовенства была тому ярким примером: она утратила свою энергию и больше не имела значения в замысловатом гномьем обществе.
Во время Катаклизма, когда жреческое волшебство исчезло с лица Кринна, исчезли и жреческие семейства Горы Небеспокойсь. Пять из них — от склонных к богословию Лапутанов до Сардониканов, чьей специальностью было врачевание, — растворились обычными гномьими путями: породнились с другими семействами и вступили в другие гильдии. Нынче вы можете встретить созерцательных Лагадо среди Математиков, пророческих Малонадо среди Инженеров-механиков или Метеорологов. Все эти семейства были почти неотличимы от тех, чьё происхождение было более мирским, кроме разве что склонности засыпать над работой и видеть тревожные сны.
Обязанностью Клименолов было «заземлять» прочее духовенство — задавать Лапутанам простые вопросы и следить за заклинаниями Сардониканов. Малонадо они заземляли буквально, когда это досточтимое семейство становилось посреди грозы, дабы пророчествовать. Смысл этого заземления был прост: сделать тех, кто принадлежал к духовенству, понятными для тех, кто к нему не принадлежал.
Когда Катаклизм потряс основы Горы Небеспокойсь, некоторые говорили, что он вытряс созерцательность из Гильдии Духовенства. Клименолам не осталось дела. В течение года они собрали пожитки и ушли — кто на континент, кто на запад, в очередные безумные поиски Серого Самоцвета.
Некоторые, как теперь стало ясно, просто спустились вниз, в недра Горы Небеспокойсь.
Но вся эта история мало что значила для Инновы. Он был привязан к акведуку здесь и сейчас, качаясь взад и вперёд, как маятник, над сланцевым полом, чихающей тележкой и последним наследником великих гномьих жреческих родов.
Если бы он соображал ясно, пока болтался под акведуком, Иннова, пожалуй, висел бы там до сих пор. Но кровь, прилившая к голове, каким-то образом встретилась с поднимавшимся паром от ручной тележки, и его мозги не только перепутались, но и основательно подварились в этом процессе.
Именно так он объяснял это позже — себе, друзьям, всякому, кто готов был слушать. Что вовсе не значит, будто объяснение было верным.
Как бы там ни было, освободило его, должно быть, что-то сказанное Инновой. Он помнил, как бормотал про пар и взрывы, про силосную башню, сестёр Бариум и почтенного Гордусмайора.
А ещё что-то про крем и картошку, что совсем не вязалось с остальной его бессвязицей.
Тем временем Лукреций Клименол продолжал разглагольствовать. Как и паровые трубы на ручной тележке, которую он наконец починил. Вся камера отзывалась эхом на его вещания и свистки, на клубы пара, уносившиеся через вентиляцию куда-то наверху.
Посреди этой суматохи Иннова, должно быть, потерял сознание. Шум вокруг него отступил, и он забыл, что говорил, тщетно пытаясь вернуть слова и мысли.
Следующее, что он помнил, — он сидит в паровой ручной тележке, которая медленно катит под нестройную музыку клапанов и выхлопных труб. Лукреций стоял над ним, снова возясь среди рычагов и медных трубок.
Иннова с болью поднялся на ноги. Лукреций был прав: что-то у него сзади было сломано, и стоять было легче, чем сидеть.
Тележка с трудом ползла вверх по крутому уклону, частые неровные удары её поршней смешивались со свистом труб, рождая звук на полпути между хрипом и предсмертным клокотанием.
— Куда мы едем? — крикнул Иннова.
Но ответа не получил. Вместо этого старый гном провёл тележку сквозь влажные пласты камня, глубоко в самое сердце Горы Небеспокойсь.
По поднимавшемуся жару и слабому запаху мусорных свалок Иннова понял, что они достигли нижней точки известного города, за которой большинство надёжных гномьих карт обрывались в белое пространство с единственным нацарапанным предупреждением:
Здесь магма.
* * *
Именно в этих глубинах Горы Небеспокойсь и началось краткое обучение Инновы.
Старик Лукреций, по-видимому, убедил себя, что его собственный Жизненный Поиск состоит в постоянных усилиях не дать горе обрушиться. Веками дожди сочились сквозь трещины спящего вулкана, сквозь пористую пемзу в его нижних областях, и в этом подземном мире были места, где вода, пролившаяся с небес столетия назад, теперь собиралась и пузырилась на горячем камне, едва ли в десяти футах над раскалёнными отложениями магмы.
Это было всё равно что ходить по второму этажу дома, пока внизу бушует пожар.
Вооружившись сапогами на толстой подошве, два гнома проводили время, таская камень со средних ярусов, складывая его на неровный, парящий пол и создавая преграду между поднимающимися вихрями магмы и грозящими гибелью камерами выше. Разумеется, работа была неуютной: после дня трудов они разыскивали ближайший акведук и час отмокали в зловонной, но прохладной воде, меняя пар на вонь.
Хуже было то, что Иннова опасался: весь этот проклятый процесс бесполезен. В конце концов придёт время, когда магма прорвётся сквозь истончившийся камень, и всё, что сложено над ним — камень, металл или даже та странная волокнистая ткань, которую Лукреций настаивал расстилать в особо повреждённых камерах, — послужит лишь топливом для поднимающегося пламени.
Иннова старался об этом много не думать. Он направлял себя словами старого Гордусмайора: причина и следствие — болезнь, и важен лишь процесс. Постепенно он забыл об условиях своего приговора, и тревоги о непочиненных гномомётах отступили на задний план его мыслей.
Тем временем примерно за месяц он кое-чему научился у Лукреция Клименола.
Иннове было трудно сказать, сколько именно времени он следовал за старым гномом вверх и вниз по заброшенным шахтам и вдоль краёв переполненных акведуков, вытаскивая щебень со средних ярусов и перевозя его ниже, глубже. Лукреций, страдавший старческой бессонницей, жил по неправильному распорядку, и они были настолько оторваны от смены дня и ночи, что единственными часами оставался их собственный глазомер.
Сначала Иннова думал, что быть в паре с последним из жреческого семейства — преимущество. Уж конечно, в самых тёмных углах пещер Лукреций извлечёт заклинание вечного света или почерпнёт из какого-нибудь таинственного духовного источника, чтобы они оба, прокладывая туннели вслепую, как кроты, могли видеть, куда идут.
Этого не случилось. У Лукреция, по-видимому, было не больше колдовства, чем у кошки или утки, чем у слепых тварей, что разбегались по трещинам и щелям, когда Иннова поднимал фонарь в неисследованной комнате. В конце концов Иннова спросил об этом недостатке магии и получил печальную правду.
— Даже мой дед заклинаний не помнил, — признался Лукреций с задумчивым смешком. — Здесь бы они ох как пригодились, верно?
Так, в десятке тусклых камер, без всякой помощи, кроме силы собственных спин и субъективной науки Лукреция, они вдвоём складывали камень на камень.
Их труд редко прерывался. Однако они иногда останавливались, когда Лукреций обнаруживал в темноте блестящие вещицы. Он называл их все «драгоценностями», и некоторые действительно ими были. Однажды старый гном вытащил сапфир — уже огранённый и скошенный, одному богам известно кем, — из расщелины в стене, где какой-то давний путник припрятал его, несомненно намереваясь вернуться позже. Некоторые «драгоценности» были необработанными самоцветами, размером от ногтя до кулака здоровенного человека.
Большинство же было просто битым стеклом, рассыпанным вокруг позеленевшего бронзового основания фонаря или уныло цеплявшимся за оправу выброшенного зеркала.
Лукреций, по-видимому, не был ювелиром. Когда Иннова спросил, почему он собирает так неразборчиво, старый философ ответил одним из немногих коротких ответов, которые его ученик услышал за их долгое совместное время под землёй.
— Поверь мне, Иннова, — сказал он. — Я знаю разницу. Но разве все они не отражают дивный свет?
И повседневная сторона жизни Инновы под горой была не так уж плоха. Еда оставалась примерно той же, но старик, казалось, располагал неисчерпаемым источником дистиллированной воды. Откуда он её брал — оставалось загадкой, но Иннова научился жить внутри этой загадки, благодарный за то, что питьё оказывалось под рукой, когда нужно, и что одно из его худших неудобств постепенно унималось.
Лишь затем, чтобы смениться другим, ибо Лукреций не умолкал.
Оглядываясь назад позже, Иннова признавал, что типичная лекция старого жреца длилась не дольше трёх-четырёх часов, хотя казалось, что она тянется днями. В мерцающем свете фонаря Лукреций бормотал о стереометрии и гидравлике, а Иннова, который никогда не любил школу, отступал в тёмные углы. Там он дремал стоя — трюк, которому научился рано, ещё в дружбе с последним из Клименолов.
Это было так же скучно, как в Академии, и так же вечно.
Изредка Иннове позволялось задавать вопросы. Тогда, если ему везло и Лукреций уже выговорился, у него появлялся полушанс узнать что-нибудь интересное.
Вскоре он кое-что выяснил о странных вязких лужах, с которыми столкнулся вскоре после происшествия с гномомётами.
* * *
— Насколько я могу судить, никто никогда не использовал эти лужи, — сказал ему Лукреций, взваливая камень вдвое тяжелее себя и ковыляя в тёмный угол камеры, которую они чинили. По пути он нагнулся, поднял аметистовую пуговицу и сунул её в сумку на поясе.
Где-то под ними сдвиг породы прогудел предупреждением.
— Но я знаю, откуда они взялись. Это могу тебе сказать. Ты когда-нибудь слышал о Сером Самоцвете Гаргата, парень?
— Конечно! — огрызнулся Иннова. С тех пор как Лукреций обнаружил его невежество в законах умозрительной динамики, он обращался с Инновой как с идиотом, недооценивая его образование и ум, объясняя простейшие принципы механики.
Писал ему по буквам «блок», ради богов!
— Ну, на случай, если твоя история ржавее, чем ты полагаешь, Серый Самоцвет был артефактом, созданным Реорксом в смутное время —
— Я знаю.
— Говорят, в сердце его многочисленных граней заключено нечто под названием «сущность Лунитари».
— Я знаю.
— Тогда ты знаешь также, — невозмутимо продолжал Лукреций, — что ранняя история нашего народа включала героические попытки вернуть его и обуздать.
— Я знаю! — настаивал Иннова. — Постройка Великого Изобретения, которое должно было работать на Сером Самоцвете. Сооружение Самоходной Лунной Раздвижной Лестницы, чтобы сорвать камень с сердца Лунитари. Осадные машины у стен Гаргата, предназначенные вернуть великий артефакт, когда варвары его украли —
— Всё это может быть правдой, а может и не быть, — сказал Лукреций. — И в любом случае ты упускаешь части истории.
Иннова фыркнул, помог старому гному поднять ещё один камень.
— Одно я знаю точно, — продолжал Лукреций. — Вся эта история с Серым Самоцветом как-то связана с лужами на средних ярусах. Ибо в последний свой проход над Ансалоном он проплыл над Санкристом и Горой Небеспокойсь —
— Я знаю, знаю, знаю! — заорал Иннова, и его голос отозвался эхом над мягким рокотом магмы и сдвигающихся камней, пока вся камера не загудела от «я знаю». — Он прошёл над нами, волоча Хаос в своём кильватере, и многие из его преследователей остановились здесь, на западной окраине континента, прорывая первые туннели нашего великого города, пока Серый Самоцвет скрывался из виду над западными морями.
На миг Лукреций потерял дар речи.
— Ты не думал, что я это знаю, верно? — победоносно спросил Иннова. — Думал, я какой-то овражный гном, всё ещё дивлюсь, что вода течёт под гору!
Лукреций помолчал, искоса взглянув на помощника поверх трепещущего света фонаря.
— Есть вещи, которых ты не знаешь, Иннова, — загадочно сказал он, — и вода имеет к ним немалое отношение.
* * *
— Видишь ли, часть хаоса, который Серый Самоцвет обрушил на Ансалон, была не только огненными бурями и мутировавшими кроликами. Не только сорвавшимися заклинаниями и сбитыми с толку лунами.
— Ибо когда Серый Самоцвет двинулся над западными берегами континента, навстречу ему поднялся тихий дождь. «Тихий дождь из ниоткуда», — называли его летописцы, но когда камень достиг Санкриста, океан собрал свою мощь. Ветер усилился, дождь полил сильнее.
— Это был уже не ливень, уже не просто потоп. Это была сущая буря: дождь поперёк, корабли, вздёрнутые в воздух собственными парусами, и утёсы вдоль берегов Эргота, срезаемые, осыпающиеся…
— Дождь, против которого не мог устоять ни один труд гномов или природы. Дождь, который даже работа богов не могла пережить неизменной.
Иннова теперь молчал. Последнее его эхо скатилось в жуткую тишину. Единственными звуками были мягкий шелест одеяний Лукреция и его кряхтение, когда он перекладывал валун на спине.
— Шесть дней, говорят, Серый Самоцвет висел над этим островом. Зебоим, полагают поэты, пыталась направить его путь обратно к земле, обратно к своей скрытой цели. Но воля камня в конце концов одолела волю моря, и на седьмой день Серый Самоцвет снова поплыл на запад, и небеса очистились. Преследовавшие его гномы начали первые туннели в кратере Горы Небеспокойсь.
— Воля камня восторжествовала. Или так гласила легенда среди моих жреческих предков. Но более тайная часть легенды говорит также, что сила бури источила, пусть лишь слегка, поверхность Серого Самоцвета. Что если бы кто-то нашёл этот камень сегодня — великий Реоркс не допусти! — он обнаружил бы, что грани стёрты, а края глаже, чем в далёкое время его создания.
— «Всё в конце концов изнашивается», — прошептал Иннова.
— «Кроме тех случаев, когда нет», — ответил Лукреций. — И источающий дождь, что капал с камня на эту гору, сочился сквозь трещины и расщелины, находил проход в туннели, прорезанные лавой при создании этого острова, и собирался в лужах глубоко на средних ярусах Горы Небеспокойсь. Этот раствор — своего рода ил: часть осадка, часть масла. У меня нет инструментов, чтобы исчислить его химию, но опыт говорит мне, что смазывать мильную «весёлую горку» в закоулках тех ярусов — единственное, в чём можно быть уверенным, что он годится.
— Бесполезен? — Иннова не мог поверить.
— Я не сказал «бесполезен». Если его источник — Серый Самоцвет, его применениям нет счёта. Я сказал «годится». Есть десятки вещей, для которых он может быть вреден. Питьё — моя первая догадка. Я бы не использовал его как ламповое масло, как помаду или для готовки. Опять же, если его источник — Серый Самоцвет, кто скажет, что он будет хорош или плох для одного и того же дела повторно? Или хотя бы дважды?
Иннова пожал плечами. У старого философа была своя правота. По-видимому, когда дело доходило до масла Серого Самоцвета, Лукреций отложил в сторону своё природное гномье любопытство.
Иннове, однако, было трудно последовать его примеру.
И всё же все мысли о Сером Самоцвете и великом дожде улетучились из головы Инновы за последовавшие недели труда. Постепенно ссадины на его заду и на задней стороне ног начали заживать. В конце концов задница восстановилась настолько, что он ощущал постоянное общество сквозняков из пещер по своим ягодицам.
В конце концов, трение последних сотни необмазанных ярдов его спуска истрепало штаны без надежды на починку.
Наверху, в цивилизованных кварталах, это было бы неловко. Но здесь, в темноте и в присутствии лишь старого гнома, который почти ничего не знал об этикете и подобающей одежде, Иннова мог работать, выставив свою анатомию навстречу движущемуся подземному воздуху.
Более того, он был благодарен за вентиляцию, когда тупая боль в пояснице начала утихать.
За первые три месяца заключения Инновы в большом мире, за пределами Горы Небеспокойсь и Санкриста, начали происходить важные события.
Сезон штормов миновал. Моря всё ещё волновались, облака низко висели на западных горизонтах, но теперь с востока дули ровные ветры, и по всему побережью Ансалона поднимали паруса, и корабли выходили в путь.
Непогода потрепала флотилию командира Каргоса. Укрывшись к югу от Эргота, корабли качались на якорях сквозь бури и непредсказуемые затишья. Половина Рыцарей Такхизис страдала морской болезнью, а громилы в трюмах буйствовали и огрызались.
В своей голой каюте, где карты снова легли под бледный фонарь, Халион Каргос прокладывал западный маршрут — вторжение, чьё время пришло.
Он размышлял, что же в море располагает к хаосу. Даже теперь, когда маячила надежда на более спокойное плавание, в его войске тлели старые распри и неподчинение.
Он наткнулся на сборище Рыцарей Шипа, увлечённых каким-то шёпотом со своими двумя младшими командирами, и шёпот смолк, едва Стормонт заметил его приближение.
Вскоре после того, в короткое затишье среди ветров и хлещущего дождя, он приказал флоту высадиться в малонаселённой части побережья Эргота. На тот миг это казалось разумным, но уже через несколько часов после высадки отряд громил исчез в окрестных лесах, а Рыцари проснулись тёмным утром от далёких криков и зарева огня где-то в глубине чащи.
Он выслал коготь Рыцарей Лилии во главе с воином по имени Уильям Наранха. Часами позже коготь вернулся с дурными вестями и с громилами под конвоем. Варвары напали на прибрежную деревню, вырезали её жителей и уже начали грабить горящие хижины, когда Наранха со своей ротой настиг их.
Правосудие командира Каргоса было скорым и безжалостным. В тот же день он велел выложить главных смутьянов на пляже при отливе, растянуть на песке и привязать старым бакштагом.
В затишье прилив поднимался медленно. Остальные громилы, окружив чадящие костры и охраняемые крылом Рыцарей, слушали в тупом ужасе крики из темноты.
Крики в конце концов сменились гулом и грохотом прибойных волн.
На следующее утро, когда рота готовилась к погрузке, варвары были самыми услужливыми, самыми сговорчивыми. С мрачным удовлетворением Каргос отметил их тайные взгляды на полдюжины тел, разбросанных по пляжу, — синяя краска уже смывалась в накате и откате волн. Тела облепили водоросли, а по мёртвым конечностям пробегали янтарные и бурые блики — значит, крабы-падальщики уже взялись за работу. При виде этого зрелища даже ворчливый Стормонт умолк.
Но в открытом море ворчание началось снова. Оно стало громче, когда корабли повернули прочь от Эргота, а затем резко на правый борт и на запад. Рыцари Шипа, которым Каргос приказал предсказывать погоду, сделались угрюмыми и неуверенными и не сообщили командиру о последнем порыве шторма, поднявшемся из ниоткуда с юга, несущем ледяной ветер и дождь, хлещущий, как крапива.
Один из кораблей — «Баклан» — пошёл ко дну в этом последнем шторме сезона. Только отчаянные вылазки Рыцарей, спасательные шлюпки и канаты, брошенные с соседнего «Сорокопута», спасли команду «Баклана» и перевозимых им воинов, но когда судно тонуло в бурлящей воде, выжившие клялись, что слышали крики из трюма, поднимавшиеся над рёвом бури.
Клялись они и в том, что океан протянул чёрные щупальца, сотканные из солёной воды и пены и чего-то тёмного, неопределимого, что рвануло нос «Баклана» и уволокло его вниз.
Или это лишь почудилось Рыцарям. Кто мог знать наверняка?
Командир Каргос спас тех Рыцарей, но громилы утонули. И теперь Богиня витала на краю его снов, её сладкий нежный голос был неразборчив и тревожил его сон.
Бодрствование тоже было тревожным — из-за растущего недовольства и долгого пути впереди.
«Зло обращается против себя», — думал Каргос с презрением. Самодовольная поговорка самодовольных философов. Победители в Войне Копья до сих пор объясняли ею свою победу, а побеждённые — даже некоторые из ветеранов, которыми он теперь командовал, — объясняли ею свою слабость и неумение.
Лорд Ариакан отверг ту философию и учредил Кровавую Клятву и Кодекс как тёмное отражение старой соламнийской чепухи. Новые законы работали: это стало ясно на континенте, где Ариакан шёл от триумфа к триумфу, и мир склонялся перед волей Тёмной Богини.
Но здесь, на раздробленных морях, среди склок и интриг, Каргос увидел хрупкость этого Кодекса. Он был ещё молодым, ещё нуждался в заботе и уходе, ибо при малейшей неудаче многие из Рыцарей, шедших за ним, словно бы склонялись к жадности и обиде. К обману и двурушничеству, невзирая на принесённые клятвы.
Это у них в крови, думал он. Слава Такхизис за Видения и знамения и за присутствие лорда Ариакана.
Даже это присутствие казалось далёким в открытом море, когда корабли скользили теперь вдоль восточного побережья Санкриста.
От высадки на юге они отказались вовсе. Те берега — старые владения Гунтара Ут Вистана и его соламнийских легионов. Даже если лорд Гунтар увёл свои роты куда-то ещё, на Эргот или на континент, Рыцарям Такхизис было бы неуютно в незнакомых лесах. Одна соламнийская слава заставила бы войска Каргоса шарахаться от теней, воображая блистающие доспехи в густых зарослях вечнозелёных деревьев.
Потому они поплыли на север, держа огни Гвиннеда едва различимыми по правому борту, а пляжи Санкриста — по левому. Там, где проливы расширялись в открытое море, они взяли западный курс, направляясь к высадке на северных берегах острова.
Халиону Каргосу эта страна была незнакома. Пока ещё.
Первое сопротивление Рыцари встретили у рифа, охранявшего мелководную бухту острова. Странное судёнышко на паровом ходу, не больше спасательной шлюпки, с командой из полудюжины гномов, отважно пыхтя, вышло сквозь лабиринт кораллов.
Пароходик вывело любопытство. Гномы на борту были вооружены скудно и больше глазели в подзорные трубы да возились со своим нелепым судном, чем готовились к атаке или обороне.
Халион Каргос поймал себя на улыбке при виде этой лодки, её металлических крыльев, раскинутых чуть выше ватерлинии, и единственной мачты с крючьями вместо парусов. Она очаровала его, как очаровывала давным-давно. Он мог бы часами гадать, чего, по мнению команды, добьются эти устройства и что они сделают на самом деле.
Против воли его всегда завораживали гномы-механики — их постоянное ухаживание за беспорядком, которого он не мог себе позволить, и та радость, которую они из этого хаоса извлекали.
И всё же этих гномов-механиков нужно было заставить умолкнуть. Сведения, доставленные в Гору Небеспокойсь, обернулись бы бедой — город начал бы готовиться к осаде или вторжению. Кто знает, какие ловушки, силки и замысловатые механизмы встретят Рыцари, если позволить этим молодцам уйти.
С неохотой командир Каргос собрал лучников на своём флагмане «Сапсан». Умелые стрелки из Нераки, они были необходимы при осадах. Те собрались быстро и чётко, и через минуты дождь стрел устремился над водой к пыхтящей лодке.
Но гномы на борту ринулись действовать. Двое прыгнули к огромной рукояти у основания мачты, и металлические крылья сложились над лодкой, пока та не стала похожа на какой-то плавучий сарай. Первые стрелы ударили в воду вокруг них; те, что были нацелены лучше, безвредно застучали по поднятой металлической крыше судёнышка.
Тогда Стормонт, командовавший «Пустельгой», приказал своему кораблю таранить гномью штуковину.
С борта флагмана Халион Каргос кричал впустую. По его приказу кроваво-красное предупредительное знамя взлетело на бизань-мачте — сигнал всем кораблям отойти на глубину. Но «Пустельга» не слушала, повинуясь прихоти своего командира или какому-то тёмному, заразительному порыву из самого сердца моря.
Корабль стремительно понёсся на чадящую лодчонку, железная голова дракона на его носу опустилась, чтобы загнать гномье судно в глубину. Матросы прыгали с кормы и с левого борта, внезапно осознав опасный курс корабля. Сам Стормонт стоял на носу, и Каргос издалека видел, как он поднял меч.
Какой-то слабый крик — приказ или клятва — неразборчиво плыл над грохотом волн.
Гномья лодка развернулась и с насмешливым свистом пошла на пару сквозь узкий проход в рифе. «Пустельга» последовала за ней, тоже благополучно проскользнув через проход. Теперь вода вокруг неё была зелёной и янтарной, и до своенравных Рыцарей дошла вся тяжесть ошибки Стормонта.
Над водой прокатился гулкий рёв, взметнулись и опали паруса. Рулевые бесполезно крутили руль, словно отчаянная надежда могла обратить их курс вспять. Кто-то бросил якорь в безнадёжной попытке, но тот зацепился за край рифа и сорвался под напором «Пустельги».
А потом раздался звук — жуткий звук, с которым килевые доски, скрежеща, процарапали по зазубренным пикам рифа. «Пустельга» качнулась, накренилась на правый борт и замерла в коралловых джунглях.
Вырвавшись из рифа, уже на полпути в бухту, гномье судно бешено закружилось и взорвалось под давлением собственного пара. Пар, дерево и жесть взметнулись к небу маленьким гейзером, а сложенные крылья пароходика запорхали над водой и безвредно опустились в набегающий прилив.
Спасательные работы были героическими, но недолгими. Большинство Рыцарей на «Пустельге» носили доспехи на случай нового огня с гномьего судна. Их нагрудники тянули их вниз, когда мелкая вода смыкалась над ними. Громилы были заперты под палубой, чтобы не создавать беспорядок наверху, и, когда «Пустельга» тонула, они погибли тоже.
Большой корабль принял море, как жёлоб. За считанные минуты вода хлынула через его палубы. Стремительно, словно океан разверз пасть, чтобы проглотить её, «Пустельга» затонула среди коралловых гряд. Отчаянные крики с её палуб и из трюмов были даже громче и жалобнее, чем с исчезнувшего «Баклана», ибо спокойная вода и мягкие ветры не могли заглушить муки утопающих.
* * *
Халион Каргос рассудил в уединении своей каюты, что сделать он мог немногое.
Большую часть команды «Пустельги» вытащили из воды, а горстка Рыцарей, занятая спасением, осталась на острых зубцах рифа, но утешение было слабым: Каргос потерял половину крыла из-за неуклюжей скорлупки с кормовым колесом, а вместе с ней и опытного младшего командира — человека, чья угрюмость и зависть, если всё взвесить, перевешивали его пользу на поле боя.
В конце концов, разве гномье судно не взорвалось, унеся с собой всякую опасность разведки?
Да это скорее удобство, чем бедствие.
Медленно, в уединении, Халион Каргос улыбнулся. Он сказал себе, что случай сохранил порядок в его рядах, поблагодарил Такхизис за её руководство в спокойных водах. Когда часовые за дверью услышали слабый звук смеха из каюты, они решили, что командир вступил в страну Видения, что общение с Тёмной Королевой успокоило его смятение и измотанные нервы…
Заглушая хаотичную песнь океана.
Иннова мог бы оставаться на нижних ярусах ещё много месяцев. Мог бы слоняться там, складывать камни и купаться в тухлой воде, перенимать всякую всячину у Лукреция Клименола вплоть до того самого дня, когда истёк бы срок его наказания.
И даже дольше, если бы ему того захотелось.
В этих сумрачных, тихих глубинах Горы Небеспокойсь было что-то безмятежное. Они успокаивали его, возвращали душевное равновесие. Даже лекции старого гнома перестали раздражать — хотя присказки всё ещё порой царапали слух, а страх перед пауками так и не оставил его. Иннова начал думать, что вышел из поры великих досад — и держит путь к некоему странному, просветлённому состоянию, в котором всякая неправда и тягота бледнеют перед покоем от укладки камней, перед укреплением ярусов против подмывающей их магмы.
Он, разумеется, продолжал чинить гномомёты — не столько из чувства долга перед приговором, сколько из тихой радости от работы. Эта починка тоже была занятием, и он после так и не мог вспомнить, к каким именно машинам, разбросанным по самым нижним ярусам горы, прикладывал руки в праздные часы.
Он ещё пожалеет об этом провале в памяти… но не тогда, не в то мирное время.
Две недели спустя после начала этой гармонии, где-то у Седьмого или Восьмого Яруса, среди обломков и пластов сланца, Иннова и Лукреций наткнулись на нечто — вернее на кого-то, — и это переменило всё.
Началось с голосов за каменной стеной.
Проходя мимо участка туннеля, заваленного и выпуклого, словно эркер из сланца, Иннова услышал приглушённый крик откуда-то из недр нагромождённого камня.
— Лукреций! — прошипел он, но старый гном как раз трещал о садоводстве, которым занимался на маленькой поляне у подножия горы, о том, как жёлоб с зеркалами можно приспособить, чтобы направлять свет в борозды, засеянные подсолнухами, и тем самым обеспечить…
— Лукреций!
Старик заморгал и пошатнулся. Выронив камень, который нёс, — кусок оникса такой тяжёлый, что от его падения туннель вздрогнул, а щебень медленно пополз на пол коридора, — Лукреций приблизился к стене. Он наклонился к завалу, по-прежнему бормоча себе под нос и вдобавок глухой, как пень.
Настаивал, что ничего не слышит.
Иннова принялся копать. Пять минут возни среди камней и рухнувших балок — и образовался узкий лаз в тускло освещённую нишу. Ещё пять минут — и лаз расширился настолько, что Иннова смог протиснуться внутрь.
Он очутился в маленькой комнатке, весьма изящно убранной гобеленами и комодами, с пологом над периной, застеленной лоскутными одеялами.
На той постели сидела гномья девушка, сжимая ручное зеркальце и поправляя волосы, готовясь принимать гостей. Золотоволосая, по-своему привлекательная — высокая. Иннова мигом лишился дара речи.
В отличие от своих приятелей Талоса и Деддало, он не был дамским угодником. Чем красивее была особа, тем большим дураком он себя выставлял, а эта хоть и была всего лишь умеренно миловидна, но он провёл в нижних ярусах немало времени, и единственным его собеседником был пованивающий старик-метафизик.
Он понял, что это надвигается, издалека. Попытался заговорить — и только заблеял.
Гномья девушка взглянула на оборванного пришельца, пробившегося сквозь её стены, швырнула зеркальце и издала любопытный тонкий звук, точно чайник, начинающий закипать.
Иннова мог бы даже тогда попятиться из комнаты, мог бы протолкнуться мимо Лукреция и поспешить дальше по коридору, списав всё на галлюцинацию, на своего рода восторг минеральных глубин. Мог бы вспомнить совет отца, обращённого в пыль: Никогда не доверяй высокой девушке, она всегда будет смотреть на тебя свысока.
Но он улыбнулся, собрал в кулак смелость и обаяние и принялся ухаживать за ней словами.
— П-привет, — запинаясь, вымолвил он. — Прости, что беспокою.
— Кто ты такой? — взвизгнуло умеренно привлекательное создание, откидываясь на постель и натягивая на себя одеяла.
— Инновафертанимусмутатасдицере… — начал Иннова, но собственное имя увяло, утекая в небытие, а он лишь таращился и посапывал.
Из-под мантии одеял высунулся нос — напудренный и не вовсе недурной.
— Я знаю это имя! — воскликнула девушка. — Где я его слышала? Ты друг моего отца?
— Я… я не знаю, — отвечал Иннова. — А кто твой отец?
Сев прямее, поднимаясь из одеял, точно высокая фея из воды, девушка посмотрела на него презрительно.
— И кто ты такой, — вскричала она, — чтобы не слыхать об Инклайне Бариуме? И о его дочери Мерил?
* * *
Она выжила при взрыве силоса не иначе как чудом. Очнувшись в незнакомых коридорах, на какое-то время она даже забыла, кто она.
Она прибилась к ватаге нищих, рассказывала девушка, шедших к нижним ярусам. Об этом ей говорить не хотелось. В конце концов, после долгих бесцельных скитаний с отщепенцами гномьего общества, память вернулась к Мерил Бариум, когда балка в низком лазе обломилась у неё над головой и обрушила камни, погрузив ее в трёхдневную кому.
— Я пыталась вернуться наверх, — уверяла она. — Отец, должно быть, с ума сходит, тоскуя по старшей дочери.
— Старшей? — переспросил Лукреций. — Мне казалось, юный Иннова говорил, что вы — близнецы.
— Близнецы, да, но я на две минуты старше моей дорогой, почившей сестрицы. — Слеза набухла у неё на веке, заблестела, как наполовину скрытый самоцвет. — Хотя теперь это уже не имеет значения. Испарилась она, наверху силоса винокурни. Я совсем одна, одинёшенька. Но отец по мне тоскует, я уверена, даже сильнее, чем по моей развеянной сестрице. Всё-таки случайность рождения сделала меня старшей, зеницей его ока.
— Глупая девчонка, вот кто я, — когда я попыталась вернуться к папе, всё сделалось только хуже. Я ушла от нищих, шедших ко Второму Ярусу, — не хочу о них говорить, — и отыскала путь к гномомёту. Я видела, как это делается, — как ребята забираются в машину, тянут за штуковину сбоку…
— За рычаг, — услужливо подсказал Иннова.
Её улыбка была слегка обольстительной.
— За рычаг, стало быть. И когда они тянули за этот рычаг, он отправлял их на верхние ярусы, разве не так?
— По идее, — отвечал Иннова. И тут же мысленно пнул себя за то, что выразился как Лукреций.
— Ну так вот, этот работал совсем не так, — объяснила она, бросив на Иннову лукавый взгляд. — Полагаю, он был в… состоянии неисправности.
Иннова отступил в тень, чтобы девушка не увидела, как он покраснел. Бодро, ничуть не сбиваясь со своей истории, она повернулась к Лукрецию, который как раз карабкался в комнату.
— Этот гномомёт забросил меня сюда, или куда-то сюда. Я ушиблась при падении. Лишь в последние дни я могу опираться на эту лодыжку. К счастью, я нашла эту мебель и эти одеяла на свалке — что за благословенная находка! — и ждала здесь, пока заживут мои ушибы. Сквозь завал я услышала, как вы проходите, и крикнула, надеясь, что найду провожатых обратно наверх.
Она призывно похлопала ресницами.
— Видите ли, я всё ещё довольно слаба.
На всё это Иннова восторженно кивал. Разумеется, кое-чего он не понимал. Как она себя кормила? Зачем кому-то выбрасывать совершенно хороший комод?
И почему Лукреций смотрит на него так?
Ибо старый гном взирал на него скептически, чёрные глаза перескакивали с Инновы на эту Мерил Бариум и обратно.
Лукреций что-то знал — или что-то вообразил.
Хоть убей, Иннова не мог взять в толк, что именно.
* * *
Следующие день-другой старый гном казался подавленным, погружённым в раздумья.
На самом деле Лукреций ходил мрачнее тучи с тех самых пор, как девушка впервые рассказала свою историю там, в обвалившихся покоях. Он занимался своим делом как обычно, складывал камни и возился с ручной тележкой, у которой была раздражающая привычка вечно требовать починки.
Но лекции сделались реже. А когда случались, то были куда короче и — впервые — по существу.
И всё же настроения Лукреция никогда не были враждебными или угрюмыми — скорее тихими. Он переходил от прежней жизнерадостности и громогласности — когда казалось, что ничего не переменилось, — к этой новой отрешённости. Лукреций отступил в сторону, когда двое младших гномов встретились, — так поступает деликатный друг, обнаружив, что стал третьим-лишним при ухаживании.
Не то чтобы Иннова ухаживал за девушкой. И даже не то чтобы она его так уж занимала, говорил он себе, немного разочарованный, несмотря на желание быть порядочным и благородным. В конце концов, это была единственная истинная любовь Талоса. Или так говорили друзья Инновы.
И всё же ему хотелось, чтобы девушка находила его интереснее.
Невзирая на влечение, Иннова поклялся в молчаливой верности своему старому товарищу. Хотя что-то в этой девушке продолжало тревожить его, неотступно преследовать и влечь, он не ответил бы ни на чей зов, кроме зова дружбы с Талосом. Он отведёт девушку обратно в верхний город и удержит и руки свои, и непотребные мысли подальше от неё.
Словно Лукреций прочёл эти мысли. В последовавшую неделю он держался в стороне, пока Иннова и их новая спутница знакомились друг с другом и обнаруживали, как их истории пересекаются где-то в недавнем прошлом и на верхних ярусах.
Иннова был немного разочарован тем, что она никогда о нём так уж много не слыхала. В конце концов, он мнил себя немаловажной фигурой во всей бариумовской истории.
— О да, — уверяла девушка, когда он спросил. — Я ужасно скучаю по Талосу. Но как по-твоему, безопасно ли идти наверх? Всё-таки там всё так запутанно — Высокое Правосудие приговаривает вас всех направо и налево, и боги ведают, какие ещё дела затеваются. Может, я и глупа — «негномьё», как сказал бы мой дорогой и милый отец, — но политика и законы для меня такая же загадка, как и все эти механизмы, в которых вы, мальчики, кажется, так легко разбираетесь.
Она похлопала ресницами в сторону Инновы.
— Такой бедной малышке, как я, — заключила она, — пришлось бы в городе наверху несладко.
Иннова взял её за руку. От таких разговоров он чувствовал себя крупнее, смелее и более способным защитить. Ему хотелось объяснить ей, что он будет о ней заботиться. Что встанет между нею и грубостью мира. Но что-то внутри него отступило. Может, дело было лишь в том, что она — возлюбленная Талоса.
Лукреций тоже отступил. Он шмыгал носом, ворчал и качал головой. Не прошло и десяти минут после того, как девушка закончила свой рассказ, а старый гном уже снова сидел в ручной тележке, проверяя клапаны, подкручивая трубы и дроссели.
Что-то случилось, сказал себе Иннова. И что-то загадочное, потому что на сей раз старик молчит. На сей раз он мыслями уходит прочь от слов.
— Забирайся со мной! — крикнул наконец Лукреций, когда самодельное средство передвижения задрожало от пара и напряглось против своих тормозов. — Мы держим путь на верхние ярусы!
— На верхние ярусы? — переспросила девушка. — Так скоро?
Иннове показалось, что она огорчилась при этой мысли.
— Я везу вас домой, дети! — прокричал Лукреций. — Домой, за маленьким… контекстом! А ну идите сюда, не то нам вовек не одолеть первый подъём! И прихватите оба те кувшина!
Керамические кувшины, лежавшие в задке тележки, были для Инновы загадкой. Он и раньше о них спрашивал, получал уклончивые ответы и рано решил, что кое-какие стороны работы Лукреция Клименола остаются и останутся не его ума делом.
Он обращался с сосудами бережно, ожидая какой-нибудь взрывчатки, и, после того как Лукреций осторожно повернул переключатель, тележка с визгом рванулась вперёд по рельсам.
Девушка взвизгнула в лад с лязгающими колёсами.
Пока тележка неслась вверх по первому из двух десятков подъёмов, Иннова гадал, не сделал ли он чего дурного, не прогневал ли Лукреция каким-то неясным образом. В конце концов, он обжился в этих повседневных трудах, он даже полюбил медленную, покойную дремоту, навеваемую лекциями старика, и странный мир простых задач вдали от суеты гномьих дел.
И вот является эта Мерил Бариум, и весь мир переворачивается.
Внезапно Иннову осенило.
Старый гном ревновал.
Двое из них исследовали эти пещеры в своего рода одиноком мужском товариществе. Когда вмешалась женщина, они стали соперниками — хотелось им того или нет.
А он был моложе Лукреция, живее, красивее.
Да, теперь всё обретало смысл. Всё сходилось. И часть этого была приятна.
Он начал объяснять старому наставнику, что девушка обручена с его ближайшим другом и что он, Иннова, на неё не посягает. Что он не был бы заинтересован, даже будь она свободна и ничем не связана…
Он знал, что это ложь, но сейчас было не время ни для лжи, ни для правды. Тележка взлетела по крутому склону, перемахнула через узкий, но опасный разрыв в рельсах, поймала сцепление и с тарахтением понеслась вокруг крутого поворота, устремляясь наверх — к образу жизни, который Иннова почти забыл в своих одиноких и глубоких трудах.
По пути они миновали лужи самоцветного масла. Заметив долгий взгляд своих спутников на мерцающую лужу, девушка спросила, что в ней такого завораживающего.
Иннова рассказал ей. Припомнил своё долгое скольжение по глубоким коридорам, порассуждал о перспективах и могуществе этой необыкновенной жидкости, закончив предостережениями Лукреция.
Он в некотором роде хвастался, выставляя напоказ свои познания.
Сквозь Двенадцатый и Тринадцатый Ярусы неслась машина. Легион летучих мышей в панике разлетался при её приближении, и однажды Иннове почудилось, что он увидел скопление огней — поселение в конце широкого прямого коридора, — которое исчезло едва ли не в тот же миг, как он его заметил.
Вот показался ещё более крутой подъём, и Лукреций обернулся к своим пассажирам, его белые волосы слиплись от пара и пота.
— Вылей первый кувшин во вторичный расширительный бак! — скомандовал он.
— Во что?
— Прямо рядом с вертикальным артикулятором, Иннова. Нет! Не этот! Это клаксонный клапан, полный ты идиот! Вон там, рядом с… Нет! Это пневматический дефибриллятор!
Рассеянно, разинув рот на незнакомые термины и на перспективу скатиться обратно во тьму и катастрофу, Иннова возился с пробкой кувшина.
Девушка указала на воронку, скрытую паром, в боку бака, формой похожего на флягу.
— Я дурочка в механизмах, — сказала она, — но, может быть…
— Вот оно! Вот оно! — заорал Лукреций.
И Иннова открыл кувшин. Запах его содержимого нахлынул разом — знакомая смесь ржавчины, зерна и кайенского перца, которую он не раз ловил в трактирных переулках сомнительного Девятнадцатого Яруса…
— Это… это же гномья брага!
— Красный торбардинский солод, если точнее, — прокричал Лукреций сквозь шипящий пар. — То, что овражные гномы зовут «Старым Томом», а цивилизованный мир — «Вдоводелом». Я открыл — и не спрашивай как — его достоинства как добавочного топлива. Вылей содержимое этого кувшина в воронку, которую указала… мисс Мерил, верно?
Иннова послушно вылил, и тележка завизжала, точно белки, объятые пламенем. Наскоро слаженное средство передвижения содрогнулось и рванулось вперёд, рассыпая синие искры по выгибающимся рельсам позади. Запах варёной капусты и перца хлынул навстречу тележке и её пассажирам, смешавшись с другими знакомыми и забытыми запахами детства Инновы.
Они приближались к верхним ярусам.
Они приближались к дому.
— Теперь второй! — провозгласил Лукреций. Иннова открыл кувшин, наклонился к воронке, но старый гном выхватил «Старого Тома» у него из рук и сделал долгий, мужественный глоток зловредной жидкости. — Пей, парень! — крикнул он, протягивая кувшин Иннове. — Последний отрезок пути — за нами!
На вкус оно было как магма. Иннова мог бы поклясться, что в этой жидкости плавает капуста — капуста и имбирь. Кайенский перец помчался вниз по его глотке, словно некий враждебный бог вливал злобу ему в желудок. Присоединившись к Лукрецию у руля тележки, отбросив все мысли о безопасности и о девушке, Иннова с новой силой заработал насосом, не замечая ни страха, ни собственной боли, ни потока света, когда навстречу им открылся ещё один туннель.
Клянусь Реорксом, брага действовала быстро! Казалось, тележка сама катилась вверх по склону, и Иннове хотелось петь под быстрый стук колёс. Он был почти дома, снова среди друзей и знакомых коридоров. Он слышал далёкий свисток гильдейского зала, возвещающий конец рабочего дня, и пронзительный, отрывистый зуммер ближней аварийной будки.
Талос будет здесь, будет вечно благодарен за спасённую возлюбленную. Деддало тоже будет здесь, как и старые подъёмники и переулки, что прокладывали им пути по верхним ярусам.
Иннова был дома, цел и невредим, если не считать тупой боли в заднице. Впереди — долгая жизнь…
С девушкой, которая каким-то образом прокрадывалась в его чувства…
И с тремя месяцами, которые ещё предстояло отбыть по приговору суда.
Лукреций высадил Иннову и девушку так высоко, как только могла забраться его паровая тележка. Головокружительный восторг опасного подъёма вверх иссяк, уступив место той недавней странной тишине, которую Иннова уже успел узнать и возненавидеть.
И Лукреций, и его машина пыхтели и шипели, словно их покинула вся их немалая сила.
— Ну что ж, — начал Лукреций, — если я когда-нибудь понадоблюсь, ищи меня там, где впервые нашёл. Люблю, когда всё идёт по кругу: кажется, будто так и задумано.
Он собрался было сказать что-то ещё, но, видимо, передумал.
— Спасибо тебе за… — начал Иннова, но старый гном мягким взмахом чумазой ладони отмёл остаток его слов.
Оно и к лучшему. Иннова не был до конца уверен, за что ему следует благодарить Лукреция, а за что — винить. Первая мучительная путаница и долгие скучные лекции на одной чаше весов — против неуклюжей доброты старика и простого факта, что без его заботы и наставлений Иннова был бы мёртв.
В целом перевешивала благодарность, и Иннова сказал себе, что будет скучать по старику — по его пару, чепухе, дурному дыханию и всему прочему. Он помахал рукой, балансируя между печалью и облегчением, а тележка тем временем откатилась в темноту, волоча за собой облако едкого пара. Вскоре остался виден лишь её нелепый фонарик, качавшийся в глубине туннеля.
— Вы, знаете ли, совершенно неприличны, — заявила девица Бариум.
— Прошу прощения?
— Этот наряд, может, и хорош для ворочания камней у самой магмы, но мы вернулись в цивилизованную часть города, и я не намерена показываться с вами в таких лохмотьях. Оглянитесь, мастер Иннова.
— Ваши прелести выставлены напоказ.
Иннова покраснел — был уверен, что залился краской спереди и сзади. И покраснел ещё сильнее от этой мысли.
— У вас нет… шарфа, что ли? — спросил он отчаянно, хотя с первого взгляда понял, что у девушки с собой только дорожная сумка, собственная одежда и её самомнение.
Она оглядела его скептически.
— У меня в саквояже есть запасная юбка, — сказала она, — но подозреваю, что это скорее усугубит наши затруднения, чем разрешит их.
— Тогда — к Талосу! — воскликнул Иннова. — Я знаю, где мы, и это недалеко от его семейных покоев. У него найдётся чем меня прикрыть, и он будет безумно рад тебя видеть.
— Не сейчас, — ответила девушка. Она сошла с рельсов, прочь от света лампы, и пустилась в долгие объяснения о том, почему ещё слишком рано видеться с её старым возлюбленным, почему новость нужно сообщать ему постепенно. Почему Деддало, в конце концов, умнее и сумеет сгладить сумятицу их возвращения наверх.
Целая армия причин, к которым Иннова почти не прислушивался — слишком смущённый своей наготой.
Так или иначе, они прошли через туннели и спуски, поднялись по освещённой факелами лестнице, где девушка, следуя за своим пристыженным спутником, отпускала шутки насчёт «восходящей новой луны». Когда они добрались до Двадцать Пятого Уровня с его сутолокой и переплетением туннелей, она, похоже, знала дорогу к покоям Деддало даже лучше Инновы — и потому повела их сама.
К немалому облегчению Инновы. Ему приятнее было видеть эти острые глаза перед собой, а не за спиной. Дело было в простом чувстве собственного достоинства.
Вскоре туннели сделались знакомее. Справа показался старый зал Гильдии Химических Инженеров — его фундамент до сих пор тлел и светился спустя семнадцать лет. Затем они миновали знаменитый ряд таверн этого уровня. Первой шла «Смутные Стремления» — окна закрыты, на двери табличка «Закрыто». «К чёрту ужин» тоже была закрыта, хотя свет из-за заколоченных окон намекал, что закрыта она лишь для тех, кто пьёт без меры. «Белая Горячка», третья пивная, казалась на удивление оживлённой для этого часа дня — как и четвёртое и последнее заведение, «Волос Собаки».
— На «Волосе» поверни налево… — начал Иннова, но девушка уже свернула. Она свернула ещё раз у обрушившейся арки зала Гильдии Каменщиков.
Теперь она стояла на пороге лестницы Деддало. Иннова начал было рассказывать ей про ловушку-оберег — жёлоб, который открывался под любым весом на третьей ступени и сбрасывал непрошеных гостей на латунный гонг, что одновременно будил домочадцев и вырубал взломщика.
Она и про это устройство знала, осторожно переступив через ступень-ловушку, и, поднимаясь к двери на сумрачной площадке, шёпотом предупредила Иннову.
Иннова почесал в затылке. Многое знала эта Мерил Бариум. Ещё с минуту он гадал, откуда.
Её стук в дверь вызвал Деддало со свечой в руке. Он всмотрелся в темноту и вскричал:
— Берил! Но ты же должна была…
— Темнота играет с вашим зрением, мастер Деддало, — поспешно ответила Мерил, подзывая Иннову к свету свечи. — Это Мерил Бариум, старшая сестра вашей покойной и оплакиваемой невесты, а вы, полагаю, помните своего старого друга Иннову?
Деддало взглянул на Иннову. Он ахнул, улыбнулся смущённо и поклонился в знак приветствия. Его обвисшее левое веко взметнулось кверху, и Иннова всё понял.
«Какой же я толстолобый? — подумал он. — Как я мог пропустить эти оговорки и знаки?»
Ибо было очевидно: это Берил Бариум, которая по какой-то таинственной причине выдаёт себя за собственную сестру-близнеца.
* * *
Иннова был на удивление не по-гномьи плох в хитростях и окольных путях. Но ума у него хватило, чтобы сообразить: почему-то безопаснее притвориться несведущим — не показывать, что он распознал эту подмену близнецов. Это, сказал он себе, не так уж трудно. Он столько раз искренне заблуждался, что изобразить неведение не составит труда.
Трудность была в другом — выяснить все «почему» и «зачем».
Часть этих «почему» задевала его больно. Разве не заигрывала с ним девушка там, в нижних ярусах? Неужели всё это хлопанье ресницами и ослепительные улыбки — просто ещё одна механическая уловка, устройство, чтобы безопасно выбраться на поверхность? Против воли Инновы его гордость была уязвлена.
Поначалу он поддерживал разговор о пустяках, пока Деддало вводил их в свои покои, сметая чертежи, бутылки и арбузные корки, чтобы проложить путь к шаткому деревянному столу.
— Заметил, «К чёрту ужин» закрыта, — невинно обронил Иннова.
— Сам знаешь, как оно бывает, — живо отозвался Деддало. — Гномьих спиртов до полудня не подают, а раз заведение не кормит обедом…
Они кивнули друг другу, загнав этот разговор в угол.
— Ещё поговаривают о каком-то вторжении, — добавил Деддало. — Флотилия с серыми парусами кружит у северных и западных берегов острова. Может, всё это пустое — в конце концов, беды континента давно уже не наши беды, — но в городе поселилась настороженность, и даже самые стойкие пьяницы держатся подальше от более одурманивающих настоек.
Иннова кивнул. Звучало разумно, хотя, судя по глазу Деддало, отличить сплетни от фактов было трудно.
Лучше коснуться другого.
— А Талос? — спросил Иннова. — Как поживает мой парень Талос все эти месяцы?
Мысленно он обругал себя. Упоминание о Талосе неизбежно влекло за собой разговор о подменённых близнецах.
Но Деддало почти вернул себе самообладание. Словно шахматист, заметивший агрессивный ход противника, он сохранял твёрдое, непроницаемое выражение и поспешил в кладовую за элем и кружками.
— Талос в порядке, — сказал Деддало, отвернувшись. — Грохочет по своим семейным сокровищницам на самом верхнем Уровне. — Нам скоро придётся сводить Мерил к нему, — добавил он с игривой ноткой в голосе. — Очень может быть, он сочтёт чудом, что его милая уцелела в катастрофе.
Девица Бариум поспешно отвела взгляд.
Тут Деддало вышел из тени и протянул Иннове полную до краёв кружку. Тот сперва пригубил деликатно, а потом жадно. В конце концов, три месяца прошло с его последнего пива.
Но что здесь затевалось? К чему эти намёки и эта маскировка?
— Прежде всего, — сказал Деддало, всё больше становясь прежним собой, спокойно расчётливым, — нам нужно тебя одеть в штаны. Помни про Указ о Благопристойности на пяти верхних уровнях. Голая задница может добавить тебе ещё месяц среди гномомётов. Кстати говоря… срок-то твой ещё не отбыт?
Иннова поспешил объяснить, что возвращение девушки было главным в его мыслях, что он рискнул бы даже удвоенным сроком ради её безопасности. Мысли высокие, но тоненький предостерегающий голосок в глубине его сознания настойчиво советовал замолчать!
Молчи, глупец!
Если они что-то от тебя скрывают, значит, они так или иначе против тебя, и лучше разобраться в этом, прежде чем трепать языком.
— Уверен, правосудие примет во внимание твои побуждения, — напыщенно ответил Деддало. — Если хочешь, я замолвлю за тебя словечко.
Да, это было бы славно, заверил его Иннова. Это было бы очень славно.
Деддало отправился с очередным поручением — достал из сундука у кровати пару фиолетовых штанов: неуклюжая вещь, залатанная красным и оранжевым, слишком широкая в заду для Инновы и слишком длинная в ногах.
Пока сойдут. Иннова благодарно кивнул и нырнул в кладовую переодеться — словно три месяца с болтающимся на виду задом оставили в нём хоть какую-то стыдливость.
Стыдливости — нет, подумал он, натягивая панталоны среди брошенных чертежей, пивных бочек и рядом со странным устройством из шестерёнок и ключей, похожим на разросшийся штопор. Он уже взялся за дверь, чтобы попросить пояс или подтяжки.
Он услышал их шёпот в дальнем углу комнаты. Схватив кружку, он прижал её горлышко к двери и прислушался через доски.
Что-то насчёт состязания. Насчёт гильдии.
Конец вопроса, заданного высоким голосом Берил/Мерил.
…сказать ему?
«Сказать ему», значит! Клянусь Реорксом, он докопается до сути! Одно он уже понял по этим уклончивым ответам и шёпоту в передней: Деддало и Берил (или Мерил, или кто она там) не станут откровенничать.
Что же ещё варит Деддало, кроме пива?
Иннова поднял один из чертежей — смятый и, судя по всему, отброшенный в досаде. Узкое окошко под потолком комнаты давало слишком мало света, чтобы прочесть, но пара зорких глаз могла разобрать хотя бы схему или рисунок.
В руках у него был сложный план — карта и какие-то наброски механизма. Он поднял бумагу повыше, чтобы разглядеть лучше, и внезапно узнал карту.
Тридцатый Уровень. Богатые жилые покои. Готовилось ограбление?
Эти покои были ему знакомы: жилище Талоса. Множество комнат подземного особняка, с лабораториями, оранжереями и купальными лагунами.
Набросок, напротив, был менее подробным. Какая-то искажённая машина — отчасти катапульта, отчасти молот. Иннова не был уверен, как она работает и работает ли вообще. Ясным было другое: это не гномомёт, и конструкция у неё убийственно смертоносная.
Первая мысль была очевидной — Талос в опасности, — но даже со всеми откровениями и неожиданностями этого дня такое казалось невероятным.
Деддало и Талос были друзьями. Уж это-то должно было что-то значить.
Разговор за дверью сделался громче. То ли Деддало и близняшка приближались, то ли спорили. В любом случае возможности были взрывоопасными.
…твой отец, сказал Деддало, и голос его скрипел от беспокойства.
Но что бы это ни было, девушка отмахнулась со смехом.
— Не волнуйся, — сказала она. — Я приму…
Голос её скатился в шёпот, и Иннова больше не мог разобрать слов.
Быстро, почти не думая, он сунул чертёж за пояс своих огромных штанов. Что-то в нём настойчиво твердило, что Талоса нужно предупредить, но этот голос заглушала нарастающая растерянность — из-за девушки с двумя возможными именами, из-за спятившей машины, из-за странного поведения старого товарища и шёпота за дверью.
Прежде чем действовать, ему нужно было всё это сложить воедино. Он должен был увериться, а сейчас он не был уверен ни в чём.
* * *
Деддало, казалось, вздохнул с облегчением, когда старый друг объявил об уходе.
— Мне — мне правда пора, старина, — объяснил Иннова, пытаясь придать голосу бодрости, но добиваясь лишь смутного беспокойства. — В конце концов, мне ещё месяцы отбывать срок, как ты и сказал. Лучше вернуться и дослужить его — или хотя бы отсидеться в нижних ярусах, пока… пока не наступят более подходящие времена.
Он заикался, совершенно неубедительный для любого с острым слухом и суждением.
Деддало, похоже, не обладал ни тем, ни другим.
— Где остановишься, старина?
— У тётушки Тедии, полагаю, — солгал Иннова. — Она мне почти что семья, и у неё, наверное, найдётся чердак, где я смогу прилечь.
Ни постели, ни чердака, ни тётушки Тедии не существовало, но Деддало не станет расспрашивать. Ему хотелось избавиться от Инновы сильнее, чем Иннове — вырваться из этой паутины сомнений.
Деддало кивнул, бросил косой взгляд на Мерил или Берил, которую занимало что-то другое.
Избавленный от их недоверчивых взглядов, Иннова попятился к двери. Не в первый раз он порадовался, что вечно интригующий Деддало считает его дураком — наивным гномом, который будет доверять друзьям до самого края гибели.
Доброе сердце так часто бывает недостатком — приятно, когда хоть изредка оно оборачивается наградой.
— Я поговорю с судьёй! — крикнул Деддало ему вслед, когда он шагнул за дверь на площадку. — Честное слово, поговорю. Штаны можешь вернуть потом — не сегодня, заметь, а когда будет удобно. Осторожно, третья ступенька.
Оказавшись снаружи, у разрушенного фасада зала Гильдии Каменщиков, Иннова собрался с духом и впервые за час глубоко вздохнул.
То, что здесь затевалось, было определённо сложным — запутанной машинерией из масок, карт и механизмов.
Он был слишком прост для таких, как Деддало, — младенцем в лесах Бариум. Вот если бы у него и вправду была тётушка Тедия — кто-то постарше и поумнее.
Кто-то более искушённый и порочный.
Иннова был прост, но не глуп. Там, среди осыпающихся кирпичей и острого запаха гномьих спиртов, поднимавшегося от «Волоса Собаки», на него снизошло озарение.
У него есть советчик, стряпчий, дальний родственник, хитрый, как жирная водяная крыса.
Если только он трезв, Скимнидус держит ухо у каждой стены.
Не худшим решением было со стороны Инновы обратиться к общественному защитнику.
Скимнидус приходился ему дальним родственником — на десять лет старше, один из немногих известных всей многолюдной Горе Небеспокойсь гномов, которых люди всерьёз оставляли в покое. Он жил в достатке и уединении на Двадцать Восьмом Уровне, близ старой серебряной кузницы, и покупка того участка под конец Войны Копья принесла ему небольшое состояние в придачу к солидному наследству от отцовской пароходной компании.
Но куда большую славу Скимнидусу принесла репутация стряпчего, философа-отступника и занозы в боку гномьего государства. История эта была долгой и начиналась ещё в ту пору, когда Иннова был ребёнком.
Лучшего ученика, чем Скимнидус, нельзя было и пожелать. Он принадлежал к той породе юнцов, которые словно не учили вещи, а припоминали их — будто знали всегда и лишь ждали, чтобы память подтолкнули. Хотя он был любимцем многих в Совете Философов — включая Гордусмайора, — сама его безупречность породила зависть в тех, кому предстояло рассматривать его прошение о вступлении в Гильдию.
Все знали, чем это кончится. Философский вопрос, который достанется Скимнидусу, будет труднее большинства прочих, и почти вся экзаменационная коллегия последует старой стратегии: сделать вид, что ответ понят, тут же его отмести и втянуть соискателя в многолетнюю процедуру, где ему будут назначать темы и задачи, на которые он никогда не ответит исчерпывающе. А после долгого ученичества, достаточно униженный, Скимнидус получит позволение проскользнуть в Гильдию с чёрного хода, где десятилетиями будет служить мелким чиновником и лишь затем, если поведение его окажется достаточно бюрократическим и раболепным, воссядет в Совете на склоне лет — слишком старый, чтобы представлять хоть какую-то угрозу заведённому порядку вещей.
Так в Гильдии Философов и повелось. И особые дарования Скимнидуса не делали его исключением. Так уговаривала себя экзаменационная коллегия по мере приближения дня его первого испытания.
Они убедили друг друга — но не Скимнидуса.
Вопрос ему достался трудный. «Закончите предложение: "Воля богов — это ".» Вопрос был настолько отвлечённым и открытым, что давал обученным экзаменаторам простор для любых нападок.
Но ответ Скимнидуса удивил всех. Говорили, будто он явился в зал Гильдии с простой отповедью: «Воля богов — это на два дюйма у меня в носу».
В некоторых версиях истории ответ включал отверстие и понепристойнее, но большинство свидетельств сходятся на носе. Иначе последовавший допрос не имел бы никакого смысла.
Коллегию возглавлял судья Баллиста — всегда громогласный и всегда игнорируемый. После долгого, ошеломлённого молчания соседей он взял ответ на себя.
— Понимаю, — изрёк он. — Воля богов, по вашей метафоре, сокрыта в глубине головы всякого философствующего мыслителя.
— Вовсе нет, — возразил Скимнидус. — Ибо если бы воля богов таилась в головах всех философствующих мыслителей, я был бы мудрее вас, потому что мой нос длиннее.
Баллиста забормотал. К счастью, на выручку пришёл судья Харпос.
— Понимаю, — объявил Харпос. — Вы хотите сказать, что воля богов содержит тайны, которые лучше не выносить на свет.
— Вовсе нет, — ответил Скимнидус, достал из кармана платок и звучно высморкался перед собравшейся коллегией. Явив экзаменаторам содержимое платка — те вполне уместно сморщили носы и отвели глаза, — он торжествующе провозгласил: — Ибо будь это так, выходило бы, что воля богов внушает омерзение Гильдии Философов.
Экзаменаторы выдвигали довод за доводом. Один сказал, что воля богов процеживает и формирует воздух вокруг нас. Скимнидус оценил поэтичность, но заметил, что большинство философов дышат ртом.
Другой сказал, что воля богов — скромное место в основании всякого зрелища. Скимнидус оценил каламбур, но пояснил, что при логическом продолжении такой ответ означал бы: ничего зрелищного не существует, если вы не близоруки.
Последний, отчаявшийся экзаменатор предположил, что воля богов — вместилище для нюхательного табака.
Скимнидус сказал, что не может удостоить такой ответ вопросом, что вызвало в коллегии ещё большую сумятицу.
Наконец, измученные, раздражённые и совершенно сбитые с толку, философы принялись спорить уже между собой, а не с соискателем, — и дошло до рукоприкладства. Судью Баллисту вынесли из зала на носилках, и его сломанный нос некоторые сочли пророчеством, что он утратит свою мудрость. Когда наконец порядок восстановили, уцелевшие экзаменаторы обратились к Скимнидусу и хором спросили:
— Так каков же ответ?
— Воля богов — это на два дюйма у меня в носу, — безмятежно повторил Скимнидус. — Никто, кроме меня, до неё не дотянется, а я слишком воспитан, чтобы делать это на людях.
Он круто развернулся на каблуках, покинул зал Гильдии — и навсегда распрощался с философией и приличным обществом.
* * *
Однако от общественной жизни он не отошёл.
А может, и отошёл — потому что и это оставалось предметом споров.
Скимнидус больше ни разу не появлялся на публике. Он сидел один в своих покоях среди внушительной библиотеки и огромного собрания механизмов и колокольчиков, ведя все дела по переписке.
Он был общественным защитником, который никогда не являлся в суд: предпочитал заранее наставлять клиентов, что говорить перед тем или иным трибуналом, а потом с наслаждением наблюдал, как его слова обретают силу. Бывали гномы, оправданные за воровство и за бедность; бывали полностью виновные в тяжбе, уходившие безнаказанными, а затем, будучи объявлены совершенно невиновными, получали от самих трибуналов состояние в возмещение ущерба; случалось, что трибуналы, припёртые к стене, приговаривали к длительным срокам даже собственных членов.
Ходили слухи о заговорах против его жизни и имущества, о угрозах, завуалированных и откровенных в его ежедневной корреспонденции. Многие говорили, что слухи эти распускает сам Скимнидус, но в конце концов в Горе Небеспокойсь утвердилось мнение, что он чересчур нервничает из-за своих могущественных врагов.
Но то была не просто нервозность. То была своего рода ссора с миром.
Одни винили во всём гномью брагу, другие — его уединение. Но была и другая история — та, которую не знал никто, кроме самого Скимнидуса. Даже его семья и старый Верховный Судья, остававшийся его другом.
История эта относилась ко временам, близким к концу дней его отца.
* * *
В угасающие годы жизни Ламнидуса Кархариаса его сын Скимнидус отрывался от адвокатской практики, чтобы помочь старику-гному в одной безумной затее: организации морской рыбалки на пароходах.
Разумеется, пыхтение и свист судов, непрестанное вращение их колёс в воде распугали любой достойный улов, так что затея села на мель почти сразу же, как началась.
Но не раньше одной ночи на западном побережье Санкриста, когда старый гном, стоя у штурвала своего сипящего судна, посадил его на мель в предвкушении огромной бури, которая так и не пришла.
Ламнидус шёл на слабый огонёк на берегу, пользуясь им как ориентиром среди тёмных вод и облачного неба. Когда киль судна заскреб по песку, единственным, кто удивился, оказался богатый банкир с Тридцатого Уровня, немедленно потребовавший вернуть свои деньги.
Пока Скимнидус препирался с банкиром, его отец побрёл по берегу на свет — к костру у покосившейся лачуги. И вот, когда молодой стряпчий уже почти уговорил клиента заплатить вдвое за перспективу приключения, вернулся старый гном. Он торопил сына идти за ним: кому-то нужна была помощь.
У костра лежал соламнийский рыцарь, врачевавший рану оборванного бродяги-прибрежника. Сын этого крестьянина, судя по всему, ударил отца ножом — старик уверял, что без всякой причины, — и сбежал в ночь.
Судя по тому, что рассказал соламнийский рыцарь, мальчику едва исполнилось одиннадцать. Когда рыцарь предложил пуститься за парнем в погоню, старый бродяга покачал головой.
— Не-а, ваша милость, — сказал он, трогая скверные, неглубокие раны на боку и горле. — Нет, всеми богами. Не трогайте мальца.
— То была случайность.
Старый Ламнидус потом говорил об этом случае, пока они брели обратно по берегу к севшему на мель судну и кипящему от злости банкиру. Говорил, что это явило отцовскую безусловную любовь к сыну.
Скимнидус увидел иначе. Вернувшись в Гору Небеспокойсь, он укрепил двери своих покоев затейливой системой замков, начал страдать бессонницей, а затем пристрастился к гномьей браге, чтобы заснуть.
Мы растим чудовищ, говорил он себе. И прощение, которое мы им даруем, делает их ещё чудовищнее.
Хуже становилось, когда он обдумывал это в тёмные, пропитанные виски утренние часы. Ибо тогда он доводил свои мысли до логического конца:
Именно чудовищность наших законов, нашей власти и самой глубины нашей природы превращает молодых в чудовищ. Когда они крадут, или бьют стёкла, или даже ударяют ножом родителя…
Они лишь исполняют своё предназначение.
* * *
Так Скимнидус затворился в своих покоях, противостоя издалека, из страха, всем силам города.
К тому времени лишь Верховный Судья Гордусмайор — который, как ни странно, избежал хитроумия стряпчего — отзывался о затворнике-адвокате добрым словом. Никто не знал почему, но отношения между Судьёй и стряпчим-отступником всегда были дружескими.
И впрямь, высоко на стене кабинета Скимнидуса висел портрет старого судьи, взиравший на посетителей с выражением продажного благодушия.
Стоя на пороге покоев Скимнидуса, Иннова всмотрелся в глаза портрета. Под ним стряпчий дремал за конторкой с откатной крышкой, а тяжёлый том в кожаном переплёте нависал над его лицом, точно шатёр. Вокруг него бодро пыхтели машины, а на конторке, на почётном месте, качался рычаг, вырезанный в виде длинношеей гусыни, — вперёд-назад, словно метроном, и с каждым качанием клюв опускался в доверху налитый бокал.
Зрелище не обещало безопасности.
Иннова постучал по дверному косяку, откашлялся, постучал снова.
— Советник Скимнидус?
— А кто хочет знать? — рявкнул Скимнидус, внезапно приходя в движение. Книга скатилась с его лица, и прежде чем она коснулась пола, стряпчий нырнул под конторку и закатил над собой крышку.
Качающаяся гусыня опасно накренилась, затем выпрямилась, и покои наполнились щелканьем замков.
— Это… это Иннова, господин.
— Кузен Иннова? — Голос из-под конторки звучал глухо. — Инновафертанимус?
— Он самый, господин. Пришёл за вашим советом.
Под пологом конторки мигнул слабый огонёк.
— Это другое дело. Осторожность лишней не бывает, знаете ли. Угрозы смерти и предзнаменования расчленения.
— Простите?
— Я не самая популярная фигура на этом уровне, Иннова.
Слабое перекатывающееся шуршание поднялось из конторки, промчалось под полом, словно роющее существо на колёсах, и с скрипом замерло за стеной, на которой висел портрет Гордусмайора.
В дальнем углу повернулся доспех: он был надет на портновский манекен, и его гипсовые руки теперь нацелили на грудь Инновы зловещего вида арбалет.
— Разве тебе не полагается чинить гномомёты на десять уровней ниже? — спросил Скимнидус, и голос его теперь доносился из-за портрета старого Верховного Судьи. Иннова взглянул в глаза картине — и та внезапно ему подмигнула.
— Именно так, кузен Скимнидус. Но… непредвиденные обстоятельства привели меня наверх.
Глаза портрета смотрели на него скептически.
— Ты настоящий Инновафертанимус? Или ловко переодетый самозванец, замысливший схватить меня и подвесить над котлом, внимая моим последним отчаянным крикам с жестокой радостью, прежде чем бросить меня в кипящую воду, или горячий чай, или магму, или того хуже?
— Я всего лишь Иннова. У меня нет видов на вашу жизнь.
— Докажи!
Портрет качнулся на стене. Клюв качающейся гусыни с единственным мягким щелчком ударил по краю чаши.
— Что это? — крикнул Скимнидус. Взгляд его метнулся к конторке, и на миг показалось, будто нарисованные глаза Гордусмайора повернулись в его голове, будто старый судья впал в припадок или религиозный экстаз.
Иннове стоило немалых трудов не рассмеяться. Но смеяться было опасно, учитывая его положение и взвинченные импульсы портновских манекенов.
— Докажи, — повторил Скимнидус. Голос его звучал теперь мягче, менее истерично.
Как докажешь, что ты — это ты? Иннова на миг задумался над вопросом, но, как обычно, от философии у него закружилась голова.
— Как твои родители, Иннова? — спросил Скимнидус.
— Умерли. А ваши?
— Тоже умерли. А твой добрый друг Фаистон?
— Фаистос. Он тоже мёртв. Вы это знаете, Скимнидус.
— Как и всякий в Горе Небеспокойсь. — Паранойя стряпчего была основательной. — Видел своих двух других друзей — как их зовут?
— Талос и Деддало, господин. Собственно, я только что от Деддало и вскоре собираюсь навестить Талоса.
Портрет умолк. От конторки потянулся тонкий дымок, внутренний свет мигнул.
— Полагаю, господин, что… ваши бумаги горят, — сказал Иннова.
— Не обращай внимания. За что тебя приговорили?
— За недопустимый причинно-следственный анализ.
— Что это значит?
— Я видел, что грядёт.
Скимнидус снова затих. Откуда-то из комнаты — судя по звуку, сверху со стены — что-то скрипнуло и содрогнулось. Иннова не осмелился взглянуть: один глаз был прикован к портрету, другой — к зловещему арбалету в руках манекена.
Взгляд его так раздвоился, что вскоре разболелась голова.
— Твой приговор — дело публичное, — сказал наконец Скимнидус. — Легко отыскать в библиотеке, если знаешь где искать.
— Большинство не знает, господин.
— Но заговор судей мог бы. Юлиус и Харпос уже несколько месяцев охотятся за моей шкурой.
Снова скрип. Иннова обвёл комнату взглядом, но не увидел ничего движущегося, ничего угрожающего. Дым от конторки стал гуще, заслоняя обзор и щипля глаза.
Портрет засопел и закашлялся.
— Полагаю, ваша конторка…
— Я не изучаю свою конторку! — отрезал Скимнидус. — Нам ещё предстоит установить твои намерения. И твою личность, коли на то пошло.
Скрип перешёл в жужжание, словно часы, готовые пробить, или разматывающаяся катушка. Что-то задело плечо Инновы, и он обернулся…
И увидел тёмную тварь, наполовину скрытую дымом, свисающую перед ним на шнуре.
Приземистую, узловатую, с растопыренными лапами.
— Великий Реоркс! — воскликнул Иннова. — Пауки!
Дым и страх перехватили ему дыхание.
* * *
— Вот что я называю достаточным доказательством, — пояснил Скимнидус, подсовывая кузену под нос живительную чашу с гномьей брагой. — В нынешние дни и времена осторожность лишней не бывает.
Дым, поднимавшийся сквозь открытое, забранное решёткой окно под потолком покоев, оставил после себя затхлый запах, но в остальном комната на удивление не пострадала и выглядела почти так же, как из дверного проёма.
Портрет Гордусмайора с пустым взглядом смотрел через комнату, а манекен был повёрнут к окну, подняв арбалет против воров и убийц.
Мнимый паук — наспех склеенное сооружение из проволоки и липкой серой ленты — лежал на тлеющей конторке. Рядом бодро продолжала своё дело качающаяся машинка, будто была заведена на вечность.
— И как только эта штука работает? — спросил Иннова, чьё любопытство наконец взяло верх.
— Вес воды наклоняет равновесие, — объяснил Скимнидус, — а когда вода с клюва испаряется, оно возвращается в исходное положение. Рычаг полый, и вода внутри поддерживает ровное движение. Удивительно, сколько в гидравлике сводится к испарению.
Иннова улыбнулся. Звучало как одна из поговорок Лукреция.
— Так чем я могу тебе помочь, кузен? — спросил Скимнидус. — Чего ты хочешь?
Иннова объяснил обстоятельства: почему вернулся из глубин так рано и что обнаружил по возвращении. Всю историю он не рассказал — не поведал о своём подозрении, что Берил Бариум выдаёт себя за собственную сестру.
Он рассудил, что у Скимнидуса и без того достаточно подозрений.
После того как общественный защитник долго и пристально разглядывал карты и наброски Деддало, эти подозрения вырвались наружу, как Иннова и ожидал.
— Прежде всего, странно, что он работает над ловушкой, а не над чем-нибудь более философским, — начал Скимнидус. — В конце концов, победа в конкурсе послужила бы его честолюбию.
— В конкурсе? — переспросил Иннова. — В каком конкурсе?
Глаза Скимнидуса оставались прикованы к чертежу. — Не удивлён, что он тебе не сказал. Примерно через месяц после того, как ты начал отбывать наказание, они с Талосом снова предстали перед Гордусмайором. Думаю, именно перспектива новых денег заставила Судью их вызвать.
— Так вот, ходят слухи, будто освобождается место в совете Гильдии Философов — с тех пор, как Беллизарий улетел на своём шаре в море…
Иннова кивнул.
— И ещё говорят, будто Гордусмайор хочет в совете молодой крови — кого-нибудь наивного, кого он сможет направлять в делах политики.
— Деддало не наивен, — возразил Иннова.
— Возможно, нет. — Скимнидус поднял глаза, с любопытством взглянул на гостя. — Но я мог бы назвать кое-кого, кто наивен.
— Как бы то ни было, условия конкурса просты: создать машину, лучше всего выражающую гномий взгляд на мир. Суть гномства, как выразился старый плут.
Он взглянул на портрет Гордусмайора и улыбнулся почти с нежностью.
— Деддало думает, что у него есть преимущество. У Талоса хорошие идеи, но его присутствие в совете перекрыло бы очевидный источник взяток.
— А ты? Что ж, с глаз долой — из сердца вон. Ты — палка в колесе для Деддало, и на твоём месте я бы присматривал за своей спиной.
Иннова содрогнулся. Может, стоит рассказать Скимнидусу о подменённых близнецах? И всё же Деддало был его давним другом. Кому ему верить? И стоит ли верить хоть кому-нибудь?
— Всё это, — продолжал Скимнидус, — делает чертёж тем более любопытным. Зачем он ставит какое-то смертоносное устройство у покоев Талоса?
— Чтобы убрать Талоса с дороги и обеспечить себе лучшие шансы в конкурсе? — Иннове претило поднимать это, претило воображать тёмное о старом друге.
Скимнидус покачал головой. — Слишком просто. Если бы на Талоса свалилась наковальня, первым обвинили бы Деддало. Это сообразил бы даже кто-нибудь невообразимо наивный.
Иннова покраснел.
— Нет, — сказал Скимнидус. — Ответ сложнее и глубже. Думаю, так называемая Мерил Бариум на самом деле её сестра Берил. Вместе с Деддало она замышляет гибель старого Инклайна Бариума, чтобы ускорить наследство… точно так же, как несколько месяцев назад они замыслили раздробление настоящей Мерил Бариум, дабы утвердить вышеупомянутую Берил единственной наследницей отца.
Иннова ахнул. — Это же…
— Нелепо? Натянуто и параноидально? Слишком дьявольски? Что ж, ты спросил. И вправе думать что угодно.
— Но я видывал и худшее между ребёнком и родителем.
Скимнидус взглянул на тлеющую конторку, сделал долгий глоток гномьей браги.
— Установка смертоносной машины близ жилища Талоса, естественно, бросит тень подозрения на него и тем самым устранит главного соперника Деддало в борьбе за место в совете. А оказавшись в совете, Деддало сможет закопать все скелеты, уничтожить все улики, и Талос будет убран с дороги.
— Но вы же сказали, что у Талоса нет шансов, — возразил Иннова. — Что его деньги стоят больше перед судейской скамьёй, чем на ней!
Скимнидус пожал плечами. — Деддало этого не знает. Он склонен переусложнять и слишком много думать — общий недостаток нашего народа. Но ты — палка в колесе, как я и сказал. Не удивляйся, если у Деддало есть планы и на тебя.
— Что мне делать, кузен? — робко спросил Иннова.
— Всё, что сможешь, — ответил Скимнидус. — Опасность будет подстерегать тебя повсюду, куда ни повернёшься, так что я бы делал всё, чтобы расстроить его замыслы. Начиная с конкурса.
— Я бы сделал всё, чтобы не пустить его в Совет Философов.
Больше он ничего не сказал. Оглушённый и сбитый с толку, Иннова смотрел в пространство, пока Скимнидус развивал дальнейшие теории, вплетая план Деддало в некий обширный заговор хаоса, включавший Рыцарей Такхизис, шайку контрабандистов у берегов Эргота и овражного гнома-счетовода где-то на Семнадцатом Уровне.
Несомненно, всё это была чепуха, странная и далеко идущая тревожность Скимнидуса. Но что-то привело мысли Инновы в движение, и они ходили взад и вперёд, вверх и вниз, как качающаяся птица на конторке Скимнидуса…
Чьё непрерывное, вечное движение вдруг привлекло внимание молодого гнома, и он начал строить собственный план.
В конце концов, не помешает держать Деддало подальше от этого совета. А что важнее…
Эффектное изобретение и высокое положение заставят людей хорошо думать об Инновафертанимусе. Он станет — как всегда и мечтал — героем новостей и слухов.
Словно Жизненный Поиск свалился с какой-то великой и невообразимой высоты прямо ему в руки.
Они высадились на западном побережье Санкриста, в нескольких милях к северу от Небесных Когтей. Перед ними предгорья круто вздымались к горам, и даже от разбросанных там и сям лагерей виднелись вершины Горы Небеспокойсь, венчавшие окрестные пики.
Командир смутно помнил эти края. Но не знал, что чувствовать: то ли себя дома, то ли не в своей тарелке.
Смерть Стормонта уже принесла свои плоды — по крайней мере так полагал Халион Каргос. Уцелевшие младшие командиры и послушник Оливер стали покорнее и тише без старого рыцаря, что делил их верность. В отряде Каргоса воцарилось согласие, и если это согласие было рождено страхом и неуверенностью — пусть так.
Если Рыцарям Такхизис предстояло осадить Гору Небеспокойсь, в их рядах не могло быть разногласий.
На первый день после высадки они отправили на разведку дюжину воронов — их крылья и острые глаза могли справиться с коварными горами. Оливер заверил командира, что замысел сработает: птицы вернутся, разведав гномью крепость, и простое заклинание позволит Костяному Послушнику поговорить с ними.
Халион Каргос ждал в серых волнах своего просторного командирского шатра. Рядом с ним на берегу дымили и потрескивали дюжины костров, шипели, когда мягкие океанские дожди накрывали их в душные послеполуденные часы. Рыцари становились раздражительными с каждым часом, клирики среди них гадали и распевали, а Рыцари Лилии, отвечавшие за порядок среди громил, кричали, грозили и в конце концов пускали в ход плеть.
И снова, едва утихнув, Каргос начал слышать ропот младших командиров. Флитвуд и Ханна пришли к его шатру на вторую ночь, и их перепалка длилась до раннего утра.
Задача была непомерной, утверждали они. Узкие перевалы в горах, отвесные обрывы и осыпающиеся камни возьмут свою дань среди рыцарей и громил. Каргос мог потерять пятьдесят, сто бойцов еще до того, как они достигнут склонов Горы Небеспокойсь.
А оказавшись там, они вряд ли одолеют врага быстро. Городские укрепления окажутся запутанными, вероятно, обернутся против самих защитников, но рыцари потеряют людей из-за чистой случайности и гномьей некомпетентности.
Младшие командиры ссылались на Закон Сестера: «Если хочешь что-нибудь сломать — отдай это гному».
К тому же припасы были на исходе. Если разгадка укреплений Горы Небеспокойсь займет больше недели, даже рыцарям придется голодать. А голодная армия слаба и беспокойна.
На возражения подчиненных у Халиона Каргоса было мало веских ответов. Он мог часами спорить о тактике, торговаться о боевом духе, перевозках и путях снабжения, но в конечном счете его довод был прост.
Богиня и ее Видение привели его сюда.
Темная вера поставила его на эти берега. И теперь, при упоминании имени Такхизис, Ханна и Флитвуд только кивали и отводили взгляд. Как Рыцари Такхизис, они имели свои собственные фрагменты Видения, полученные давным-давно на Испытании. Кто знал, что Богиня сказала им в их самых сокровенных молитвах?
Их вера сплеталась с его верой, а их война была войной слов.
Вера давалась трудно. Особенно потому, что сны Халиона Каргоса были смутными, населенными темными неопределимыми образами, которые его бодрствующий разум не мог ни понять, ни истолковать.
* * *
Выше по берегу, в тесном черном шатре в стороне от разбитого лагеря, Костяной Послушник Оливер, единственный Рыцарь Черепа в рядах Каргоса, тоже видел смутные сны.
Он не знал, что принесут ему вороны и как командир истолкует их предзнаменования.
Слишком много хаоса. Заклинание, отправленное наружу…
Вернувшееся в облике, о котором могли догадываться лишь боги.
Именно эта неопределенность терзала Костяного Послушника в его служении Халиону Каргосу. Подобно орденам Шипа и Лилии, Рыцари Черепа тоже присягнули на верность цепочке командования и офицерам, которые ими управляли.
«Единый Мировой Порядок», — говорили они и верили. Те из них, кто перерос лозунги, кто прошел Испытание Такхизис, получили подтверждение своих убеждений в части Видения — проблеске великого замысла Богини.
Это был проблеск, над которым Оливер размышлял годами.
Старше Каргоса на десять лет, он жил со своей частью Видения три года, прежде чем Командир так легко, так непринужденно прошел грозное Испытание. Он обдумывал это знание с благоговением, с кропотливой ученостью того, кто обладает лишь средним умом и дарованиями.
Оливеру было трудно подниматься по ступеням ордена.
Еще труднее стало, когда Каргос отстранил остальных членов его ордена от этого западного похода, объяснив, что клирики «не нужны, когда Командир — Длань Темной Королевы».
Не нужны. Эти слова до сих пор жгли при воспоминании.
По ночам Оливер вспоминал обрывки своего собственного Глубинного Видения — как Такхизис явилась ему, обещая, что его роль будет важной, а служение — служением послушания и жертвы. Все казалось тогда исполненным величия: он воображал монашеское уединение, жреческие посты и долгие ночи молитвы и бдения.
Но богиня так и не вернулась к нему. Говорили, что она никогда не возвращается, что цель твоей жизни — осмыслить то откровение, которое она тебе дала, обдумать его в памяти и воображении.
Это оставило Оливера одиноким.
И все же он, возможно, примирился бы с этим одиночеством, если бы не обнаружил, что его послушание — подчинение выскочке-мальчишке, а его жертва — знание того, что, вопреки всему, что ему говорили, этот Халион Каргос каким-то образом избран. Избран получать Видение снова и снова. Избран подняться до высокого командования.
Избран превыше всех своих собратьев, включая клирика Оливера.
«Есть некая часть, которую я сыграю, — говорил себе Оливер. — Это будут не птицы — я не стану переводчиком при мальчишке. Богиня избрала и меня для чего-то, чего-то драгоценного и единственного. Только время покажет мне край этого замысла. Время, ожидание и неколебимая вера».
Он бросил кости и гадал.
За последние несколько дней он уверился, что сама Богиня говорит с ним через оракулов.
Поначалу он сомневался в собственном здравомыслии: Такхизис всегда говорила через Видение. Зачем Темной Королеве понадобились бы кости и иглы?
Разве что она испытывала его, заставляя находить направление окольным путем, как однажды выразился его старый наставник. Здесь, под землей, где он больше не мог гадать по звездам и ветрам, где вода стояла застойно и текла не туда, богиня естественным образом явилась бы своему жрецу в иных знаках, иных знамениях.
Особенно если, как он подозревал, Видение Халиона Каргоса иссякло.
Оливер откинулся на пятки и оглядел случайное расположение костей. Ничего. В лучшем случае разрозненные символы, противоречащие друг другу.
Ничего, и остается только ждать.
Той ночью в своем одиноком шатре на галечном берегу время и ожидание казались долгими, а вера — тонкой и короткой.
* * *
На второй день вернулась половина воронов. Они были измучены, перья слиплись от пыли и дурно пахнущих масел. Они покружили над лагерем и, почти обессилев, опустились на шест у шатра.
Оливер разбудил командира от беспокойного сна, в котором темные рептильные образы плясали на краю его сновидений, а пароход качался и свистел в далеком море. При звуке голоса клирика Каргос рванулся к пробуждению; словно выбираясь из глубокой воды, само пробуждение оставило его одурманенным и обессиленным.
Вестники на его шатре каркали и предвещали, но Каргос чувствовал, как в нем поднимается надежда. Он подавил нетерпение и рвение, подождал, пока Оливер навострит ухо к звуку, пробормочет тихое заклинание и начнет переводить.
«Воздух густой и жаркий, говорят они. Говорят, город дышит, что множество лодок на колесах окружают его».
Каргос вздохнул. Доверь клирику протянуть занавес поэзии между ним и тем, что он хотел узнать. Точно какой-нибудь проклятый эльфийский оракул, беседующий с лесной живностью.
Но по крайней мере рассказ пока был прост: Гора Небеспокойсь славилась механизмами, что окружали ее, паровыми телегами, что сновали в ее туннели и обратно.
Дышащий город. Лодки на колесах. Достаточно ясно.
«Что еще они видели, Оливер?»
Клирик нахмурился. «Что-то о сильном ветре, о кругах в воздухе и тяжести на их крыльях».
«И что ты из этого выводишь… из этой лирики, Оливер? Что случилось с остальными?»
Самый старый из воронов склонил голову на вопросы Каргоса, уставился на командира яркими и хрупкими глазами.
Начал бормотать и предвещать.
«Трое из них, говорит он, попали в водоворот ветра. И ветер увлек их вниз, в блестящие туннели. Сделал из них перья — перья и предсмертные крики».
«Что это значит, Оливер?»
Клирик нахмурился. «Какой-то механизм, полагаю. Что-то вроде ветряного туннеля или турбины».
Каргосу это казалось понятным. Без сомнения, весь комплекс Горы Небеспокойсь был пронизан механизмами, вентиляторами и воздуховодами. Коварная страна для крылатого разведчика.
Старая птица снова кашлянула, ее бормотание было так близко к узнаваемой речи, что Каргос поймал себя на том, что напрягается, пытаясь понять, перевести. Но в конце концов это были лишь птичьи крики. Он повернулся к Оливеру, и тот покачал головой.
«А другие трое, — объявил клирик, — были подстрелены из арбалетов и запечены в пироги».
«Что означает…?»
«Что означает ровно то, что я сказал, — ответил Оливер. — Или, точнее, то, что сказала старая птица. Где-то там, в горе, три гномьих семейства ужинают нашей разведкой».
* * *
Хуже и быть не могло, полагал Каргос. Армия, застрявшая на берегу, в ожидании сведений, которые она не могла собрать.
Тогда море ударило с неожиданным коварством и жестокостью.
Не прошло и часа после возвращения воронов, как западный горизонт потемнел от несущихся облаков. Тяжелый теплый дождь омыл берега, шатры покрылись рябью и просели.
По приказу командира Рыцари Такхизис перенесли свои лагеря вглубь, в редколесье, граничащее с предгорьями. Теперь они вступили в страну более опасную, где обзор часовых закрывали нагромождения выветренной скалы и корявые вечнозеленые деревья. Тотчас их боевой дух, и без того низкий, казалось, упал еще ниже, скатившись к ссорам и угрозам.
Младший командир Флитвуд приказал своим рыцарям выпороть отряд громил, которые воспользовались случаем, чтобы поживиться дальше вглубь. Рассыпавшись по предгорьям, варвары вернулись на расправу с тушкой утонувшего кролика и горстью несъедобных растений, их синяя кожа теперь пошла пятнами от дождя и нездоровья.
Один из них ударил рыцаря в ответ и был поднят на острие меча на глазах у своих сверкающих злобой товарищей.
Пока рыцари ставили его шатер среди сплетения поваленных бурей ветвей и сучьев, Халион Каргос углубился в лес в поисках тихого места, чтобы вопросить Видение. В сотне ярдов от нового лагеря он нашел ровный выступ скалы в тени увитого лозами обрыва.
Там он опустился на колени, закрыл глаза и стал ждать Богиню.
Зеленые остаточные образы солнечного света на его веках уступили место серости. Эта серость в свою очередь уступила место пещерной тьме, в которой прилив и отлив моря растворились в тишине.
Он вздрогнул. Такхизис приближалась. Наконец, после долгого отсутствия длиной в недели, она возвращалась к своему послушнику.
Там, среди сумрачных скал, он смотрел, как тьма в его душе принимает более темный облик, как в сердце черноты начинает материализоваться женская фигура. Через мгновение будут слова, жесты, ясное видение. Нечто, что разгонит смятение.
Теперь он видел ее лицо, бледное посреди вечной ночи, необычайно и ядовито прекрасное…
Крик с берега развеял Видение.
* * *
Из моря явились создания — если их можно было назвать созданиями.
Бесформенные завихрения у кромки прилива, они поднимались до человеческого роста и дрейфовали среди вытащенных на берег кораблей. Дождь, казалось, входил в них и исчезал, и слабый серебристый пар вился вокруг них, пока они принимали отдаленно человеческие очертания.
Вверх по берегу они шли, и песок за ними исчезал, словно они пропахивали глубокие борозды в пляже. Воды следовали за ними, заполняя траншеи и начиная кипеть.
Беспомощный, слишком далекий, чтобы приказывать или командовать, Халион Каргос смотрел в ужасе.
Первыми часовыми, достигшими созданий, были Иан и Давит, доблестные Рыцари Шипа. Давит шагнул вперед с обнаженным мечом, а Иан остался позади, его голос возвышался в заклинании над грохотом и шелестом прибоя.
«Стой, назад!» — подсказал голос откуда-то изнутри Командира. «Ты ничего не можешь сделать.
Позволь этому идти своим чередом».
Онемев, Каргос смотрел, как одно из созданий вытянуло клубящуюся, разъятую конечность. На мгновение рука или щупальце, казалось, зависло само по себе в дожде. Затем, обвившись вокруг правой руки Давита, словно сжимающийся змей, оно увлекло молодого рыцаря в водоворот дождя, света и дрожащего воздуха.
Давит вскрикнул, но крик оборвался. Он исчез в недрах твари — с мечом, доспехами и всем прочим.
Создание продолжало подниматься по берегу к Иану, оставляя за собой пар, пепел и загоревшийся песок.
На мгновение Иан устоял, воздев руки в мольбе к Богине, наполовину пропев темное заклинание защиты. Затем он остановился.
Он слушал что-то в звуке волн. Что-то, что заглушало его слова и мысли.
С тихим, отчаянным криком, где-то между вздохом и воплем, он повернулся и побежал к предгорьям. Тварь за ним последовала, затем замедлилась и закрутилась в ничто у каменистой кромки пляжа.
К этому времени несколько рыцарей уже вооружились и прибежали, но зрелище перед ними поколебало их немалую храбрость. Нерешительно они обходили взрытый и горящий песок, огни, которые, казалось, не мог потушить даже дождь.
Ничего не произошло. Создания исчезли.
Со своего насеста высоко среди скал Халион Каргос смотрел, как пар обвивает горящий берег, как его отряд кружит, ломает строй и неуверенно отступает к лагерю.
«Теневые твари, — подсказал голос у его уха. — Первая волна древнейшего врага».
Это был голос Богини. Он проклял себя за тупость, за глупость.
И все же Темная Королева звучала иначе, слабо, словно говорила с расстояния в милю.
И… неуверенно?
Старое обольщение исчезло из ее голоса, сменившись тонкостью, почти жалобным хныканьем.
«Возможно, я это воображаю», — подумал Каргос, спеша через редколесье к лагерю, к расколотому берегу.
«В конце концов, прошли недели с тех пор, как я слышал ее голос.
Возможно, эта неуверенность — не что иное, как мое собственное сомнение и страх».
Он остановился на краю тлеющего песка. Дождь усилился, и ветры с моря неслись над прибоем. Теперь огни мерцали, затухали.
«Мое собственное сомнение и страх, — подумал Каргос.
Это не приносит мне утешения».
* * *
На следующее утро крик с берега разбудил Командира.
Смутно, с чувством смутной тревоги, Каргос вырвался из шатра и встал на скалах. Солнечный свет рябил на черном океане, и несколько рыцарей по колено в отступающем приливе кричали и жестикулировали, указывая в море.
Далеко за рыцарями одинокая фигура в полных доспехах брела от берега к более глубоким и темным водам.
Не потрудившись вооружиться, одетый лишь в черную тунику, Командир поспешил к берегу. Пока он бежал, крики поднимались ему навстречу.
Иан, говорили они. Слишком глубоко…
Пробиваясь сквозь ветви и спускаясь по склону скал, снова и снова ловя равновесие, Каргос вырвался из сплетения деревьев на теплый песок. Теперь жестикулирующие рыцари были в броске камня…
Но фигура в далекой воде исчезла, ушла под воду.
«Он провел ночь один, — тихо объяснила младший командир Ханна, когда Каргос, одурманенный и запыхавшийся, добрался до нее у кромки прилива. — Потерянный в каком-то созерцании. Утром он поднялся и вооружился. Прошел между часовыми к воде. Один из них сказал, что он говорил об исчерпанной храбрости и неудавшихся заклинаниях, о медленном превращении кости в коралл.
Говорят, он выглядел воодушевленным. Словно шел ухаживать за прекрасной женщиной».
Каргос моргнул. Все было слишком запутанно.
«Что бы это ни было, — сказала Ханна, — его позвали туда. Часовые сказали, что он остановился и приложил руку к уху, словно слушал что-то в волнах. Прежде чем они опомнились, он был уже далеко, за пределами досягаемости».
Вместе Каргос и Ханна стояли на берегу, вглядываясь в дрожащую воду. Позади них младший командир Флитвуд требовал спасательную шлюпку, сильных гребцов, ныряльщиков. Все знали, что уже слишком поздно. Что бы ни принесли на берег теневые твари, это каким-то образом вошло в молодого Иана и призвало тьму в нем самом.
Он вышел им навстречу, говоря в воздух отчаянные слова… с чем-то похожим на любовь в глазах.
Была одна история, которую Халион Каргос помнил из детства, о котором предпочитал не вспоминать. Она заставила его рассмеяться своей жестокой нелепостью, и теперь, теснимый могущественными врагами на берегах Санкриста, он снова о ней подумал.
Подумал, что смешного в ней теперь мало.
Некий старый овражный гном, недавно женившийся на молодой невесте, искал способ вернуть себе юность. История его поисков была долгой и путаной, но на каждом этапе пути гном терял какую-нибудь часть тела — палец, откушенный птицей, два пальца на ноге, раздавленных камнепадом, нос, отвалившийся от обморожения, когда поиски завели его на край Ледяной Стены.
Наконец он достиг цели. Нашёл то самое зелье и уговорил глуповатого молодого односельчанина поднять за него флакон (сам-то он был без пальцев и поднять ничего не мог). Напившись вдоволь, он посулил своему недалёкому спутнику щедрую награду, если тот повезёт его домой в тачке.
Вместе они пережили ещё немало приключений, в которых старый овражный гном лишился одного уха и того, что оставалось от пальцев на ногах. Наконец он добрался до дома, вожделея свою невесту и злорадствуя, что одурачил тупого помощника и заставил его таскать себя по всему Ансалону.
Девушка взглянула разок на сморщенное существо в тачке и закричала от ужаса. Не прошло и часа, как она сбежала с недалёким помощником.
Оставшись один — брошенный женой, пальцами и пальцами на ногах, — старый гном выучил суровый урок насчёт частей тела: иногда последнее, что ты сохраняешь, — это то, с чем следовало расстаться в первую очередь.
Халион Каргос чувствовал себя тем самым незадачливым гномом здесь, в предгорьях. Словно всевозможные беды разом обрушились на него, постепенно отсекая силы и средства.
Вечером того дня, когда Иан ушёл в океан, командир решил, что любое действие лучше бездействия. Созвав капитанов, он объявил о намерении повести отряд Рыцарей к краю Горы Небеспокойсь. Там, на виду у странного гномьего города, он проведёт разведку и наметит неизбежную осаду.
Младший командир Ханна и шестьдесят пять Рыцарей — три десятка из Ордена Лилии, а также четыре оставшихся Рыцаря Шипа и Костяной Послушник Оливер — должны были сопровождать его вместе с сотней громил для переноски грузов и охраны. Они поднимутся через предгорья и найдут тропу, ибо Каргос был вполне уверен, что все дороги в этой части Санкриста проложены гномами и потому непременно ведут к Горе Небеспокойсь.
Флитвуд останется на берегу, командуя остатком отряда — почти двумя сотнями Рыцарей и по меньшей мере столькими же громилами. Если две недели пройдут без вестей от разведчиков, ему приказано считать их погибшими и возвращаться под парусами в Эргот.
План этот младшим командирам не понравился. Ханна возражала: гномья дорога полна ложных поворотов и ловушек, разведчиков ждёт каменная погибель, из которой не вернётся никто. А если по невероятной удаче они всё же доберутся, это займёт куда больше двух недель, и, выйдя к берегу, они обнаружат, что корабли ушли.
Хорошо, уступил Каргос. Пусть ждут месяц. В остальном он остался твёрд.
Флитвуд повысил голос в знак протеста. Он останется один во главе деморализованных Рыцарей и всё более непокорных громил. Основные силы на берегу подвергнутся всяческим потрясениям — от возможной атаки соламнийцев до любых новых тварей, каких породит море. Его часть Видения говорит против этого, подчеркнул он. Эта стратегия граничит с катастрофой.
При упоминании Видения Каргос долго и пристально смотрел в глаза своему младшему командиру. Он не мог понять, сообщаются ли мысли Флитвуда с Богиней или с его собственными сомнениями и опасениями.
В конце концов, Богиня и ему самому не отвечала на этот вопрос.
Было время, подумал он, когда я безоговорочно доверял этим капитанам. Он силился вспомнить то время, вернуть доверие, которое когда-то питал к подчинённым.
То время прошло. Море и долгое молчание Такхизис отняли немалую часть верности, и здесь, в каменистом лагере, ему казалось, что он чувствует то же, что чувствовали владыки драконов в долгой и гибельной Войне Копья.
Без наставлений Тёмной Королевы зло вновь обратилось против зла.
И потому он солгал Флитвуду и Ханне. Сказал, что Богиня явилась ему во время дневного созерцания и сама возложила на него этот замысел. Теперь оставалось лишь следовать её воле, поведёт ли она к победе или к поражению.
На миг ему почудилось, что земля разверзнется и тёмное облако накроет его, увлекая в ту часть Бездны, что навеки отведена лжецам и клятвопреступникам.
Но вместо этого он удивился, когда младшие командиры опустили глаза и кивнули в согласии. Что-то в успехе этой лжи потрясло его глубоко — глубже любого воображаемого возмездия.
* * *
Они выступили на рассвете, выбрав самый пологий подъём в предгорья, и шли, пока солнце не поднялось над горами впереди.
Во главе колонны шли двое Рыцарей Шипа, отмеченные остротой зрения и ума. За ними — громилы под присмотром четырёх безжалостных Рыцарей Лилии, известных строгой преданностью дисциплине и командиру.
Халион Каргос шагал с Оливером и младшим командиром Ханной в середине остальных Рыцарей Лилии, а замыкали шествие два оставшихся Рыцаря Шипа, следившие за погоней, засадой и колдовством в суровой стране, через которую проходила колонна.
Оглянувшись с высоты на лагерь, Каргос увидел, как тени шатров и навесов начинают укорачиваться, пока утро близилось к полудню. С этого расстояния фигуры Рыцарей и громил казались крошечными, точно насекомые, — лишь отметины на длинном западном берегу Санкриста.
Он вспомнил, как много лет назад оглядывался на берег неподалёку отсюда, в неверном лунном свете.
От этого воспоминания его передёрнуло.
Впервые с детства Халион Каргос почувствовал неуверенность, невыносимую малость. Но от этого похода не было отступления, хоть его и не направляли суждения Такхизис.
Лишь на службе Видению Рыцарю Такхизис дозволено лгать. Он солгал, полагая, что служит могуществу Тёмной Королевы, но ни один голос не подтвердил и не поддержал его решения.
Будет ли отступление от той лжи, что он сказал Ханне и Флитвуду? Он не знал, но чувствовал, что вступил на круто изменившийся путь и то, что ждало впереди, было ему неподвластно.
Крик впереди прервал его мысли, вернул в здесь и сейчас. Торберн, молодой Рыцарь Шипа, нашёл тропу и звал его.
— Она вьётся через вон ту расселину в холмах и поднимается по склону той горы, — объявил Торберн. — Петляет, но в конце концов уходит на восток, господин. Думаю, к ночи мы разобьём лагерь в пределах досягаемости.
Для дневного перехода это годилось. Ветер уже усиливался, и отряд миновал полосу леса в предгорьях. День был тёплый, но многие Рыцари достали зимние плащи, защищаясь от порывов. Они шли дальше, их одежды трепетали, словно серые крылья, а небо на востоке затягивалось облаками и темнело.
Через две мили в горах, по счёту разведчиков, тропа круто пошла вверх вдоль отвесного утёса. Слева скала вздымалась на сотни футов в низкие облака. Справа край тропы обрывался в глубокое ущелье, усеянное острыми обломками и рассечённое неглубоким, медленным ручьём.
Каргос заглянул за край обрыва. Русло ручья в сотне футов внизу опутывали чахлые, корявые растения — безлистные, одеревенелые заросли, что змеились по камням, точно сухие, скрюченные артритом пальцы. Пейзаж был зловещим, и инстинкт немедленно завопил о засаде.
Ханна замерла подле командира, всмотрелась в мрачное ущелье.
— Оттуда ничего не придёт, — тихо посоветовала она, прочитав мысли Каргоса. — Мои страхи — над нами. Этот полог облаков может скрыть армию, не говоря уж о хорошо обученном отряде партизан, которые днями могли бы осыпать нас камнями и стрелами.
Каргос покачал головой.
— Если мы не видим наверх, то и они не видят вниз, — заключил он. — Но что-то подсказывает мне, что это место опасно не только обрывом.
Так они стояли, размышляли и наконец послали уверенного в себе Торберна в сопровождении трёх громил вперёд по тропе.
Ловкий Рыцарь Шипа взобрался по тропе, порой опускаясь на четвереньки, чтобы взобраться по осыпающимся камням, потом снова выпрямляясь, спиной к скале, чтобы обогнуть валун, который, видимо, упал на тропу давным-давно. Всё время корявые растения были опасностью, ибо некоторые проросли в расщелинах камня, на удивление далеко от постоянного источника воды.
За ним громилы медленно следовали, бормоча и подвывая, порой пригибаясь в страхе.
Это тревожило Каргоса, который уже уверился, что варвары не боятся ничего. Что-то среди камней и разреженного воздуха набросило тень на весь отряд, и позади себя Каргос слышал бормотание молитв — Такхизис, Зебоим, покровительнице морских странствий, любым безымянным богам, каких грубые верования громил почитали святыми.
Наконец на краю видимости офицеров Торберн замер. Тропа достигла гребня там, где он стоял, и, казалось, огибала склон горы, где исчезала из виду.
Торберн подал знак, поманил отряд вверх по тропе.
Внезапно тропа растаяла у него под ногами. Минуту каменистая тропа держала Рыцаря Шипа, твёрдая и надёжная, как привычная земля. Затем в одно мгновение камни под ногами Торберна заволокло серым крутящимся туманом, и Рыцарь провалился сквозь них, словно падал сквозь дым или пар.
Он исчез, и далёкий звук крика и чего-то, хлестнувшего по скале, донёсся по тропе до потрясённых ушей командиров.
Тотчас отряд пришёл в смятенное движение. Обнажились мечи, Рыцари замешкались с шлемами и щитами. Громилы сбились в кучу и взревели от страха и злости, их неестественный вопль заглушил приказы Каргоса.
Командир двинулся вверх по колонне, восстанавливая порядок. Он схватил вопящего громилу и тряхнул его до тишины, и его спутники в синих куртках, карабкавшиеся по скале в негодовании и хаосе, тоже умолкли, устремив испуганные глаза на молодого Рыцаря перед собой.
Каргос взлетел по тропе, подавляя страх, что камни под его ногами тоже растают. Его гнала чистая безрассудность — безрассудность и чутьё, что твердило: беспорядок будет хуже этой зыбкой тропы, гибельнее исчезающей опоры.
Наконец, тяжело дыша, он встал на том месте, где упал Торберн. Вместо гребня тропы не было ничего. Тропа вдоль склона горы оборвалась, возобновляясь в десяти футах впереди после внезапного поворота.
Он взглянул вниз по скале. Сухие растения крутились, словно роящиеся мухи, над разбитым телом Торберна. Издалека Каргос уловил тёмный блеск крови, белизну кости среди хлещущих ветвей.
Растения пожирали Рыцаря. Там, в ущелье, кормилось нечто ужасное.
— Я слышал о таком, командир, — прошептал у плеча Каргоса тихий голос, — но до сих пор никогда не видел.
Каргос вздрогнул. На секунду, быстрее мысли, ему почудилось, что Богиня вернулась к нему.
Но это был Костяной Послушник Оливер, стоявший подле командира, его серая ряса разорвана камнями и запачкана.
— Что… что это? — спросил Каргос, когда отдышался.
— Мираго, — ответил Оливер. — Ещё одно из чудовищ Хаоса, родня тем тварям, что поднялись из воды у лагеря. Это мираго — иллюзия с неким грубым подобием воли и разума. Я слышал, они умеют притворяться камнями, лужами стоячей воды, развилкой дороги — всё для того, чтобы подстеречь того, кто поверит, будто они то, чем кажутся.
Клирик глубоко вздохнул.
— Никогда не представлял, насколько они огромны.
Каргос проследил за его взглядом вниз, в бессмысленное хлестание ветвей.
Они были ещё далеко от Горы Небеспокойсь. Ещё было время вернуться в лагерь на берегу. Но для всех Рыцарей под его началом отступление означало бы, что Видение так или иначе не исполнилось.
Или, что хуже, что он вовсе не следовал Видению.
— Собирайте громил, — тихо приказал он, правая рука рефлекторно скользнула к мечу. — Наведите верёвочный мост через разрыв на тропе. Я приведу этот остров к порядку или умру по воле Богини.
* * *
Тропа обрывалась снова и снова на пути к Горе Небеспокойсь. Однажды спутанные заросли у края тропы ожили нервной жизнью, когда отряд проходил мимо, хлестнув сухими усиками по лодыжкам отставшего громилы и забив ревущую тварь насмерть о пятнистую скалу.
Однажды тропа вовсе упёрлась в каменную стену, и прошёл час, прежде чем отчаявшийся Каргос приказал громиле под угрозой меча идти прямо в эту стену, которая разверзлась, чтобы поглотить его, а затем исчезла, оставив груду обугленной плоти и пепла на теперь свободной тропе.
Путь был гибельным. К тому времени, как Каргос увидел дым с вершины Горы Небеспокойсь, он потерял пятерых Рыцарей и двадцать громил. Теперь отряд шарахался от свиста ветра, от далёкого крика горного орла, страшась, что их число уже не выдержит столкновения с собранной армией.
Гора лежала в конце этого каменного коридора, и с крутого обрыва Халион Каргос смотрел через широкое ущелье на легендарный потухший вулкан, на лабиринт туннелей и рельсовых путей.
Долго командир сидел на корточках среди обломков и колючек, изучая городской комплекс. Его натренированный осадой глаз искал бреши в обороне, слабые места в расщелинах и шахтах.
Большая часть горы была скрыта паром, её входы охраняли не столько воины, сколько непостижимые машины. Звенели колокола, в разреженный воздух врезался свист, и откуда-то из глубины паров вырывались две римские свечи синего огня, безвредно опадавшие над далёкой южной долиной.
— Оборона нелепости, — сказал Каргос Ханне, занявшей место подле него. — В этих укреплениях нет логики, но в них есть нелогичный смысл.
Непредсказуемость и совершенная некомпетентность гномов — их сила, пришёл ответ. Он прозвучал со стороны Ханны, но не её голосом.
Вздрогнув, Каргос взглянул на младшего командира, что сидела в глубокой задумчивости, не сводя глаз с изрытого дна ущелья.
Она не говорила. Голос был откуда-то ещё.
Каргос закрыл глаза. Послеобраз солнечного света отбросил на внутреннюю сторону век зелёную, громоздкую горную тень, но вскоре этот образ растаял в желанной темноте…
На краю которой сидела на троне бледная женщина, чёрные камни сверкали в подвеске у её горла.
Теперь что-то изменилось, прошептала Богиня. Взгляни на Гору Небеспокойсь снова. Нет, с закрытыми глазами. Я позволю тебе видеть во тьме.
Словно это тоже был послеобраз света, город возник на внутренней стороне его век, путаница механизмов и шума стала отчего-то менее путаной.
Словно вся техника мало-помалу согласовывалась, работала вместе в каком-то новом порядке, слишком сложном и огромном, чтобы он мог его постичь.
Видение растаяло, его огромность ускользнула от его мыслей. Теперь Богиня стояла перед ним снова, и ему стало стыдно.
Да, оно там, признался он в молчании. Порядок. Замысловатая связь машины с машиной.
То, чего я не постиг.
Оно ещё не завершено, ответила Тёмная Королева. Этот порядок, что ты чувствуешь, — … в процессе. Он принесёт плоды, но не сейчас. И не для гномов. Ты пожнёшь его преимущества в стремительно приближающееся время.
Но я потерпел неудачу, подумал Каргос. Провалил Видение. Провалил тебя.
Ты не провалил меня, сказала она. Пока нет.
Ибо твои побуждения — мои побуждения, Халион Каргос. Твои инстинкты так сообразны моей воле, что твои мысли — непрерывное Видение, твои деяния — плоть моего желания.
Тьма шевельнулась в нём, и знакомая дикая страсть.
Он ждал её приказа, и её слова, хоть и тёмные и странные, казалось, истолковывали его ожидание.
Оставайся здесь, сказала она. О да, это верно и правильно, оставайся здесь.
Твой вход в гору приближается. Не стратегией, не осадным искусством, но в разочарованном пути того, кто живёт в городе.
Предательство всегда было моим любимым времяпрепровождением.
И измена вручит тебе этот город.
Каргос с высоты своего осадного опыта заметил: механизмы на склонах Горы Небеспокойсь начали меняться.
Но менялись они так, как не смог бы предсказать или понять ни один наблюдатель гномьей жизни.
Годами гору опоясывала одна и та же механика: бесчисленные устройства для связи, перевозок и обороны. Рельсы паровых тележек змеились над лабиринтами пружинных силков и приманок на блоках, веялок с зубчатыми колёсами и гидравлических люков-ловушек.
Работали лишь немногие из этих устройств; остальные давали осечку или стояли без дела. Вместо того чтобы чинить их — занятие куда менее увлекательное, чем изобретать что-нибудь новое, — каждое поколение инженеров просто надстраивало над ними другие, новые и столь же никчёмные приспособления.
Загвоздка была в том, что любая из машин могла сработать в любой момент. Любой незваный гость или захватчик (впрочем, и обычный посетитель тоже) имел вполне неплохие шансы быть подловленным, изувеченным или опутанным, прежде чем добирался до туннелей горы.
Но за последние несколько дней механизмы подладились.
Может, виной тому были таинственные ремонтники. В конце концов, старая гномья сказка уверяла, будто по ночам приходят эльфы и чинят сломанное. Но философы утверждали, что это попросту закон средних чисел: рано или поздно любая машина заработает — хотя бы случайно. Сейчас в гномьей истории выдался уникальный период, когда почти всё работало — на редкость хорошо и разом.
Блочные системы поднимали и опускали грузы лучше обычного, но дело было не только в этом: вдруг все обнаружили, что блоки непостижимым образом связаны с другими системами глубже в недрах Горы Небеспокойсь.
Были ещё тележечные рельсы вдоль западного склона. Когда-то источник сотен мелких аварий и предмет сотен шуток, они выродились в своего рода аттракцион для самых отчаянных гномьих подростков. Вообразите же изумление, когда эти пути вдруг безопасно соединились друг с другом, а тележки стали прибывать в настоящие пункты назначения!
Заработали и вещи помельче, поособеннее. Система шиповых ловушек на южном гребне, установленная сотни лет назад военным инженером, внезапно ожила и едва не пронзила семейство овражных гномов, свившее гнездо в её механизмах.
Даже метавокс работал — та сеть труб и трубок, что покрывала поверхность горы, словно кружево. Его придумали два века назад, чтобы обеспечить связь между часовыми по всей цитадели. За двести лет голоса и звуки носились по трубам и сливались в полную неразбериху, породив три новых наречия (трубный, крик и метафонию), пока слушатели пытались разобрать творившийся хаос. Теперь же всё почему-то неслось по трубам на безупречном гномьем — безупречном, потому что грамматика исправилась, шепелявость прошла, и даже медвежья глухота уходила в прошлое.
Что бы ни происходило, для гномьего общества это была нехоженая земля.
Кое-кто говорил, будто всё началось неделю назад, на Испытании Философов.
* * *
Испытание созвали как состязание. Освободилось место в Гильдейском Совете, и хотя большинство народов Кринна заполнили бы его опытным и достойным членом гильдии, гномы давным-давно открыли для себя прелесть необученных и неуравновешенных правителей.
Отсюда и конкурс, объявленный Высоким Судьёй Гордусмайором: создать Философскую Машину. Согласно правилам, машина эта должна была совершать действие, наиболее ярко представляющее гномий народ, его мировоззрение и цивилизацию.
Суть гномства.
То, что цель Философской Машины была столь возвышенна, возможно, отчасти объясняло, почему участников оказалось так мало. О своих намерениях состязаться объявили всего шестеро. Троим из них — Талосу, Деддало и Диоптре, ушастому малому с Двадцать Четвёртого яруса, — удалось пережить испытание собственных изобретений.
Финалисты стояли перед Трибуналом Философов в том же зале с ониксовым полом, где всего пять месяцев назад судили двоих из них. Волей обстоятельств присутствовали только трое судей. Юлиус на прошлой неделе свалился с высоты во время перекрёстного допроса свидетеля защиты, и его место на весах заняла железная наковальня.
По Горе Небеспокойсь ходила шутка, что интеллектуальный вес скамьи возрос.
Троим оставшимся судьям — Харпосу, Баллисте и, разумеется, грозному Гордусмайору — состязатели представили свои изобретения. Очевидно было, что каждый по-своему понимал, что такое «гномство».
Гномство — качество неуловимое, объяснял Диоптра, и бронзовое устройство луковичной формы в его руке начало жужжать и посвистывать. Он пришёл к выводу, что главная его составляющая — любопытство. Вот почему…
Не успел он продолжить свою речь, как Гордусмайор его перебил.
— Уходи, — приказал Высокий Судья. — Я не желаю знать о твоём изобретении.
— Но, господин Высокий Судья! Ваша Значительная Частица и Доля! — воскликнул Диоптра. — Ради всемогущих инструментов бессмертного Реоркса, почему вы…
— Мне просто неинтересно, — снова перебил Гордусмайор. — Уходи.
Вынеся приговор, Высокий Судья оглядел коллег на скамье так, что те не посмели возразить. Харпос отвёл взгляд, а Баллиста уткнул свой внушительный нос в свиток о семейных тяжбах.
Наковальня, как и следовало ожидать, молчала.
— Щедрость, — начал Талос, — отличительная черта нашего народа. Вот почему эта машина отражает суть гномства.
Он предъявил машину, выглядевшую, по всем признакам, как пароварка на колёсах.
— И что же это? — с нетерпением спросил Гордусмайор. Перспектива того, что богатый молодой Талос заговорит о щедрости, обнадёживала и даже волновала.
— Что такое, Высокий Судья, философский камень? — начал Талос.
Собравшиеся на галерее видели, что юнец весьма собой доволен.
— Бабьи сказки, — ответил Гордусмайор. — Он будто бы превращал свинец в золото.
Тут до него дошла вся enormity ответа.
— Талос! Ты хочешь сказать…
Талос торжествующе кивнул.
Глаза старого судьи сузились. — Тогда отдай его мне, — приказал он. — Из всех машин именно эту я желаю получить себе.
— Помните, судья Гордусмайор, — укорил судья Харпос, — по словам мастера Талоса, суть гномства — щедрость.
— Вот почему он и должен отдать машину мне! — вскричал Гордусмайор, тянясь к означенному устройству.
— Я полностью готов это сделать, господин Высокий Судья, — предложил Талос. — Но сперва, быть может, вы пожелаете увидеть, как машина работает.
Именно тогда в зал вошёл Деддало в сопровождении двух женщин под покрывалами. Он всегда был мастером драматических выходов, и судьи, помнившие его речь в этих самых стенах несколько месяцев назад, обратили внимание на него и его таинственных спутниц.
Когда все взгляды, кроме его собственного, обратились к Деддало, Высокий Судья Гордусмайор опасно перегнулся через край чаши весов, обхватил толстыми пальцами изобретение Талоса и конфисковал устройство как Гильдейский Экспонат Номер Один.
Тем временем Деддало начал говорить.
— Я представляю вам, господа Трибунала Философов, сестёр Бариум, Берил и Мерил.
Две фигуры подле него подняли покрывала.
— И я предлагаю вам, — продолжал Деддало, — определить, которая из них из плоти и крови, а которая — аппарат моего собственного изготовления, из проволоки и металла.
— Та, что слева, настоящая, — тотчас сказал Высокий Судья Гордусмайор.
Остальные судьи согласились.
Если всё взвесить, решение далось легко. Гномьей работы двойник Бариум отличалась заклёпками на шее, бронзовыми петлями на челюсти и потухшим правым глазом, который тихо скрипел, поворачиваясь в глазнице.
Слабое, надтреснутое позвякивание откуда-то изнутри создания обозначало жалкую попытку изобразить сердцебиение.
На миг Трибунал онемел от потрясения. С своего места в центре зала Талос вскрикнул и шагнул к живой женщине, выкрикивая «Мерил!», пока сильные руки пристава не удержали его.
Его Мерил, стоявшая подле Деддало и декоративного пруда, вовсе не казалась столь же радостной при виде него.
Наконец Гордусмайор, спрятав доходную машину Талоса в щебне, засыпавшем его чашу весов, заговорил — с недоверием и негодованием.
— Скажи на милость, мастер Деддало, ради великого металлического и трудящегося имени Реоркса, с чего ты взял, что нас обманет эта… эта… затея?
— Ни на миг, — ответил Деддало. По его лицу расползлась странная, хитрая улыбка. — Обмануть вас никогда не входило в мои планы, Высокий Судья Гордусмайор. Напротив, я следовал правилам состязания — выразить суть гномства, каковое есть не обман и не двуличие, а одно лишь честолюбие.
Гордусмайор откинулся на скамье. — Тогда объяснись.
— Да всё просто. Что, спрашиваю я вас, честолюбивее, чем попытка создать жизнь? И что с того, если я не достиг успеха, ваше превосходительство, когда именно честолюбие определяет суть нашего народа, и в этой попытке я явил величайшее честолюбие, порыв, превышающий мои силы?
Глаза Гордусмайора сузились. Шестерни и зубчатые колёса, оживлявшие ложную сестру Бариум, были уже не единственными колёсами, что крутились в зале, — громадный судья строил планы и подсчитывал.
Это было умно. Идея затмевала изобретение, но в целом вышло гениально.
В конце концов, разве не Деддало Гордусмайор желал видеть в совете?
— Достойное усилие, мой мальчик! Твоё изобретение философски далеко превосходит прочие, и если нет других состязателей…
Тут в зал Трибунала вошёл Иннова.
* * *
Что-то в молодом гноме казалось закалённым, словно он прошёл через жестокую и необычайную бурю. Одежда сидела на нём плохо, будто дорога сделала его худым, а в глазах стояла страшная решимость.
Он уверенно шагнул к скамье и протянул Высокому Судье записку.
Гордусмайор прочёл и разинул рот. Его пухлые щёки раздулись и покраснели, и он бросил косой взгляд на других судей — на Диоптру, Талоса и Деддало.
— Передо мной ходатайство от стряпчего Скимнидуса, — сказал он. — В этой записке наш уважаемый коллега указывает, что законы Горы Небеспокойсь — особенно те, что изложены в Кодексе Семьсот Второго, подразделах Двадцать Первом, Двадцать Седьмом и Семьдесят Четвёртом, — гласят: состязание не считается завершённым, пока не объявлен победитель. Стряпчий добавляет иные подтверждающие свидетельства, каковые, поскольку они касаются действий одного из наших судей в отношении жены отсутствующего судьи Юлиуса, останутся неуслышанными в этих стенах.
Гордусмайор бросил обвиняющий взгляд на судью Баллисту, а тот уставился в ответ с видом тупого изумления.
Все в зале знали, что Диамант Юлиус не скупилась на ласки. Все также знали, что сам Гордусмайор по ночам пробирается на Двадцать Восьмой ярус и что задняя дверь дома судьи Юлиуса отворяется на особенно тяжёлый стук — достаточно широкая, чтобы пропустить особенно объёмного гостя.
— Учитывая это… законное преимущество, — продолжил Гордусмайор с неловкостью, — будет лишь справедливо выслушать ходатайство Инновафертанимусмутатасдицереформаса.
Тут Иннова вкатил в зал Райскую Машину.
* * *
Из всех машин на Гильдейском Конкурсе она была самой простой.
Насколько могли судить судьи, это был рычаг, сделанный наподобие гуся или страуса — огромный, выкрашенный в кричащие оранжевые и жёлтые цвета. Иннова поставил его у декоративного пруда в углу зала. Достав из кармана пузырёк, он смазал точку опоры вязкой серебристой жидкостью, а затем опустил клюв причудливой птицы в неподвижную воду.
Рычаг ходил туда и обратно, словно создание ожило, словно оно качалось и пило. Его маленькие глаза-самоцветы плоско таращились в пруд, и кое-кто из тогдашней публики позднее готов был поклясться, что видел, как на морде создания вспыхнул блеск жажды.
Оно продолжало качаться и пить, пить и качаться. Иннова отошёл от устройства и повернулся к скамье.
— Досточтимейшие судьи, коллеги и свидетели. Я предлагаю вам вечность — техническую, механическую и, несомненно, подлинную — в облике деревянного гуся!
И действительно, штуковина не останавливалась. Час судьи наблюдали скептически, а затем с растущим благоговением, как нелепая механическая птица поворачивалась и окуналась. Вскоре интерес собравшихся на галерее начал угасать, и по залу покатились храп и кашель.
Механическая сестра Бариум работы Деддало, оставленная без присмотра, весело тарахтела по полу, пока не ткнулась в угол, затем зажужжала и засвистела, бесполезно крутя колёсами и рассыпая искры в дымный воздух.
Всё это время вечный гусь удерживал внимание Гордусмайора.
К третьему часу даже Харпос и Баллиста забеспокоились. Они крикнули со своего насеста в чаше весов, давая понять, что пришли к решению. Диковинная машина Инновы победила в состязании.
А Высокий Судья Гордусмайор всё смотрел, как долгий день переходит в ночь, а галерея пустеет. И к утру старый гном так и не вынес вердикта, внимательно наблюдая, как машина всё покачивалась и наклонялась, неутомимая в своей бессмысленной энергии.
Тут Иннова приладил к спине птицы маслобойку и объявил, что его изобретение покорило Второй закон умозрительной динамики.
— Ибо если эта машина будет сбивать масло до конца времён, — гордо объяснил он, — подумайте, что она могла бы делать с поршнем, приделанным к хвосту!
Тотчас на верхней галерее поднялось волнение. Величие идеи, сказал себе Иннова, нашло отклик и взлетело под самые стропила, где двое предприимчивых гномов поняли её последствия. Оба геройски прыгнули с балкона — один с пружинами на подошвах сапог, другой сжимая рваный зонт.
В нарушение ожидаемой физики (а может, потому что зонт вывернулся наизнанку в полёте), эти дальновидные молодцы шлёпнулись на пол одновременно, и один пришёл в себя примерно в тот же миг, когда другой перестал подпрыгивать. Вместе они кинулись к машине и, достав из оттопыренного мешка сверло и молоток, принялись пробивать дыру у основания маслобойки.
— Вечный двигатель, Высокий Судья Гордусмайор! — продолжал Иннова. — Вечность энергии, чтобы зажечь любую и всякую машину в городе! Осветить каждый ярус и привести в действие каждое сверло и каждую ручную тележку!
К этому времени дыра в маслобойке стала достаточно широкой, чтобы всыпать порох и вставить капсюли. Теперь к медленно движущемуся валу машины приладили другое устройство: круто изогнутый металлический прут, к которому меньший из гномов — Иннова узнал в нём довольно честолюбивого юного плутишку по имени Тревантин — принялся привязывать ложку, неуклюже, потому что привязать что-либо к движущемуся предмету было крайне трудно.
— У юнца есть мысль, проницательнейший судья Гордусмайор, — объявил Иннова, и речь его становилась всё замысловатее, всё юридичнее. — О, одной этой птицы, вероятно, недостаточно для моего обширного и воздушного замысла. На одной отдельной машине нет места, чтобы приладить всё, и даже приспособления к приспособлениям могут не суметь привести в движение весь город…
Тревантин поставил ведро чёрного пороха так, чтобы вращающаяся ложка зачерпывала его на пути в полость маслобойки. А Иннова продолжал.
— Но основную машину легко изготовить, и с пятью такими — десятью самое большее — вся Гора Небеспокойсь пошла бы как дварфские часы. И работала бы, пока хватает подземной воды. А её, учитывая постоянные дожди над Санкристом…
Порох рассыпался по ныряющему валу маслобойки и капсюлю, и первый из череды быстрых взрывов прокатился по залу Трибунала.
— Все машины работали бы вечно! — перекричал шум Гордусмайор. — Или так близко к вечности, как мы можем вообразить!
Головокружительная мысль. Зал стих, если не считать взрывов пороха, и вскоре непрерывные хлопки и искры стали частью фона, почти неотличимые от слабых взрывов далёких, несвязанных машин на Тридцатом ярусе и на ярусах ниже.
Огромный Высокий Судья умолк при мысли о вечности. Те, кто остался в зале, когда их внимание отвлеклось от грохота и хлопков, могли лишь гадать, что творилось у него в голове.
Воевало ли его личное честолюбие с инстинктом философа? Или дело было куда проще: прикидывал ли он выгоды и барыши от диковинной машины Инновы для собственного бездонного кармана?
Вероятно, немного того и другого, догадался позже Иннова. Но места хватало для обоих. А с Райской Машиной найдётся время и для того, и для другого.
— Иннова займёт место в Совете Философов, — провозгласил наконец Гордусмайор. — Он победил в состязании и победил достойно.
Райская Машина безмятежно наклонялась и качала. Ложка бесполезно скользила над опустевшим порохом в ведре.
Взрывы прекратились. Тревантин и его товарищ уже осматривали Райскую Машину, ища способ использовать её непрерывное движение, чтобы пополнять запас пороха.
Оставшиеся зрители разразились аплодисментами.
— Но состязание выиграно незаконно! — запротестовал Деддало сквозь шум. — Инновe ещё предстоит отбыть остаток наказания за недолжные причину и следствие!
— Наказание он отбыл, — быстро ответил Гордусмайор, взглянув на записку от Скимнидуса. — Ибо мисс Мерил Бариум служит доказательством, что обе сестры не были испарены, а следовательно, по простой арифметике, срок сокращается вдвое.
Это была чистая, своекорыстная математика, подумал Иннова, но, клянусь Реорксом, она сработает! Теперь, какие бы злодеяния Деддало ни замышлял — против Талоса, против наследства Бариумов, против всего и вся в Горе Небеспокойсь, — он уже не сможет вершить их с могущественного места в Совете Философов.
Иннова мог бы использовать ту же далеко идущую власть, чтобы остановить любые преступления, которые затевал Деддало. Более того, как новый член совета, он станет своего рода знаменитостью, притчей во языцех верхних ярусов, изобретателем вечной машины.
И он сможет носить эти роскошные советнические одеяния.
Деддало пробормотал злое поздравление старому другу и вылетел из зала с живой сестрой Бариум, оставив свой автоматон бесцельно тарахтеть в углу.
Талос бросился следом, выкликая Мерил, но спутница Деддало не обернулась. Стражники удержали Талоса, и наконец он перестал сопротивляться, провожая уходящую девушку взглядом, и по его лицу прошла тень глубокой печали.
Глядя, как уходит Деддало, Иннова вспомнил, как они в последний раз стояли в суде. Он вспомнил, как его ловкий, красноречивый друг превратил факты в блистательную ложь с умением и изобретательностью мастера-алхимика.
Да, Деддало был ловким другом, с талантами, которые плохо уживались с честностью. Он и дальше будет пользоваться этими талантами.
Иннове придётся быть настороже.
|
↓ Содержание ↓
|