Орнитофобия (джен)

Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле.

Михаил Булгаков

Песня — ей ничего нельзя сделать плохого, чем бы её испортить. Она — как душа, мы все помрём, а песня останется... Навсегда!

Максим Горький

11.08.1991

Я всегда была бесстрашной, помимо того, что испытывала экзистенциальный страх небытия и боялась… птиц. В целом не только птиц, но и вообще всех летающих тварей (кроме самолётов — летать самой мне нравилось). В детстве однажды в меня врезался голубь, и ранняя детская травма так и осталась в подсознании. К чему я это? Сама не знаю, просто надо же как-то начать свой рассказ.

Вообще жизнь у меня складывалась неплохо: медицинское образование, стабильная работа, прекрасная семья. К своим двадцати девяти мы с мужем уже купили собственное жильё, полностью обустроились и даже начали задумываться о детях, но не повезло. В том мире, откуда я, сверхдержавы совсем уж сошли с ума, и началась ядерная война. Последнее, что я помню — это ядерный гриб, моё лёгкое удивление и стремительно приближающаяся ударная волна. Я закрыла телом свою собаку (если нести за животное ответственность — то до самого конца), и наступила темнота. Даже больно не было.

И я проснулась. Сначала мне показалось, что мне просто приснился дурной сон, но потом я открыла глаза и увидела незнакомую комнату. Я сошла с ума? Проморгалась, села на кровати. Тело было не моим, а каким-то очень маленьким и лёгким, будто детским. Я ребёнок? Последние двадцать лет были просто дурным сном? Хорошо, если так. Мысли в голове роились в великом множестве, но были не до конца сформированными и очень уж фантастическими. Я встала и подошла к зеркалу, которое висело рядом с большим шкафом. Из зеркала на меня смотрела, в целом, я, только маленькая и в мелочах всё-таки другая. Чуть более тонкий нос, более кудрявые волосы, светло-карие глаза вместо светло-зелёных. Невероятно странно. От непонимания происходящего я огляделась по сторонам, заметила письменный стол со стопкой явно школьных тетрадей и взяла одну из них в руки. «Гермиона Джин Грейнджер» — гласила надпись на обложке на английском языке. Я точно сошла с ума.

Со вселенной Гарри Поттера я, конечно, была знакома — в моём детстве были очень популярны и книги, и фильмы, и даже начали снимать новый сериал. А ещё был целый увлекательный мир фанфиков, в который я впервые погрузилась с головой в депрессивные ковидные времена и периодически читала новые интересные работы до самого конца.

Конец… И именно в этот момент меня накрыло истерикой, которая и должна была случиться в результате пережитого. Я рыдала, захлёбываясь слезами и оплакивая всё: семью, дом, себя, свой мир (или же свой рассудок, что в сущности одно и то же, — потерять себя в любом случае худшее, что может произойти с человеком).

Шаги за дверью раздались внезапно — слух уловил их за секунду до того, как ручка повернулась. Дверь распахнулась, и в комнату испуганно влетели двое.

— Гермиона! Родная, что случилось?! — женский голос дрожал от паники.

Я подняла заплаканное лицо и оцепенела. Шок, который до этого казался абсолютным, пробил новое дно. На меня смотрели они. Мои мама и папа. Точнее… это были не они, но сходство оказалось пугающим, до спазма в горле. Молодые, примерно тридцатипятилетние, без морщин вокруг глаз, без той седины, которую я помнила в своем времени. Но это были те же черты лица, та же линия улыбки у женщины и те же добрые глаза у мужчины. Мой мозг, и без того расплавленный ядерным взрывом и перемещением, окончательно отказался соображать. Из груди вырвался новый, еще более отчаянный всхлип.

— Ох, доченька моя… — «мама» опустилась на край кровати и крепко прижала меня к себе, гладя по непослушным кудрям. «Папа» присел рядом, обнимая нас обеих. От них пахло мятной пастой, хорошим одеколоном и домом. Самым настоящим, уютным домом, которого у меня больше не было.

Я рыдала навзрыд, утыкаясь в чужое-свое плечо, не в силах остановиться. А они лишь крепче сжимали объятия, тихо шепча успокаивающие слова.

— Ну тише, тише, всё хорошо, — мягко приговаривал мужчина. — Мы понимаем, тебе страшно. Всё это слишком безумно.

— Да, милая, — вторила ему жена, целуя меня в макушку. — Мы и сами до сих пор поверить не можем. Эта магия, профессор Макгонагалл… Но тебе нечего бояться. Если ты не захочешь, ты никуда не поедешь. Мы ни за что не отдадим тебя в эту школу насильно.

Сквозь пелену слез и истерики до меня начал доходить смысл их слов. Они думали, что я плачу из-за вчерашнего визита строгой шотландки в изумрудной мантии. Вчера. Значит, письмо уже принесли.

В памяти Гермионы, запрятанной где-то на периферии моего нового сознания, всплыли обрывки вчерашнего разговора. Поджатые губы Макгонагалл, левитирующая чайная чашка и серьезный, чисто деловой тон профессора: «Мистер и миссис Грейнджер, Министерство магии предоставляет гранты на обучение для маглорожденных. Однако бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Если обучение оплатит Министерство, вашей дочери придется отработать на благо магической Британии пять лет после выпуска. На любых условиях и должностях, которые им потребуются. Если у вас есть финансовая возможность, я настоятельно рекомендую оплатить учебу самостоятельно. Это сохранит вашей дочери свободу выбора».

И Грейнджеры, как обеспеченные люди и любящие родители, согласились сразу же, даже не сомневаясь. Они выберут свободу для своего ребенка.

— Слышишь, Гермиона? — отец мягко отстранил меня за плечи и заглянул в глаза. — В эту субботу профессор вернется, чтобы проводить нас в Косую Аллею. Мы просто пойдем, купим эти учебники, посмотрим на их мир. Но окончательное решение всегда за тобой. Мы со всем справимся, слышишь?

Я судорожно кивнула, вытирая слезы. Нужно было брать себя в руки. Обстоятельства складывались паршиво, но у меня появились родители, которые готовы защищать меня и платить за мою свободу в мире, где одиннадцатилетних детей связывают министерскими контрактами. А значит, я просто не имею права раскисать.

— Мы сейчас уходим на работу, милая, — мама мягко провела ладонью по моей щеке, стирая остатки слез. — Но вечером мы обязательно вернемся и еще раз всё спокойно обсудим. Обещаю.

— Да, Гермиона, умывайся и спускайся на кухню, — папа тепло улыбнулся, поднимаясь с кровати. — Там тебя ждет завтрак. И… в качестве исключения, сегодня тебе разрешено выпить кофе с молоком.

Точно, работа. Грейнджеры же стоматологи, у них своя клиника, частная практика, записи пациентов на недели вперед. Они не могут остаться дома, даже если их единственная дочь бьется в истерике из-за — как они думают — волшебных писем и магических школ.

— Хорошо, — сипло выдавила я, поражаясь тому, как тонко и непривычно звучит мой собственный голос.

Родители еще раз по очереди поцеловали меня в макушку и вышли, тихо прикрыв за собой дверь. Вскоре внизу щелкнул замок входной двери, и в доме воцарилась тишина.

Кофе с молоком. Мой взрослый организм зацепился за это словосочетание как за спасательный круг. Кофеин — это то, что мне сейчас нужно, чтобы заставить это детское, заторможенное шоком тело соображать.

Я сползла с кровати. Ноги слушались плохо, пропорции были непривычными, центр тяжести сместился, из-за чего я едва не пропахала носом ковер, но удержалась. На автопилоте дойдя до ванной комнаты, я включила холодную воду и плеснула ею в лицо. Из зеркала над раковиной на меня снова взглянуло лицо каноничной Гермионы Грейнджер. Заплаканное, с припухшими веками, но с очень серьезными, совсем не детскими глазами.

«Так, дорогая, — мысленно обратилась я к самой себе, вытираясь пушистым полотенцем. — Твой мир сгорел в ядерном пламени. Твой муж, твои родители, твоя собака… их больше нет. Но у тебя есть второй шанс. Ты жива. Ты в теле девочки, у которой есть любящая семья, чертовски похожая на твою прежнюю. И в субботу за тобой придет женщина, которая умеет превращаться в кошку. Соберись».

Координация детского тела всё ещё подводила, поэтому вниз по лестнице я спускалась медленно, крепко держась за перила. Шаг за шагом. На первом этаже меня встретила просторная кухня-гостиная, залитая мягким утренним светом, и я невольно замерла. Внутри всё болезненно сжалось. Светлые стены, уютный диван, обилие текстиля и семейных фотографий в рамках — этот дом был практически точной копией того дома мечты, который мы с мужем планировали построить. Точнее, уже никогда не построим. Ирония судьбы била наотмашь.

На кухонном столе действительно ждал завтрак, накрытый аккуратной салфеткой, а рядом красовалась большая чашка кофе с молоком. Я пододвинула стул, забралась на него с ногами, обхватила тёплую керамику тонкими ладонями и сделала первый глоток. Горячая жидкость привычно обожгла горло, и кофеин медленно, но верно начал приводить мысли в порядок. Ладно. Нужно просто успокоиться и принять эту реальность. Даже если на самом деле я сейчас лежу где-нибудь под завалами в эпицентре ядерного взрыва, а всё происходящее — лишь предсмертная галлюцинация моего умирающего мозга. Или если я просто сошла с ума. Какая, к чёрту, разница? Сделать я с этим всё равно ничего не могу. Проснуться по щелчку пальцев не получится. Я позволила себе ещё несколько минут молча погрустить — оплакать мужа, собаку, свою прошлую взрослую жизнь и карьеру. Но слёз больше не было, внутри осталась лишь звенящая пустота. Хватит раскисать. Раз уж я застряла в одиннадцатилетнем теле будущей великой волшебницы, нужно вытирать нос и начинать разбираться в текущих реалиях. Даже если они абсолютно нереальны.

Оставив пустую чашку в раковине, я поднялась в комнату, натянула первые попавшиеся джинсы и лёгкий джемпер. Карманные деньги Гермионы, оставленные на столе, — несколько хрустящих банкнот с портретом молодой королевы Елизаветы II — перекочевали в карман. Мне было жизненно необходимо выйти на улицу. Проветрить мозги и своими глазами увидеть мир, в котором я очутилась.

Входная дверь захлопнулась с мягким щелчком, и я замерла на пороге, жадно вдыхая прохладный августовский воздух. Перед глазами раскинулась аккуратная, утопающая в зелени улочка. «Хитгейт, 13», — прочитала я табличку на своём доме. Симметричные двухэтажные домики из красного кирпича, ухоженные палисадники, идеально подстриженные газоны. А прямо в конце улицы величественно высился шпиль церкви Святого Иуды — всё как на открытках из прошлой жизни. Хэмпстед. Северо-западный Лондон, тихий оазис для преуспевающего среднего класса. Грейнджеры действительно были очень успешными стоматологами. Иметь дом в таком месте — это показатель серьёзного статуса и стабильного дохода.

Я побрела по тротуару, засунув руки в карманы. Координация понемногу возвращалась, хотя детские шаги казались мне слишком короткими. Вокруг царила сонная утренняя тишина, нарушаемая лишь редким пением птиц. Мимо неспешно проехал почтальон на велосипеде, приветливо кивнув мне, у обочины стоял припаркованный угловатый «Форд» старой модели. Никаких смартфонов в руках редких прохожих, никаких пластиковых стаканчиков с логотипом сетевых кофеен. Настоящий девяносто первый год. Ожившая историческая хроника.

Ноги сами вынесли меня к границе огромного, почти дикого лесопарка. Я свернула на тропинку, петляющую между раскидистыми вековыми дубами и зарослями папоротника. Здесь, скрывшись от чужих глаз, я наконец позволила себе остановиться и посмотреть на расстилающийся внизу Лондон. Город казался огромным, живым и совершенно незнакомым. Где-то там, за горизонтом, скрывался невидимый Косой переулок, Министерство магии и вокзал Кингс-Кросс.

— Ну что, Грейнджер,— негромко вслух произнесла я, пробуя новую фамилию на вкус. Голос прозвучал тонко, но уверенно. — Ты в Лондоне. Магия реальна. И у тебя есть пять дней, чтобы со всем свыкнуться и подготовиться к встрече с профессором Макгонагалл.

Всякий человек имеет свои причуды, и у каждого свой взгляд на вещи.

Вернувшись в дом, я первым делом направилась в свою новую комнату. Шок немного отступил, уступив место чисто исследовательскому азарту. Раз уж мне предстоит играть роль Гермионы Грейнджер, нужно понять, с каким исходным материалом я имею дело.

Первым делом я подошла к книжному стеллажу. И… едва не взвыла.

— Серьезно? Ни одной художественной книги? — вслух возмутилась я, перебирая корешки. Многотомная энциклопедия «Британника», анатомические атласы (ну, хоть тут моё медицинское прошлое порадовалось), сборники логических задач, учебники за шестой и седьмой классы... И ни одного романа. Никакой поэзии. Никакого вымысла. Маленькая Гермиона считала сказки и художественную литературу пустой тратой драгоценного времени. Для меня, привыкшей расслабляться после работы с хорошим томиком классики или качественным фэнтези, это было сродни пытке.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: господи, мой мир только что сгорел в ядерном пламени, я заперта в чужом теле в 1991 году, а меня до глубины души возмущает отсутствие условного Чарльза Диккенса на полке? Какая потрясающая, просто хрестоматийная адаптационная реакция на стресс. Психика — удивительно гибкая штука. Чтобы не сойти с ума от глобального экзистенциального ужаса, мозг услужливо подсовывает мне мелкие бытовые проблемы. Мол, смотри, дорогая, у нас тут кризис поважнее конца света: читать абсолютно нечего! Что ж, спасибо тебе, дорогая нервная система, за этот спасительный предохранитель. Поиронизирую над собой позже, а пока продолжим ревизию.

Следующим ударом стал платяной шкаф. Я распахнула дверцы, ожидая увидеть хоть что-то приличное, и замерла в немом ужасе. Из недр шкафа на меня пахнуло тотальным, бескомпромиссным оверсайзом. Серые бесформенные футболки, глухие коричневые и бежевые джемперы, бесформенные плотные джинсы и громоздкие кроссовки. Всё. Я закрыла глаза, вспоминая свой идеальный, годами собираемый гардероб. Мои летящие юбки, элегантные приталенные жакеты, подчёркивающие фигуру платья пастельных тонов… Из зеркала на меня смотрел маленький надутый скаут.

— О нет, дорогая, так дело не пойдёт, — пробормотала я, решительно закрывая шкаф. — Мы устроим этому гардеробу тотальную революцию.

Но главный ужас ждал меня в ванной...

На полочке красовался ядрёный сушащий шампунь «крапивный» и огромная массажная щётка с жёсткими зубьями. Я взглянула в зеркало на пушащуюся во все стороны каштановую копну и мысленно схватилась за голову. Бывшая обладательница почти таких же кудрей, я жутко возмутилась. Ну конечно! Каноничное «гнездо» Гермионы Грейнджер — это не проклятие, а банальное отсутствие правильного ухода. В 1991 году в Англии одиннадцатилетняя девочка понятия не имела, что пористые волосы нельзя нещадно драть щёткой на сухую. Их нужно глубоко увлажнять!

— Так, кудрявый метод входит в чат, — пробормотала я, безжалостно отправляя массажку в самый дальний угол шкафчика. — Первым делом в аптеке покупаем кондиционер и увлажняющую маску. Пора возвращать этим волосам человеческий вид.

План действий обретал чёткие контуры. Чтобы немного развеяться, я решила исследовать остальную часть дома и даже спустилась в гараж. Там, в самом углу, под слоем брезента я обнаружила настоящее сокровище — абсолютно новенький, сияющий лаком розовый велосипед Raleigh с плетёной корзинкой на руле. Память тела тут же услужливо подсказала: прошлая хозяйка наотрез отказалась на нём ездить, обозвав «слишком глупым и девчачьим».

— Дурочка ты, Гермиона, — усмехнулась я, выкатывая двухколёсного коня на солнечную дорожку. — Для Хэмпстеда это же идеальный транспорт!

Весь остаток дня я провела в седле, с упоением крутя педали по тихим холмистым улочкам. Координация вернулась окончательно, и я уже уверенно лавировала на своём розовом «Рэли» между припаркованными у обочин угловатыми легковушками старых моделей. Ветер приятно обдувал лицо, путая мои несчастные кудри. Хэмпстед вокруг казался сошедшей с ума машиной времени. Мимо меня, скрежеща тормозами на поворотах, неторопливо проплывали каноничные двухэтажные красные автобусы. На углах улиц ярко-алыми пятнами горели знаменитые телефонные будки, внутри которых люди крутили диски аппаратов, наматывая на палец витой шнур. Никаких смартфонов — прохожие неторопливо прогуливались, шурша свежими разворотами бумажных газет, и этот ритм старой доброй Англии странным образом убаюкивал мои остатки паники. В плетёной корзинке на руле весело позвякивала связка ключей от дома и перекатывалась маленькая пластиковая бутылка с водой, а я просто крутила педали, ловя лицом тёплые лучи августовского солнца и позволяя Хэмпстеду залечивать мои раны, насколько это вообще возможно.

Всё было хорошо и даже кинематографично. Велосипед отлично слушался руля, впереди намечался понятный план действий. Но за этой благополучной фасадной картинкой, глубоко внутри, зияла огромная чёрная дыра. Отрезанный лоскут моей настоящей жизни. Я заталкивала её на самое дно сознания железным усилием воли, блокировала, как гангренозный участок ткани, потому что знала: если дать себе слабину сейчас, если начать вспоминать улыбку мужа, объятия мамы или то, как смешно фыркал по утрам мой пёс, меня разорвёт на части. Пелена благополучия Хэмпстеда была лишь тонкой коркой льда над невыносимой болью. Я справлюсь и отыграю эту роль блестяще, но эта дыра внутри останется со мной навсегда.

Что ж, пусть шрамы остаются. Они не мешают человеку жить, они лишь напоминают о том, что он уцелел. Мой прежний мир погиб, но я — нет. Меня зачем-то выдернули и швырнули сюда, подарив второй шанс и целую вселенную, полную магии. И к чёрту мысли о сумасшествии. Мой мозг может сколько угодно подсовывать теории о предсмертных галлюцинациях, но ветер, бьющий в лицо, слишком холодный, асфальт под колёсами слишком твёрдый, а боль в груди — слишком острая и совершенно точно настоящая. Хватит сомневаться. Пусть эта реальность будет реальна, даже если она соткана из невозможного.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, силой загоняя внутреннюю дрожь обратно вглубь. Хватит. Врачебная привычка «собирать лицо» сработала и здесь, в теле маленькой одиннадцатилетней девочки. Я вытерла ладонью покатившуюся было слезу, поправила руль своего розового «Рэли» и не спеша покатила обратно в сторону Хитгейт. Нам с этой реальностью нужно было как-то сосуществовать.

Около шести вечера, когда тени от аккуратных домиков вытянулись через всю дорогу, на нашу улочку мягко свернул новенький зелёный «Ровер». Машина плавно затормозила у обочины нашего дома. Двигатель затих, дверцы захлопнулись, и из салона вышли они — уставшие после тяжелого дня в клинике, но синхронно улыбающиеся при виде меня родители.

— Посмотри-ка, Эмма, наша спортсменка всё-таки оседлала этого розового монстра! — весело сказал папа, вешая на плечо кожаный портфель.

— И правда, Дэниел, а ведь мы думали, что он так и заржавеет в гараже, — рассмеялась мама, поправляя легкий шарф на шее.

Наблюдая за тем, как они тепло переглядываются, я почувствовала, как внутри немного отпускает. Они называли друг друга по именам, шутили, и от них веяло понятной, взрослой и стабильной семейной рутиной, за которую мне сейчас хотелось уцепиться мертвой хваткой. Я спешилась, придерживая велосипед за руль, и заставила себя улыбнуться им в ответ.

И я решила выложить им всё и сразу. Терять время не хотелось.

— Мам, пап, — я серьёзно посмотрела на них. — Я сегодня очень много думала, и поняла, что вела себя глупо. Мне категорически нечего носить — все эти огромные джемперы похожи на мешки для картошки. Я хочу нормальные девчачьи вещи, платья, юбки! И велосипед... он потрясающий, я буду на нём кататься! А ещё... — я перевела дух. — Меня тошнит от энциклопедий. Мне нужны нормальные человеческие книги. Я хочу Чарльза Диккенса, Агату Кристи, Конан Дойла и Жюля Верна. Пожалуйста, давайте съездим в магазин?

Дэниел и Эмма переглянулись. На их лицах отразилась целая гамма чувств: от крайнего шока до почти детского восторга. По-видимому, их замкнутая, упрямая дочка, которая раньше признавала только учебники и считала художественную литературу «пустой тратой времени», впервые сама пошла на контакт, — по крайней мере, мне так показалось. Мама буквально расцвела, а у папы подозрительно заблестели глаза.

— О боже, Гермиона... Конечно! Дэниел, заводи машину, магазины на Хай-стрит ещё открыты!

Через двадцать минут мы уже вовсю веселились на Хэмпстед-Хай-стрит. В местной аптеке я лично выбрала пару увесистых баночек с профессиональными бальзамами и масками для волос. В небольшом бутике одежды по соседству мы с мамой, весело перешучиваясь, купили первую часть моего нового гардероба. Разумеется, никакого кричащего розового неона из девяностых — мой внутренний тридцатилетний эстет устроил безжалостную охоту за вещами в стиле закрытых английских пансионов, которые в моём прошлом-будущем взрывали тренды Пинтереста. Наша добыча выглядела безупречно: пара плиссированных юбок (в мелкую шотландскую клетку «тартан» и благородного тёмно-синего цвета), несколько приталенных блузок из плотного хлопка с аккуратными воротничками, объёмный вязаный жилет с V-образным вырезом шоколадного оттенка и строгое твидовое платье-сарафан, которое идеально садилось по фигуре даже одиннадцатилетней девочки. Никакой синтетики, только шерсть, кашемир и плотный хлопок. Мама, глядя на этот парад классического британского шика, едва не мурлыкала от удовольствия, примеряя к моим юбкам элегантные кожаные лоферы на небольшом устойчивом каблучке. Она крутилась вокруг меня, поправляла воротнички, восторженно всплескивала руками, а у меня внутри в этот момент разливалась щемящая грусть. Моя родная, настоящая мама... Она ведь тоже до безумия любила красивую одежду. И больше всего на свете любила наряжать меня, подбирать образы, оценивать фасоны со своим неизменным: «Доченька, ну какая же ты у меня красавица». Эмма Грейнджер сейчас делала абсолютно то же самое, с той же искренней родительской теплотой, и эта параллель отозвалась в груди тупой, глухой болью. Я сглотнула подступивший к горлу комок и заставила себя улыбнуться отражению в зеркале. Прошлое не вернуть, но я была благодарна этой новой вселенной хотя бы за то, что здешняя мама любила Гермиону ничуть не меньше и оказалась так похожа на мою.

Я сделала глубокий вдох, заставляя себя перевести дух и мысленно ставя очередную заглушку на рвущиеся наружу эмоции. Хватит рыдать, пора включать проверенные методы самопомощи. Лучшим лекарством от душевных ран и экзистенциального ужаса для меня всегда были книги, так что я решительно увлекла родителей за собой в уютный книжный магазин, который уже приметила ранее.

Там пахло мастикой для паркета, старым деревом и тем самым непередаваемым ароматом свежей типографской краски и клея. Никакого современного глянца или неонового пластика. Продавец выкладывал на кассу мои сокровища, а я едва удерживалась от того, чтобы не начать читать сразу же. Толстые покетбуки Агаты Кристи от издательства Fontana с шероховатыми матовыми обложками и зловещими сюрреалистичными рисунками. Чёрные корешки Конан Дойла от Penguin. И роскошный Чарльз Диккенс в твёрдом тканевом переплёте глубокого бордового цвета с настоящим золотым тиснением по корешку от Oxford World's Classics. Такие шикарные книги на английском я ранее видела только в московском «Библио-Глобусе» за огромные деньги, когда за заветный импортный томик приходилось выкладывать чуть ли не половину студенческой стипендии.

К слову, языковой барьер меня не мучил совсем — ещё в прошлой жизни я прекрасно знала английский, успев несколько раз побывать в Англии и Шотландии, а в качестве хобби изучала историю Британии. Так что в новой для себя среде я ориентировалась хорошо: свободно говорила, легко считывала британские интонации и ловила себя на том, что теперь без труда думаю на двух языках сразу.

Мой затянувшийся мысленный экскурс в прошлое прервал резкий металлический звук. На кассе магазина, разумеется, не было никаких привычных мне сканеров штрих-кодов; пожилой продавец вручную вбивал цены на громоздком механическом аппарате, который требовательно звякал при каждом нажатии. Папа, как мне показалось, с гордостью отсчитал хрустящие бумажные фунты, и наши книги аккуратно упаковали в плотный крафтовый пакет, перевязав джутовой бечёвкой.

Мы уже выходили из магазина, когда у дверей папа едва не столкнулся с высоким, плотным мужчиной лет сорока с приветливым лицом и залысинами. Тот держал под мышкой толстый юридический справочник.

— О, прошу прощения... Дэниел? Грейнджер, неужели это ты?! — искренне удивился незнакомец, его глаза за стеклами очков радостно блеснули.

— Тед? Тед Тонкс! Вот так встреча, сколько лет! — папа расплылся в улыбке и крепко пожал мужчине руку. — Эмма, дорогая, ты помнишь Теда? Мы пересекались на благотворительном приёме в Сити два года назад, он помогал нашей ассоциации стоматологов с договорами аренды.

У меня внутри всё замерло, а сердце пропустило удар. Тонкс? Тед Тонкс?! Отец Нимфадоры, маглорождённый волшебник, муж чистокровной Андромеды Блэк?! Мой мозг, ещё минуту назад наслаждавшийся запахом книг, экстренно переключился в режим боевой готовности. Магический мир сам шёл к нам в руки прямо посреди магловского Лондона.

— Да-да, конечно, здравствуйте, Тед, — улыбнулась мама, аккуратно подталкивая меня вперёд. — А это наша дочь, Гермиона.

Тед Тонкс опустил взгляд на меня, собираясь поприветствовать, но вдруг замер на полуслове, уставившись на мои руки. Я недоуменно проследила за его взглядом и почувствовала, как по всей спине пробежали мурашки: мои ладони, минуту назад крепко сжимавшие крафтовый пакет с книгами, сейчас… находились в паре сантиметров от самой бумаги. С тяжёлой стопкой новоприобретённых книг внутри, пакет невесомо висел в воздухе сам по себе, едва-едва покачиваясь над моими раскрытыми пальцами. Мой переполненный эмоциями мозг, зажатый в тиски самоконтроля, всё-таки выдал спонтанный выброс магии. Самый настоящий, классический каноничный выброс. Экстренно заблокировав вновь нахлынувшую (да когда же это закончится?!) панику, я судорожно сжала пальцы, силой возвращая вещам их законный вес. Я испуганно вскинула глаза на Теда, но он и не думал комментировать увиденное. В его глазах за стёклами очков промелькнуло понимание, и он кивнул будто бы сам себе.

— Прекрасный выбор литературы, юная леди, — мягко сказал Тед. Затем он повернулся к папе. — Дэниел, как ваша практика? Всё так же на Хитгейт? Знаешь, мне как раз нужно обновить карту в вашей клинике, да и... по правде говоря, есть одно юридическое дело, которое я бы хотел обсудить с тобой с глазу на глаз. За чашкой чая. Могу я заглянуть к вам в клинику на следующей неделе?

— Разумеется, Тед! Буду рад тебя видеть, секретарь подберёт нам свободное окно, — ответил папа, совершенно не подозревая, о каких именно «делах» хочет поговорить его давний знакомый, знающий изнутри всю подноготную магического мира.

Мы распрощались. Тед неторопливо пошёл вдоль Хай-стрит, а я смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри впервые за весь этот безумный день утихает паника и появляется робкое чувство контроля. Это был не просто сюрприз — это казалось настоящим подарком судьбы. Для папы и мамы Тонкс мог стать спасительным мостиком между двумя мирами. Им будет куда легче отпустить единственную дочь в неизвестность Хогвартса, зная, что в магической Британии у них есть надёжный союзник, а в случае любых проблем — взрослый и грамотный заступник. Главное, чтобы я сейчас не выдавала желаемое за действительное и намёк Теда действительно касался волшебства, а не банальных юридических проволочек. Но его заговорщицкий взгляд дарил подобие уверенности.

Завершили мы этот сумасшедший день в полумраке старинного ресторанчика неподалёку. Горели лампы, пахло запечённым мясом и корицей. Грейнджеры шутили, празднуя моё «взросление», а я сидела, потягивая свой яблочный сок, и впервые за всё время по-настоящему тепло улыбалась. С этой семьёй я точно справлюсь со всеми трудностями.

Я не сумасшедший, просто моя реальность отличается от твоей.

Вторник, среда, четверг и пятница слились для меня в странный, тягучий, но удивительно терапевтический период. Пока папа и мама пропадали в клинике, я была предоставлена самой себе. Моим главным союзником стал розовый «Рэли». Я наматывала мили по холмистому Хэмпстеду, изучая географию своего нового жизненного пространства и позволяя физической нагрузке выжигать остатки тревоги.

В среду я наткнулась на настоящее сокровище — крошечную полуподвальную книжную кофейню на одной из боковых улочек. Внутри было прохладно, пахло старой бумагой, жареными зёрнами и корицей. Тяжёлые дубовые стеллажи ломились от подержанных томов, а бариста — парень в забавном вязаном жилете — наливал крепкий кофе в старомодные фарфоровые чашки. Я забилась в самый дальний угол, подперев кулаком щёку, и впервые за эти дни решила заняться чистым анализом.

Как врач в прошлой жизни, я привыкла собирать анамнез и ставить диагнозы на основе симптомов и синдромов. И первый вопрос, который требовал ответа, звучал жутко: а где, собственно, оригинальная Гермиона? У меня в голове крутилось три теории — одна хлеще другой. Первая, мистическая: душа одиннадцатилетней девочки просто не выдержала какого-то сильного магического выброса и угасла за секунду до моего вселения, освободив место для меня. Вторая, фантастическая: канон магического мира — это пластилин, и моё ошибочное появление механически стёрло первоначальную личность. И третья теория, которая пугала меня больше всего, была связана с концепцией квантового бессмертия и временных петель. Что, если никакой «другой» Гермионы Грейнджер никогда не существовало? Что, если это тело изначально принадлежало мне, а здешняя реальность — это не чужой вымышленный мир, а одна из ветвей квантовой реальности? Возможно, в момент ядерного взрыва мой разум не переместился сквозь космос, а просто проснулся внутри собственного альтернативного детства, прихватив с собой багаж взрослого опыта. Как бы то ни было, детские воспоминания Гермионы лежали у меня в голове аккуратной стопкой медицинских карт на архивной полке. Я могла ими пользоваться, но личностью Грейнджер я себя не чувствовала.

Второй вопрос, который я лениво обдумывала, прихлёбывая остывающий кофе, касался Хогвартса. Каноничная Гермиона без раздумий бросилась в объятия Гриффиндора и дружбы с Гарри Поттером и Роном Уизли. Но нужно ли это мне? Мне двадцать девять лет. Я дипломированный специалист с прагматичным (вроде бы) складом ума. Зачем мне добровольно подписываться на роль няньки для двух закомплексованных мальчишек и становиться слепой пешкой в шахматной партии старого манипулятора Дамблдора — а он именно что манипулятор, даже в каноне? Бегать от троллей, заглядывать в пасть трёхглавым псам... Ну уж нет, гриффиндорское безрассудство — точно не мой диагноз. Моя привычка рассчитывать риски упрямо голосовала за спокойные Рейвенкло или Хаффлпафф. Но время подумать у меня ещё было.

В пятницу вечером привычная рутина дала долгожданную трещину. Родители вернулись с работы позже обычного, но их лица буквально светились от возбуждения.

— Гермиона, милая, присядь, — папа заговорщицки прикрыл дверь в гостиную и взволнованно переглянулся с мамой. — Помнишь Теда Тонкса, которого мы встретили у книжного? Сегодня он приходил ко мне в клинику. И... боже, я до сих пор не верю, что говорю это, но он волшебник. Самый настоящий взрослый волшебник, который работает юристом в нашем мире!

Я силой заставила себя округлить глаза и изобразить на лице крайнюю степень детского изумления, хотя внутри у меня всё ликовало. Попадание стопроцентное.

— Волшебник?! — выдохнула я, подавшись вперёд. — Папа, но как это возможно? Он же обычный адвокат!

— Вот именно, милая! — взволнованно подхватила мама. — Тед вырос в семье обычных людей, как и ты, но окончил Хогвартс и теперь прекрасно совмещает оба мира. Он подтвердил: Министерство магии действительно пытается жестко контролировать маглорождённых, и пункт про пять лет обязательной отработки после выпуска — это настоящая кабала.

— Поэтому мы твёрдо решили, что оплатим твою учёбу сами, — отрезал папа. — Завтра в Косой Аллее мы не подпишем ни одной лишней министерской бумаги.

Мы тут же уселись в гостиной и принялись наперебой фантазировать, о чём ещё можно будет расспросить Тонкса при следующей встрече. Первым делом я, конечно же, вытребовала у родителей обещание составить список обязательных к прочтению магических книг по мнению Теда. Раз он вырос среди маглов, наверняка знает, какие дополнительные учебники по адаптации или истории магии мне стоит докупить на Косой Аллее.

Папа воодушевился этой мыслью так сильно, что тут же вскочил с дивана:

— Точно! Я прямо сейчас наберу его по телефону, пока не поздно. Уверен, он даст дельный совет.

Как только папа ушёл в кабинет, шурша страницами телефонной книжки, мама лукаво посмотрела на меня и прищурилась:

— Похоже, из-за всей этой магии ты совершенно забыла, что уже в это воскресенье мы улетаем на неделю в Испанию. Чемодан-то собрала, волшебница?

Я мысленно охнула и едва не хлопнула себя по лбу. Марбелья! Престижное побережье Коста-дель-Соль, куда Грейнджеры забронировали билеты ещё пару месяцев назад. Солнечная Андалусия, песчаные пляжи, пальмы... И мой новый гардероб в стиле олд мани, в котором не было вообще ничего для пляжа.

— Мам, я совсем завертелась! — я умоляюще посмотрела на неё, неосознанно накручивая на палец блестящую спиральку волос (за четыре дня маски из «Бутс» и кудрявый метод сотворили с волосами настоящее чудо). — У меня же нет ни одного красивого купальника! И пляжных платьев тоже нет! Из чего мне собирать чемодан? Из тех мешковатых джемперов?

Мама весело рассмеялась, обнимая меня за плечи.

— Не паникуй. Обещаю, завтра после Косой Аллеи мы сразу же заедем в торговый центр и купим тебе самые красивые купальники и летящие платья. В Марбелье ты будешь настоящей леди. А теперь марш в постель, завтра нас ждёт очень длинный день.

Засыпая в своей комнате под тихий бубнёж папы, который на первом этаже увлечённо обсуждал что-то по телефону с Тедом Тонксом, я впервые за всё время в этом мире чувствовала себя абсолютно защищённой. У меня был план. У меня были лучшие в мире родители. И впереди меня ждала встреча с настоящим волшебством.

Интерлюдия. Тед Тонкс

Тед Тонкс сидел в своём домашнем кабинете, устало потирая переносицу. На дубовом столе, заваленном магловскими юридическими документами, сиротливо остывала чашка чая. Часы на стене показывали половину десятого вечера, когда стационарный телефон на углу стола требовательно зазвонил.

Тед снял трубку, и из неё раздался знакомый голос Дэниела Грейнджера. Днём Тед сам приехал к нему в клинику под предлогом обновления медицинской карты, чтобы с глазу на глаз предупредить давнего знакомого о специфике магического законодательства. Теперь же Дэн звонил внепланово: его одиннадцатилетняя дочь во время ужина категорически затребовала список «особой литературы» по адаптации в волшебном мире, и отец поспешил выполнить просьбу своего ребёнка. Тед улыбнулся и охотно продиктовал названия полезных книг — от «Истории магии» Батильды Бэгшот до правовых справочников.

Когда в трубке раздались прощальные гудки, Тед медленно опустил её на рычаг и откинулся на спинку кресла. Его лицо стало непривычно серьёзным.

— Ну и ну… — негромко пробормотал он в пустую комнату.

Днём, когда он выложил Дэниелу всю подноготную о Министерстве магии, тот, к удивлению Теда, не запаниковал. Оказалось, что профессор Макгонагалл, которая приносила письмо, повела себя как исключительно порядочный и честный человек. Она не стала юлить и сразу, открыто порекомендовала Грейнджерам оплатить учёбу самостоятельно, чтобы девочка в будущем не зависела от обязательной министерской отработки. Тед лишь обострил на этом внимание, подтвердив, что Корнелиус Фадж действительно закручивает гайки, и помог Дэниелу составить чёткий план защиты. Завтра Грейнджеры подпишут только стандартный ученический договор, и никаких скрытых кабальных контрактов. Минерва Макгонагалл, будучи женщиной строгих правил, кристальной честности и справедливости, возражать против этого точно не станет.

Но больше всего Теда занимала не юридическая сторона дела, а сама маленькая Гермиона Грейнджер, которую он мельком встретил у книжного. Тед Тонкс за свою жизнь видел много маглорождённых первокурсников. Все они вели себя одинаково: восторженно хлопали глазами, испуганно жались к родителям или заторможенно молчали от шока. Гермиона не делала ничего из этого. Тед закрыл глаза, снова вспоминая её взгляд. На него смотрел не ребёнок. Ему навстречу уставились пугающе собранные, абсолютно взрослые глаза человека, который прямо сейчас просчитывал риски. И этот спонтанный выброс магии, когда пакет с книгами завис в воздухе… Гермиона не испугалась. Она не закричала. Она заблокировала левитацию секундным, хладнокровным волевым усилием, на которое не каждый третьекурсник Хогвартса способен. Такое самообладание не берётся из ниоткуда у домашней одиннадцатилетней девочки.

Дверь кабинета приоткрылась, и внутрь заглянула Андромеда.

— Тедди? Ты всё ещё работаешь? — тихо спросила она, проходя в комнату. — Нимфадора уже уснула, у неё завтра утреннее дежурство в Аврорате. Что-то случилось? На тебе лица нет.

Тед повернулся к жене, поймал её за руку и мягко притянул к себе:

— Меда, помнишь Грейнджеров? Стоматологи из Хэмпстеда. Их дочке пришло письмо из Хогвартса. Завтра они в сопровождении Минервы идут на Косую Аллею.

Андромеда слегка грустно вздохнула, поправив длинные каштановые волосы:

— Для маглов это всегда колоссальный стресс. Но если с ними Макгонагалл, им не о чем беспокоиться. Минерва — одна из самых справедливых ведьм, которых я знаю. Она не даст их в обиду.

— Это так, — Тед задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Но знаешь что, дорогая? Не сходить ли и нам завтра прогуляться в волшебную часть Лондона?