Орнитофобия (джен)

Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле.

Михаил Булгаков

Песня — ей ничего нельзя сделать плохого, чем бы её испортить. Она — как душа, мы все помрём, а песня останется... Навсегда!

Максим Горький

11.08.1991

Я всегда была бесстрашной, помимо того, что испытывала экзистенциальный страх небытия и боялась… птиц. В целом не только птиц, но и вообще всех летающих тварей (кроме самолётов — летать самой мне нравилось). В детстве однажды в меня врезался голубь, и ранняя детская травма так и осталась в подсознании. К чему я это? Сама не знаю, просто надо же как-то начать свой рассказ.

Вообще жизнь у меня складывалась неплохо: медицинское образование, стабильная работа, прекрасная семья. К своим двадцати девяти мы с мужем уже купили собственное жильё, полностью обустроились и даже начали задумываться о детях, но не повезло. В том мире, откуда я, сверхдержавы совсем уж сошли с ума, и началась ядерная война. Последнее, что я помню — это ядерный гриб, моё лёгкое удивление и стремительно приближающаяся ударная волна. Я закрыла телом свою собаку (если нести за животное ответственность — то до самого конца), и наступила темнота. Даже больно не было.

И я проснулась. Сначала мне показалось, что мне просто приснился дурной сон, но потом я открыла глаза и увидела незнакомую комнату. Я сошла с ума? Проморгалась, села на кровати. Тело было не моим, а каким-то очень маленьким и лёгким, будто детским. Я ребёнок? Последние двадцать лет были просто дурным сном? Хорошо, если так. Мысли в голове роились в великом множестве, но были не до конца сформированными и очень уж фантастическими. Я встала и подошла к зеркалу, которое висело рядом с большим шкафом. Из зеркала на меня смотрела, в целом, я, только маленькая и в мелочах всё-таки другая. Чуть более тонкий нос, более кудрявые волосы, светло-карие глаза вместо светло-зелёных. Невероятно странно. От непонимания происходящего я огляделась по сторонам, заметила письменный стол со стопкой явно школьных тетрадей и взяла одну из них в руки. «Гермиона Джин Грейнджер» — гласила надпись на обложке на английском языке. Я точно сошла с ума.

Со вселенной Гарри Поттера я, конечно, была знакома — в моём детстве были очень популярны и книги, и фильмы, и даже начали снимать новый сериал. А ещё был целый увлекательный мир фанфиков, в который я впервые погрузилась с головой в депрессивные ковидные времена и периодически читала новые интересные работы до самого конца.

Конец… И именно в этот момент меня накрыло истерикой, которая и должна была случиться в результате пережитого. Я рыдала, захлёбываясь слезами и оплакивая всё: семью, дом, себя, свой мир (или же свой рассудок, что в сущности одно и то же, — потерять себя в любом случае худшее, что может произойти с человеком).

Шаги за дверью раздались внезапно — слух уловил их за секунду до того, как ручка повернулась. Дверь распахнулась, и в комнату испуганно влетели двое.

— Гермиона! Родная, что случилось?! — женский голос дрожал от паники.

Я подняла заплаканное лицо и оцепенела. Шок, который до этого казался абсолютным, пробил новое дно. На меня смотрели они. Мои мама и папа. Точнее… это были не они, но сходство оказалось пугающим, до спазма в горле. Молодые, примерно тридцатипятилетние, без морщин вокруг глаз, без той седины, которую я помнила в своем времени. Но это были те же черты лица, та же линия улыбки у женщины и те же добрые глаза у мужчины. Мой мозг, и без того расплавленный ядерным взрывом и перемещением, окончательно отказался соображать. Из груди вырвался новый, еще более отчаянный всхлип.

— Ох, доченька моя… — «мама» опустилась на край кровати и крепко прижала меня к себе, гладя по непослушным кудрям. «Папа» присел рядом, обнимая нас обеих. От них пахло мятной пастой, хорошим одеколоном и домом. Самым настоящим, уютным домом, которого у меня больше не было.

Я рыдала навзрыд, утыкаясь в чужое-свое плечо, не в силах остановиться. А они лишь крепче сжимали объятия, тихо шепча успокаивающие слова.

— Ну тише, тише, всё хорошо, — мягко приговаривал мужчина. — Мы понимаем, тебе страшно. Всё это слишком безумно.

— Да, милая, — вторила ему жена, целуя меня в макушку. — Мы и сами до сих пор поверить не можем. Эта магия, профессор Макгонагалл… Но тебе нечего бояться. Если ты не захочешь, ты никуда не поедешь. Мы ни за что не отдадим тебя в эту школу насильно.

Сквозь пелену слез и истерики до меня начал доходить смысл их слов. Они думали, что я плачу из-за вчерашнего визита строгой шотландки в изумрудной мантии. Вчера. Значит, письмо уже принесли.

В памяти Гермионы, запрятанной где-то на периферии моего нового сознания, всплыли обрывки вчерашнего разговора. Поджатые губы Макгонагалл, левитирующая чайная чашка и серьезный, чисто деловой тон профессора: «Мистер и миссис Грейнджер, Министерство магии предоставляет гранты на обучение для маглорожденных. Однако бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Если обучение оплатит Министерство, вашей дочери придется отработать на благо магической Британии пять лет после выпуска. На любых условиях и должностях, которые им потребуются. Если у вас есть финансовая возможность, я настоятельно рекомендую оплатить учебу самостоятельно. Это сохранит вашей дочери свободу выбора».

И Грейнджеры, как обеспеченные люди и любящие родители, согласились сразу же, даже не сомневаясь. Они выберут свободу для своего ребенка.

— Слышишь, Гермиона? — отец мягко отстранил меня за плечи и заглянул в глаза. — В эту субботу профессор вернется, чтобы проводить нас в Косую Аллею. Мы просто пойдем, купим эти учебники, посмотрим на их мир. Но окончательное решение всегда за тобой. Мы со всем справимся, слышишь?

Я судорожно кивнула, вытирая слезы. Нужно было брать себя в руки. Обстоятельства складывались паршиво, но у меня появились родители, которые готовы защищать меня и платить за мою свободу в мире, где одиннадцатилетних детей связывают министерскими контрактами. А значит, я просто не имею права раскисать.

— Мы сейчас уходим на работу, милая, — мама мягко провела ладонью по моей щеке, стирая остатки слез. — Но вечером мы обязательно вернемся и еще раз всё спокойно обсудим. Обещаю.

— Да, Гермиона, умывайся и спускайся на кухню, — папа тепло улыбнулся, поднимаясь с кровати. — Там тебя ждет завтрак. И… в качестве исключения, сегодня тебе разрешено выпить кофе с молоком.

Точно, работа. Грейнджеры же стоматологи, у них своя клиника, частная практика, записи пациентов на недели вперед. Они не могут остаться дома, даже если их единственная дочь бьется в истерике из-за — как они думают — волшебных писем и магических школ.

— Хорошо, — сипло выдавила я, поражаясь тому, как тонко и непривычно звучит мой собственный голос.

Родители еще раз по очереди поцеловали меня в макушку и вышли, тихо прикрыв за собой дверь. Вскоре внизу щелкнул замок входной двери, и в доме воцарилась тишина.

Кофе с молоком. Мой взрослый организм зацепился за это словосочетание как за спасательный круг. Кофеин — это то, что мне сейчас нужно, чтобы заставить это детское, заторможенное шоком тело соображать.

Я сползла с кровати. Ноги слушались плохо, пропорции были непривычными, центр тяжести сместился, из-за чего я едва не пропахала носом ковер, но удержалась. На автопилоте дойдя до ванной комнаты, я включила холодную воду и плеснула ею в лицо. Из зеркала над раковиной на меня снова взглянуло лицо каноничной Гермионы Грейнджер. Заплаканное, с припухшими веками, но с очень серьезными, совсем не детскими глазами.

«Так, дорогая, — мысленно обратилась я к самой себе, вытираясь пушистым полотенцем. — Твой мир сгорел в ядерном пламени. Твой муж, твои родители, твоя собака… их больше нет. Но у тебя есть второй шанс. Ты жива. Ты в теле девочки, у которой есть любящая семья, чертовски похожая на твою прежнюю. И в субботу за тобой придет женщина, которая умеет превращаться в кошку. Соберись».

Координация детского тела всё ещё подводила, поэтому вниз по лестнице я спускалась медленно, крепко держась за перила. Шаг за шагом. На первом этаже меня встретила просторная кухня-гостиная, залитая мягким утренним светом, и я невольно замерла. Внутри всё болезненно сжалось. Светлые стены, уютный диван, обилие текстиля и семейных фотографий в рамках — этот дом был практически точной копией того дома мечты, который мы с мужем планировали построить. Точнее, уже никогда не построим. Ирония судьбы била наотмашь.

На кухонном столе действительно ждал завтрак, накрытый аккуратной салфеткой, а рядом красовалась большая чашка кофе с молоком. Я пододвинула стул, забралась на него с ногами, обхватила тёплую керамику тонкими ладонями и сделала первый глоток. Горячая жидкость привычно обожгла горло, и кофеин медленно, но верно начал приводить мысли в порядок. Ладно. Нужно просто успокоиться и принять эту реальность. Даже если на самом деле я сейчас лежу где-нибудь под завалами в эпицентре ядерного взрыва, а всё происходящее — лишь предсмертная галлюцинация моего умирающего мозга. Или если я просто сошла с ума. Какая, к чёрту, разница? Сделать я с этим всё равно ничего не могу. Проснуться по щелчку пальцев не получится. Я позволила себе ещё несколько минут молча погрустить — оплакать мужа, собаку, свою прошлую взрослую жизнь и карьеру. Но слёз больше не было, внутри осталась лишь звенящая пустота. Хватит раскисать. Раз уж я застряла в одиннадцатилетнем теле будущей великой волшебницы, нужно вытирать нос и начинать разбираться в текущих реалиях. Даже если они абсолютно нереальны.

Оставив пустую чашку в раковине, я поднялась в комнату, натянула первые попавшиеся джинсы и лёгкий джемпер. Карманные деньги Гермионы, оставленные на столе, — несколько хрустящих банкнот с портретом молодой королевы Елизаветы II — перекочевали в карман. Мне было жизненно необходимо выйти на улицу. Проветрить мозги и своими глазами увидеть мир, в котором я очутилась.

Входная дверь захлопнулась с мягким щелчком, и я замерла на пороге, жадно вдыхая прохладный августовский воздух. Перед глазами раскинулась аккуратная, утопающая в зелени улочка. «Хитгейт, 13», — прочитала я табличку на своём доме. Симметричные двухэтажные домики из красного кирпича, ухоженные палисадники, идеально подстриженные газоны. А прямо в конце улицы величественно высился шпиль церкви Святого Иуды — всё как на открытках из прошлой жизни. Хэмпстед. Северо-западный Лондон, тихий оазис для преуспевающего среднего класса. Грейнджеры действительно были очень успешными стоматологами. Иметь дом в таком месте — это показатель серьёзного статуса и стабильного дохода.

Я побрела по тротуару, засунув руки в карманы. Координация понемногу возвращалась, хотя детские шаги казались мне слишком короткими. Вокруг царила сонная утренняя тишина, нарушаемая лишь редким пением птиц. Мимо неспешно проехал почтальон на велосипеде, приветливо кивнув мне, у обочины стоял припаркованный угловатый «Форд» старой модели. Никаких смартфонов в руках редких прохожих, никаких пластиковых стаканчиков с логотипом сетевых кофеен. Настоящий девяносто первый год. Ожившая историческая хроника.

Ноги сами вынесли меня к границе огромного, почти дикого лесопарка. Я свернула на тропинку, петляющую между раскидистыми вековыми дубами и зарослями папоротника. Здесь, скрывшись от чужих глаз, я наконец позволила себе остановиться и посмотреть на расстилающийся внизу Лондон. Город казался огромным, живым и совершенно незнакомым. Где-то там, за горизонтом, скрывался невидимый Косой переулок, Министерство магии и вокзал Кингс-Кросс.

— Ну что, Грейнджер,— негромко вслух произнесла я, пробуя новую фамилию на вкус. Голос прозвучал тонко, но уверенно. — Ты в Лондоне. Магия реальна. И у тебя есть пять дней, чтобы со всем свыкнуться и подготовиться к встрече с профессором Макгонагалл.