Осада горы Небеспокойсь / The Siege of Mt. Nevermind (джен)

Это было самое затяжное мероприятие на горе Небеспокойсь — Высший трибунал Гильдии философов.

Учреждённый ещё в Эпоху Могущества из некоего смутного стремления к справедливости, поначалу трибунал был делом благим. В этом сходились все историки. Но по своей природе он был насквозь гномьим — таким же гномьим, как консервный нож на тринадцать функций или телескоп, сконструированный для наблюдения за отражением Луны из‑под воды.

И, как всё гномье, он вскоре невероятно усложнился.

Судебные дела, которые в любом другом месте Кринна решали за час, здесь вязли в ворохе бумаг, в спорах адвокатов и их встречных возражениях. В итоге простейшая сделка — скажем, передача прав собственности, когда обе стороны были готовы и согласны, — растягивалась на десятилетия.

А спорное требование и вовсе могло тянуться веками.

Дела о кражах и производственных авариях буксовали до тех пор, пока все — включая истца и ответчика — не забывали, в чём вообще состояло обвинение. Никто уже не помнил, что якобы украл прадед ответчика у прапрабабки истца, а все свидетели давно умерли от старости. Даже если дело удавалось разрешить сравнительно быстро, зачастую ожоги от пара уже заживали, а шрамы и ссадины становились едва заметными — словно окаменелости, погребённые под тысячелетними слоями горных пород. От них не оставалось никаких улик, которые судьи могли бы обсуждать или бесконечно разбирать по косточкам.

Вот почему Иннова был удивлён: казалось, его дело собирались решить с молниеносной скоростью.

Всего через шесть месяцев после ареста подошли к концу финальные прения. По коридорам и уровням горы Небеспокойсь молнией пронеслись слухи: судьи вот‑вот вынесут решение по его делу, по его преступлению, по его будущему.

Прошлой ночью он спал урывками, раскачиваясь в гамаке и терзаясь кошмарами, в которых какая‑то машина перемалывала его ноги в муку. Когда стражники Трибунала забарабанили в дверь, Иннова свалился с гамака, шлёпнулся на каменный пол своей камеры и окончательно проснулся.

Он полежал минуту в тишине, балансируя между сном и оцепенением, пока голос Талоса не вернул его к реальности.

— Просыпайся, олух! Сегодня тот самый день, когда все порядочные гномы идут под суд, а лучшие из них — прямиком к горю!

«Как Талос может быть таким бодрым?» — подумал Иннова, натягивая одежду в темноте. Он возился с застёжками и завязками своего парадного жёлтого камзола, вывернул бледно‑зелёные штаны наизнанку — чтобы судья с меньшей вероятностью заметил пятна от еды, усеявшие ткань от колена до пряжки.

Стражники не забыли надеть на него ожерелье из латунных колокольчиков — их носили все обвиняемые в гномьих судах: так проще было выследить тех, кто попытается сбежать из‑под залога. И они были правы.

Венцом наряда Иннова стала яркая вязаная шапочка оранжево‑красного цвета с зигзагообразным узором, который всегда напоминал ему о вспышках молнии.

В конце концов, это был важный день — и он должен был выглядеть наилучшим образом.

А он любил выглядеть наилучшим образом. В конце концов, кто не хочет быть героем собственной истории?

Довольный своим видом, всё ещё сонный, Иннова вышел из камеры в ослепительный свет факелов и фосфора, заливавший Шахтовый переулок — самую оживлённую улицу Двадцать шестого уровня горы Небеспокойсь.

На мгновение свет ослепил его. В нос ударил резкий запах капусты и кайенского перца, лука, эля и гномьих крепких напитков. А ещё навстречу хлынула толпа попрошаек — в основном овражные гномы, вперемешку с несколькими гномами‑механиками, чьи тела искалечила работа на производстве; не говоря уж о брошенных стариках и детях.

На этом уровне уже ничто не пахло приятно.

— Пожалуйста, господин! — надрывались попрошайки, пока стражники отпихивали их в сторону. — Пожалуйста, господин, ради всего святого, подайте хоть что‑нибудь!

«Это мне сегодня нужна милостыня», — подумал Иннова, протягивая руки для церемониальных оков, в которых всех обвиняемых вели на заседание трибунала. Эти цепи, едва ли толще тех, что используют ювелиры для брелоков или медальонов, никак не годились для настоящего удержания — но были неотъемлемой частью парадного облачения подсудимого на суде.

Его друзья и соучастники по делу — Талос и Деддало — уже ждали его. Их тоже окружил отряд стражников, и они тоже вырядились в свои лучшие наряды. Деддало улыбнулся и поднял скованные руки, демонстрируя особенно ядреный лук.

— Завтрак? — небрежно предложил он.

Иннова покачал головой.

Тогда Деддало завернул луковицу в носовой платок и сунул в задний карман — несомненно, она сгодится и на обед. А может, и на ужин, если учесть, как судьи любят тянуть с решением, мямлить да колебаться.

Но трое друзей выглядели великолепно: камзолы, начищенные сапоги, ювелирные цепочки вместо оков и эскорт из стражников. Они надеялись, что этого великолепия хватит, чтобы повлиять на вердикт судей.

Ведь издавна среди гномов-механиков действует неписаное правило: хорошего судью может убедить что угодно — всё, кроме доказательств.

Этим, разумеется, и объяснялись кошели, что Талос и Деддало — оба из зажиточных семей — носили на поясах своих штанов. Кожаные мешочки были так набиты стальными монетами, что штаны неприлично обвисали. Стражники Трибунала то и дело предупреждали парней: подтяните, пожалуйста, пояса — обвинение в производственном просчёте и без того серьёзное, не стоит усугублять его ещё и непристойным видом.

Иннова вздохнул, когда стражник заковал его в оковы между товарищами. Он был сиротой — с тех самых пор, как одиннадцать лет назад его родители попали в шестерни разливочной машины. Его наследство тоже перемололо — в буквальном смысле: оно сгинуло в механизмах того самого суда, куда он теперь направлялся.

У Инновы не было денег на взятки, и он утешал себя тем, что обвинения против него куда легче. Никакого производственного просчёта — за это грозили суровые приговоры: порой даже изгнание, но уж точно — страшно презираемая всеми общественная служба.

Нет, Иннове вменяли лишь простые проступки. Два эпизода виновного бездействия.

А это означало, попросту говоря, что кто‑то считал: он должен был сообразить, как надо поступить.

* * *

Иннова держался в стороне, когда загорелись близняшки Бариум.

Разумеется, идея поджога была не его. Более того, Иннова никогда даже не видел этих девушек. Всю эту грязную затею спланировал Деддало, одержимый туманной жаждой мести: он произвёл расчёты с силосной башни, на которой девушки любили устраивать пикники, а потом принёс эти цифры товарищам.

«Числа и физика, — говорил он им. — Это научит вертихвостку возвращать деньги».

Дело в том, что Деддало был помолвлен с одной из сестёр — он вечно путался, с какой именно: с Берил или Мерил. А накануне свадьбы выяснилось, что обещанное приданое ушло на гномьи крепкие напитки, чтобы «смазать» подготовку к приёму. Деддало тут же отменил церемонию — и на этом вся эта бесчестная история должна была закончиться.

Но умение вовремя остановить события, пока они не покатились под откос и не обернулись катастрофой, никогда не входило в число сильных сторон Деддало.

Он решил, что без мести не обойтись.

А месть тем слаще, чем лучше она приправлена взрывчаткой.

Талос целиком и полностью поддержал план старого друга. Сам он как раз переживал неудачное ухаживание — за той из близняшек Бариум, которая не интересовала Деддало. Он считал, что обе девушки усвоят урок благодаря «испарительному наставлению».

— Берил поймёт, насколько жадна Мерил, — соглашался он.

— Мерил, — поправил Деддало. — Ведь Берил — моя истинная любовь.

Фаистос, самый недалёкий из четвёрки приятелей, кивал в возмущённом согласии.

Так в покоях Инновы на Двадцать шестом уровне горы Небеспокойсь парни и замышляли всю эту взрывоопасную авантюру.

Как обычно, за химическую часть отвечал Талос. Спирт в силосе был выдержан как следует, рассуждал он, — он почти мгновенно испарялся, едва касаясь языка. Бывало, гуляки теряли сознание от одних только паров. Возможно, именно это больше всего и нравилось близняшкам Бариум в их любимом месте для пикников на вершине силоса: там аромат «Торбардинского Красного» смешивался с запахом проржавевшей меди, и сам воздух становился пьянящим.

По мнению Талоса, не хватало лишь чего‑то, что могло бы усилить смесь.

Тут в дело вступал Фаистос.

Самый младший в компании и, бесспорно, самый недалёкий, он должен был сыграть роль того, что Талос называл катализатором. Его собирались разместить на дне силоса, по колено в бражке, а ещё набить бобами, чечевицей и огурцами — словно праздничную дичь, которую откармливают к фестивалю.

Смесь паров будет химически непредсказуемой, утверждал Талос.

Деддало прогнозы особо не волновали.

— Главное, чтобы одно оставалось несомненным, — довольно громко настаивал он, опрокидывая в тот вечер седьмой стакан эля в покоях Инновы, пока все четверо наводили последние штрихи на свой изрядно хмельной план. — Главное, чтобы одно оставалось несомненным: тогда моё сердце будет спокойно. Мерил Бариум отныне будет помнить каждую деталь этого дня.

— Берил, — поправил Талос. — Ведь Мерил — моя единственная настоящая любовь.

Иннова уже тогда, в момент составления плана, должен был понять, что всё катится к катастрофе.

Теперь он это понимал — но было слишком поздно, чтобы остановить эту нелепицу.

Сейчас трое оставшихся в живых заговорщиков шагали по озаренному факелами коридору к подъёмнику, который, если тот ещё был исправен, должен был опустить их на Двадцать восьмой уровень огромного, хитро устроенного города.

По крайней мере, так говорили стражники. Что до самого Инновы, то он уже окончательно запутался.

На Двадцать девятом уровне, утверждал сержант, их должна была встретить ещё одна группа стражников. Оттуда оставалось лишь рукой подать — буквально путь «сквозь свод» — до Тридцатого уровня, к порогу зала, практически недоступного ни по коридорам, ни по пешеходным тропам.

В этом зале заседал Трибунал философов. Судьи — четверо пожилых гномов‑механиков, отобранных по весу, — восседали на церемониальных тронах, установленных на чашах огромных стальных весов. В их обязанности входило разбирать все дела — гражданские, уголовные и связанные с несчастными случаями, — опираясь на запутанную систему прецедентов и принципов. В этом Трибунал мало чем отличался от большинства судов, какие можно встретить в любом краю.

Но два столетия назад одно происшествие изменило весь ход судопроизводства. Большая часть письменных прецедентов хранилась в Гильдии адвокатов, в Великой библиотеке горы Небеспокойсь. Однако полка, перегруженная томами по искам о структурных повреждениях, рухнула на дюжину библиотекарей — и не осталось ни одного выжившего.

С тех пор отыскать в лабиринте дел, правонарушений, поправок и дополнений хоть что‑то нужное стало попросту невозможно.

«Значит, судьи, — размышлял Иннова, пока проезжал мимо Двадцать седьмого уровня в поскрипывающем подъёмнике, — будут опираться исключительно на принципы».

А принцип — штука занятная, когда он, не подкреплённый документами, проносится сквозь пять поколений избалованных и склонных к произволу судей.

В века, последовавшие за катастрофой в Великой библиотеке, само понятие справедливости стало учитывать не только суть преступления и степень вины или невиновности стороны, но и стиль, в котором преступление было совершено. Дерзкая кража, полная уловок, узких путей для бегства и ложных следов, порой могла принести оправдание — если судьям пришлась по душе её изощрённость. Случалось, что даже убийцы выходили на свободу, если в деле хватало пара и мусоропроводов для побега.

А ещё сильнее делало приговор непредсказуемым то, насколько он зависел от прихоти судьи. Судья Трибунала оценивал и доказательства, и «стиль» преступления сугубо субъективно — словно судил балет, а не разбирал спор о собственности. И заявителю никогда ничего не мешало явиться на слушание с кошелем, полным монет: чаши правосудия охотно клонились под тяжестью стали и золота.

Всё это было не на руку Иннове. В отличие от своего товарища Деддало — да и в отличие от большинства гномов‑механиков, если уж на то пошло, — он не умел сыпать замысловатыми словами и рассыпаться в лести. А в отличие от своего богатого друга Талоса, он, как обычно, был при пустых карманах.

К тому же в его участии во всей этой затее не было даже необходимого стиля. Он видел, что надвигается беда, но не попытался её остановить. Сплошная осмотрительность — а для многих судей сама по себе осмотрительность уже считалась преступлением. Если ты предвидел катастрофу, ты был так же виновен, как и любой другой участник.

А то и виновнее.

Поэтому, когда стражники усадили Иннову в подъёмник и его рывками потащило мимо стен из камня и обломков — к пункту назначения на несколько уровней выше, — мысли его были тревожны. Когда другая группа стражников вытащила его из корзины подъёмника, завязала глаза в коричневой темноте и потащила по тайным ходам к комнате с «пробросником», мрак окончательно сгустился над его думами.

Теперь, вытащив его из мешка, они закрепили его в «проброснике» — огромной рогатке, которая должна была швырнуть его вверх футов на сорок, прямо ко входу в зал Трибунала.

— Чаще всего это срабатывает, — заверил его один из стражников.

Сидя в этой старой штуковине, натянутый туго, словно стрела на тетиве, Иннова глубоко вздохнул. Весь его здравый смысл — а его у него было больше, чем у всех его друзей, да и чем у большинства гномов‑механиков, если честно, — был сосредоточен не на самом полёте, не на твёрдом глянцевом ониксе, обрамлявшем чересчур узкий вход в пятнадцати ярдах над ним, а на куда более серьёзных опасностях, которые ждали его в суде.

Резкий рывок огромной пращи — и Иннова взмыл в воздух.

Свет, тьма и сверкающие стены неслись ему навстречу, проносились мимо, пока он пытался выкрикнуть молитву Реорксу, но из горла вырвался лишь протяжный, жалобный вопль: «А‑а‑а!». Он услышал, как щёлкнула праща у него за спиной; стены и само дыхание будто растворились, и он пронёсся сквозь узкую расщелину в скалах, а затем, звеня, словно колокол, рухнул грудой металла на порог Зала Трибунала.

Иннова попытался встать, поскользнулся на полированном ониксовом полу и снова с грохотом рухнул. Вся его тревога и предвкушение улетучились — их вытеснила эта внезапная «аэронавтика».

«Где я?» — на секунду подумал он, и его взболтанные мысли будто поднялись к нему снизу, с глубины более сорока футов…

Затем из темноты вылетел Талос, чиркнул по гладкому краю проёма и рухнул прямо на Иннову. Его собственные колокольчики зазвенели, а горсть стальных монет выскользнула из кошелька и рассыпалась по коридору.

Помятые, сверля друг друга взглядами в тусклом свете факелов, два гнома-механика с трудом поднялись на ноги.

Но хаос, как известно, приходит втроём: раздался ещё один крик, а следом — глухой звук, будто окорок уронили с огромной высоты: это Деддало пронёсся мимо товарищей и врезался в дверь зала.

— Входите! — раздался голос изнутри.

— Постучите ещё раз — и входите!

Четверо судей уже восседали высоко над ониксовым полом зала. Тёмные чаши для медитаций, которые непрерывно пополнялись водой из практически неиссякаемого источника горы Небеспокойсь, отражали свет факелов и яркую внутренность весовых чаш, на которых сидели судьи. Трое из них — Харпос, Юлий и Баллиста, если Иннова правильно помнил, — громоздились в одной чаше церемониальных весов. Юлий, древний, почти дряхлый гном-механик, зажимал между коленей наковальню.

Всё сводилось к вопросу равновесия.

Ведь на другой чаше весов, своим невообразимым весом уравновешивая троих гномов и их балласт, восседал Гордусмайор, Верховный судья Гильдии философов.

Медные цепи весов зловеще поскрипывали над ним. Он дремал — огромный, косматый, — и, без сомнения, видел сны про овсяные лепёшки и утреннюю бочку пива.

Хотя закон гласил, что каждый судья обладает равным голосом в ходе разбирательства, каждый гном в горе Небеспокойсь знал, что на практике дело обстоит иначе. Из‑за его габаритов именно мнение Гордусмайора решало исход дела, и толковый обвиняемый делал всё возможное, чтобы склонить чашу весов в сторону массивного Верховного судьи.

Иннова собрал остатки надежды. В конце концов, Талос и Деддало — толковые обвиняемые. И действительно, едва пристав приступил к долгому процессу оглашения имён обвиняемых, Талос приступил к своей защитной стратегии. Он шагнул вперёд, церемонно поклонился тройке судей, затем повернулся к Гордусмайору. Перекрывая монотонные звуки собственного имени, он обратился к скамье судей:

— Да хранит Реоркс Верховного судью Гордусмайора!

— Да хранит его Реоркс, — эхом отозвались Иннова и Деддало, как их научил их защитник, общественный адвокат Скимнидиус, который в этот момент отсыпался, пережидая запланированное похмелье, на Двадцать девятом уровне и ещё три дня назад прислал свои вежливые извинения.

— Да хранит его Реоркс от болезней и безвременной смерти, — продолжал Талос, — от взрывов и пламени, от чрезмерного погружения в масло…

— Да хранит его Реоркс от обезьян и пантер! — добавил Иннова. Скимнидиус хорошо их натаскал, особо подчеркнув страх Верховного судьи перед дикими животными.

— От пороха и запала, — сказал Талос, — от производственных аварий и непредвиденных провалов в земле, от внимания уродливых женщин, от магии и наёмных убийц, от… от…

— От голода и жажды, — подсказал Верховный судья. Его веки дрогнули и приоткрылись, а на покрытых крошками губах расплылась тонкая улыбка.

— От голода и жажды. От хаоса и неудачных лунных слияний, — нараспев произнёс Талос, — от кислого пива и тех маленьких кексов с изюмом, где косточки застревают в зубах, от всех чудовищ, от обманчивых огней и туннелей…

— Великий Реоркс, защити его! — в унисон воскликнули Деддало и Иннова.

Верховный судья закрыл глаза. И захрапел.

— От дурных снов и от музыки, — продолжал Талос, — от блочных систем, не способных выдержать его немалый вес, от Саргоннаса и Хиддукеля и всех прочих богов, которые его не понимают, от вшей и от спазмов кишечника, от абстракций и от поддельных игральных костей…

— От голода и жажды! — снова подсказал Гордусмайор, уже в полудрёме.

— От голода и жажды, — повторил Талос, медленно продвигаясь к Верховному судье. Он возился с поясом, подтягивал штаны и наконец вытащил тяжёлый кошель.

— И от нищеты.

С этими словами Талос швырнул кошель на весы. Харпос, Юлий и Баллиста моргнули, когда их чаша приподнялась, а по залу прокатился звон стали о латунь.

Веки Гордусмайора дрогнули под слоем жира.

— И какие же ложные обвинения, — прогремел он судейским голосом, — были выдвинуты против этих прекрасных юных образцов гномьей породы?

Дальше всё пошло довольно гладко.

Ещё до того, как закончилось произнесение имени Талоса, Иннова уже знал: к полудню они с товарищами будут свободны. Когда пристав добрался до семнадцатого слога в родословной Деддало, судья Баллиста, перекрывая путаный рассказ о мести и потайных люках, задала первый колючий вопрос:

— Если вы трое так невинны, как утверждаете, то как же девушки из семьи Бариум подверглись такой… детонации?

— Всё из‑за неисправной системы отопления, Ваша честь, Верховный судья Гордусмайор, — объяснил Деддало, не сводя глаз с огромного судьи, который тем временем пересчитывал стальные монеты в кошеле, поднесённом Талосом. — Это была невинная забава, клянусь всеми святыми богами — кроме Саргоннаса и Хиддукеля, которые вас не понимают. Невинная забава, которая внезапно обернулась трагедией из‑за негодной инфраструктуры.

— Инфраструктуры? — переспросил судья Харпос, опасно наклоняясь над краем чаши весов. — Будьте добры, объясните, мастер Деддало. И помните, что вы под присягой.

Разумеется, никакой присяги не было. Трибунал давным-давно отказался от неё, предпочтя лесть и подкуп. В конце концов, чересчур совестливый гном мог бы придерживаться правды — и тем самым перестать быть хоть сколько‑нибудь занимательным.

Деддало вовсе не питал любви к правде и с самого начала не стал бы смущаться из‑за какой‑то там присяги. Подбодренный вопросом судьи Харпоса, он пустился в пространный рассказ о катастрофе, из‑за которой все они оказались здесь.

Иннова откинулся на месте и дивился. Редко когда в своём повествовании Деддало сильно отклонялся от фактов. Но эти факты, словно шестерёнки в огромном, барахлящем механизме, цеплялись и скрежетали друг о друга — так что к концу рассказа история одновременно походила и на правду, и на что угодно еще, кроме правды.

Почти сразу Иннова заметил это самое «око».

Среди его друзей детства это было постоянной шуткой. Опущенное левое веко Деддало было его единственной по‑настоящему невыигрышной чертой — небольшим изъяном на в остальном вполне сносном лице.

Будь это всё, веко не имело бы никакого значения — как длинный нос советника Скимнидиуса или необъятная талия Верховного судьи Гордусмайора. Но оно было верным сигналом: стоило Деддало солгать, уклониться от ответа или хотя бы приукрасить правду — и веко резко вздёргивалось. На лице появлялось ошеломлённое, застывшее выражение — словно у оленя, пойманного в луч охотничьего фонаря.

Как бы Деддало ни выстраивал свои истории, друзья всегда понимали, когда за красивыми словами он что‑то скрывает.

— Это была всего лишь шутка над близняшками Бариум, досточтимый Верховный судья, — начал Деддало. — Видите ли, я был влюблён в юную Мерил Бариум…

— Берил, — поправил Талос, шаря в пальто в поисках второго кошеля. — Это я был влюблён в Мерил.

Деддало нахмурился.

— Как её ни назови, она была чудесной девушкой, и даже без всякого имени наша любовь расцвела бы, если бы не шипы, окружавшие розу её сердца.

Трое судей полегче закатили глаза, но Гордусмайор кивнул и улыбнулся, а потом запустил руку под свои непомерно широкие лацканы и извлёк аккуратно сложенную овсяную лепёшку, которую тут же запихнул в свою бездонную пасть, пока рассказ продолжался.

— Двумя из этих шипов были жадность и обжорство, — сказал Деддало, запнулся и осекся. — Два качества, которые… являются достойными чертами характера у мужчин, но сомнительны для женщин.

Верховный судья закашлялся и выплюнул кусочек лепёшки себе в бороду.

— И так было с Берил… с Мерил. Клянусь Реорксом, так было с обеими! Мы с тремя моими товарищами познали это к нашей вечной скорби.

Иннова почесал в затылке. Он никогда не встречал ни одну из близняшек и даже не видел их.

— Довольно вступлений и поэзии! — рявкнул судья Юлий. — Переходите к косвенным доказательствам!

Гордусмайор вдруг пошевелился на своём месте — и троих его коллег подбросило вверх метров на шесть, после чего они с грохотом рухнули обратно в чашу весов, а их мантии сбились и перепутались.

— Продолжайте, мастер Деддало, — пророкотал Верховный судья. — Трое достойных господ на этой скамье мало что знают о любви и разбитом сердце.

Талос метнулся вперёд и высыпал ещё один кошель прямо на колени Гордусмайору.

— Как я уже говорил, — продолжил Деддало, и его левое веко вдруг поднялось, сравнявшись с правым. — Я любил эту девушку той любовью, которую поэты именуют превосходящей все прочие. Я вытапливал для неё смалец на мыло и шампуни. Изобрёл печь, которая могла ощипать, выпотрошить и обжарить голубя для её пикника — чтобы она могла поужинать вместе со своей идентичной, но, как ни странно, куда менее привлекательной сестрой…

— Мерил, — добавил Талос, кивнув.

— Хоть так, хоть эдак. И всё так и шло бы вплоть до дня нашей свадьбы, после которой я поклялся бы быть даже менее небрежным мужем, чем большинство. Потому что я так её любил!

Тут Деддало промокнул слезу, и Иннова вспомнил про луковицу, которую товарищ незаметно сунул себе в платок.

По мере того как Деддало рассказывал, как старик Инклайн Бариум спустил приданое дочери на гномьи крепкие напитки и какое «подлинное чувство предательства» из‑за этого возникло, Иннова дивился всё сильнее.

Дело в том, что Деддало сам уже поверил в свою историю. Слезы капали на ониксовый пол, печально опущенное веко наконец снова повисло, а гном-механик сжимал платок и перечислял собственные выдуманные страдания — на фоне которых прямое убийство девушек показалось бы почти оправданным или даже необходимым.

— Но это была всего лишь невинная шутка! — подчеркнул Деддало, отчаянно размахивая руками в зале, где всё ещё отдавалось эхом перечисление имён обвиняемых: пристав как раз закончил последние слоги имени Талоса и принялся за имя Инновы. — Мы знали, что верх силоса… пористый. Поэтому, когда мы подговорили Фаистоса…

— Да примет Великий Реоркс его душу! — в унисон подхватили Иннова и Талос.

— …занять место на дне силоса, предварительно наевшись бобовых, огурцов и прочих газообразующих овощей, мы предвидели лишь, что газы, просачиваясь сквозь проржавевшую крышу, приобретут ещё более неприятные запахи — спиртного, яри‑медянки и прочих едких веществ. Мы не учли, Ваша честь, Верховный судья Гордусмайор, что отопительный агрегат, чьё космическое предназначение состояло в том, чтобы делать климат винокурен более умеренным и пригодным для жизни, выйдет из строя именно в тот роковой день.

Теперь Деддало был во всей своей красе. Судьи замерли, перегнувшись через шатающиеся края чаш весов: они целиком погрузились в рассказ. И впервые за долгие месяцы Иннова почувствовал, как тревога уходит прочь.

Возможно, всех обвиняемых — включая его самого — действительно вот‑вот отпустят.

Почти в эпических, бардовских интонациях, пока пристав выговаривал середину длинного родового имени Инновы, Деддало поведал трагическую развязку — голосом, который больше подошёл бы для хроник и легенд. О том, как девушкам, должно быть, становилось зябко в сводчатом помещении, которое обогревалось лишь маленькими горелками реторт у основания силосов. Как они, вероятно, кутались в тяжёлые куртки, в стёганые одеяла и льняные покрывала — и всё равно им было холодно.

Так холодно, что одна из них — скорее всего, Мерил, ведь она была старше на несколько минут, — разожгла огонь прямо на ветхой крыше силоса. А потом пары и газы…

— Это было словно праздник! — воскликнул Деддало. На мгновение страсть к взрывам унесла его прочь, и он принялся описывать взрыв в ярких, огненных подробностях. Затем, вспомнив, где он находится и какое дело ведёт, уронил последнюю слезу — ту самую, пропитанную соком лука.

Тем временем Талос ссыпал ещё один кошель, полный монет, в и без того переполненную чашу весов рядом с Верховным судьёй Гордусмайором.

— Ужасно. Клянусь богами, это было ужасно! — величественно заключил Деддало.

Иннова узнал в этой фразе стиль Скимнидиуса — хитрую, сбивающую с толку тактику самого блестящего пьяного адвоката горы Небеспокойсь. Но подача была целиком заслугой Деддало: именно его голос и драматизм могли превратить даже чтение алфавита в высокий театр, а инструкцию по эксплуатации — в священный текст.

Бросив косой взгляд на Гордусмайора, который выудил одну монету из растущей кучи и теперь покусывал её, проверяя на подлинность, Деддало пробормотал последние слова своей заключительной речи:

— Я лишь хотел бы, чтобы наша скромная роль, сколь бы косвенной она ни была, никак не способствовала — пусть и совершенно случайно — безвременной кончине нашего доброго друга Фаистоса…

— Да примет его душу Великий Реоркс! — чётко произнёс Талос, как по сигналу.

— …и трагической, но столь же случайной гибели от несовершенства инфраструктуры моей единственной настоящей любви — Мерил Бариум!

— Берил, — поправил Талос как раз в тот момент, когда зал взорвался аплодисментами.

Когда в грядущие тёмные времена Иннова вспоминал тот день, его неизменно возвращало к одной тихой мысли:

Деддало был надёжным другом.

И мог стать опасным врагом.

Когда в Трибунале философов оглашали приговор, сюрпризов оказалось немало.

Талос и Деддало отделались довольно легко. Единственный голос против подал судья Баллиста — как выяснилось, он приходился дальним родственником старому Инклайну Бариуму, отцу близняшек. Но Верховный судья Гордусмайор отклонил требование о суровом наказании по двум причинам.

— Во‑первых, — провозгласил Верховный судья, и его короткие пальцы, унизанные монетами, блеснули, — это предвзятое мнение. Пусть родство и отдалённое, но связь судьи Баллисты с семьёй Бариум могла поколебать его беспристрастность.

— А во‑вторых, что, пожалуй, ещё важнее, его суждения практически невозможно расслышать.

К тому же аплодисменты остальных судей, гулкое бормотание пристава, дочитывавшего середину бесконечного родового имени Инновы, да и сам факт, что чашу с Баллистой подняло к самому своду зала из‑за веса монет у ног Гордусмайора, — всё это делало любые возражения Баллисты едва слышными, почти растворявшимися под каменным сводом.

Приговор был мягким: «привести всё в порядок» — задача, на которую уйдёт не больше двух месяцев. Талос и Деддало поздравляли друг друга — пожимали руки, хлопали по плечам, обнимались.

Но старый Верховный судья ещё не закончил.

— Остаётся, — провозгласил он, — дело Инновафертанимусмутастасдицереформаса…

Он готов был продолжать, выговаривая родовое имя Инновы до последнего слога, который хранился в его памяти, но его оборвал крик с балок. Судья Баллиста, сильно перегнувшись через край чаши весов, чтобы его лучше было слышно, рухнул на пол зала и потерял сознание. От этого чаша Гордусмайора резко пошла вниз и прижала Харпоса и Юлия к самому потолку.

— Дело Инновы, — пробормотал Гордусмайор, поспешно собирая рассыпавшиеся монеты и пытаясь сохранить остатки достоинства. — Тут особый случай. Поведение, совершенно не подобающее гному. Ведь утверждается, что Иннова знал, к чему всё идёт.

Иннова резко втянул воздух. Он боялся, что и сам уже догадывается, к чему это ведёт. Разве не было в законе чего‑то про умысел? Про «несчастный случай первой степени»?

Перед его мысленным взором промелькнула мрачная картина: принудительные работы в глубинах шахт под горой Небеспокойсь, а единственная его компания — шайка овражных гномов, которые считают, что «умысел» — это то, что делают перед тем, как принять таблетку.

Он отчаянно хотел найти слова, чтобы хоть как‑то себя спасти.

— Некоторые философы говорят, — продолжал Гордусмайор, распластавшись в чаше весов, словно огромный, исполненный праведного гнева паук, — что процесс не имеет значения. Мол, важен лишь конечный результат. Они ссылаются на историю, на вопросы добра и зла.

— Ты один из таких философов, Иннова?

— Я… я…

— Что ж, я — нет! — прогремел Гордусмайор и подпрыгнул на весах от ярости. Харпос и Юлий, зажатые у каменного потолка, жалобно пискнули.

— И я тоже нет, — слабо отозвался Иннова. Ему никто не поверил.

— Поиск причин и следствий, — провозгласил Верховный судья, — это болезнь. Она разъедает разум, как ржавчина разъедает силос винокурни, — это вечное беспокойство о конечном результате и о том, что будет дальше. Боюсь, единственное лекарство от неё — выработать эту хворь из системы.

— Полагаю, весь этот прискорбный инцидент уже излечил меня от подобной болезни, сэр, — отчаянно выпалил Иннова. — Полагаю, взрывы и моё глубочайшее сожаление… сами по себе достаточное наказание?

Гордусмайор расхохотался.

— О, так легко ты не отделаешься, парень! Ничто не станет достаточным наказанием, пока я сам так не решу. Твой приговор — шесть месяцев спекулятивных работ. Наладка гномьих пращей на уровнях с пятого по семнадцатый. Причина — это твоя праща. Следствие — то, куда она тебя забросит. И поскольку я полагаю, что ты всё ещё немного болен этой тягой к результатам, мы вполне можем обратить твою философскую хворь на пользу — ради всех заблудших путников и ради самого сообщества.

— Но всё же вы не плохие ребята. Просто ничем не заняты. — Глаза Верховного судьи сузились.

— Так пора вас занять. После того как отбудете наказание, я хочу, чтобы вы втроём пришли ко мне в судейские покои. Есть одно место в гильдии, которое стоит предложить таким изобретательным парням, как вы.

Он снова поиграл монетами.

— Ради наших дочерей, ради нашей инфраструктуры и запаса гномьих крепких напитков нельзя допускать, чтобы руки наших сыновей оставались праздными.