Орнитофобия (джен)

Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле.

Михаил Булгаков

Песня — ей ничего нельзя сделать плохого, чем бы её испортить. Она — как душа, мы все помрём, а песня останется... Навсегда!

Максим Горький

11.08.1991

Я всегда была бесстрашной, помимо того, что испытывала экзистенциальный страх небытия и боялась… птиц. В целом не только птиц, но и вообще всех летающих тварей (кроме самолётов — летать самой мне нравилось). В детстве однажды в меня врезался голубь, и ранняя детская травма так и осталась в подсознании. К чему я это? Сама не знаю, просто надо же как-то начать свой рассказ.

Вообще жизнь у меня складывалась неплохо: медицинское образование, стабильная работа, прекрасная семья. К своим двадцати девяти мы с мужем уже купили собственное жильё, полностью обустроились и даже начали задумываться о детях, но не повезло. В том мире, откуда я, сверхдержавы совсем уж сошли с ума, и началась ядерная война. Последнее, что я помню — это ядерный гриб, моё лёгкое удивление и стремительно приближающаяся ударная волна. Я закрыла телом свою собаку (если нести за животное ответственность — то до самого конца), и наступила темнота. Даже больно не было.

И я проснулась. Сначала мне показалось, что мне просто приснился дурной сон, но потом я открыла глаза и увидела незнакомую комнату. Я сошла с ума? Проморгалась, села на кровати. Тело было не моим, а каким-то очень маленьким и лёгким, будто детским. Я ребёнок? Последние двадцать лет были просто дурным сном? Хорошо, если так. Мысли в голове роились в великом множестве, но были не до конца сформированными и очень уж фантастическими. Я встала и подошла к зеркалу, которое висело рядом с большим шкафом. Из зеркала на меня смотрела, в целом, я, только маленькая и в мелочах всё-таки другая. Чуть более тонкий нос, более кудрявые волосы, светло-карие глаза вместо светло-зелёных. Невероятно странно. От непонимания происходящего я огляделась по сторонам, заметила письменный стол со стопкой явно школьных тетрадей и взяла одну из них в руки. «Гермиона Джин Грейнджер» — гласила надпись на обложке на английском языке. Я точно сошла с ума.

Со вселенной Гарри Поттера я, конечно, была знакома — в моём детстве были очень популярны и книги, и фильмы, и даже начали снимать новый сериал. А ещё был целый увлекательный мир фанфиков, в который я впервые погрузилась с головой в депрессивные ковидные времена и периодически читала новые интересные работы до самого конца.

Конец… И именно в этот момент меня накрыло истерикой, которая и должна была случиться в результате пережитого. Я рыдала, захлёбываясь слезами и оплакивая всё: семью, дом, себя, свой мир (или же свой рассудок, что в сущности одно и то же, — потерять себя в любом случае худшее, что может произойти с человеком).

Шаги за дверью раздались внезапно — слух уловил их за секунду до того, как ручка повернулась. Дверь распахнулась, и в комнату испуганно влетели двое.

— Гермиона! Родная, что случилось?! — женский голос дрожал от паники.

Я подняла заплаканное лицо и оцепенела. Шок, который до этого казался абсолютным, пробил новое дно. На меня смотрели они. Мои мама и папа. Точнее… это были не они, но сходство оказалось пугающим, до спазма в горле. Молодые, примерно тридцатипятилетние, без морщин вокруг глаз, без той седины, которую я помнила в своем времени. Но это были те же черты лица, та же линия улыбки у женщины и те же добрые глаза у мужчины. Мой мозг, и без того расплавленный ядерным взрывом и перемещением, окончательно отказался соображать. Из груди вырвался новый, еще более отчаянный всхлип.

— Ох, доченька моя… — «мама» опустилась на край кровати и крепко прижала меня к себе, гладя по непослушным кудрям. «Папа» присел рядом, обнимая нас обеих. От них пахло мятной пастой, хорошим одеколоном и домом. Самым настоящим, уютным домом, которого у меня больше не было.

Я рыдала навзрыд, утыкаясь в чужое-свое плечо, не в силах остановиться. А они лишь крепче сжимали объятия, тихо шепча успокаивающие слова.

— Ну тише, тише, всё хорошо, — мягко приговаривал мужчина. — Мы понимаем, тебе страшно. Всё это слишком безумно.

— Да, милая, — вторила ему жена, целуя меня в макушку. — Мы и сами до сих пор поверить не можем. Эта магия, профессор Макгонагалл… Но тебе нечего бояться. Если ты не захочешь, ты никуда не поедешь. Мы ни за что не отдадим тебя в эту школу насильно.

Сквозь пелену слез и истерики до меня начал доходить смысл их слов. Они думали, что я плачу из-за вчерашнего визита строгой шотландки в изумрудной мантии. Вчера. Значит, письмо уже принесли.

В памяти Гермионы, запрятанной где-то на периферии моего нового сознания, всплыли обрывки вчерашнего разговора. Поджатые губы Макгонагалл, левитирующая чайная чашка и серьезный, чисто деловой тон профессора: «Мистер и миссис Грейнджер, Министерство магии предоставляет гранты на обучение для маглорожденных. Однако бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Если обучение оплатит Министерство, вашей дочери придется отработать на благо магической Британии пять лет после выпуска. На любых условиях и должностях, которые им потребуются. Если у вас есть финансовая возможность, я настоятельно рекомендую оплатить учебу самостоятельно. Это сохранит вашей дочери свободу выбора».

И Грейнджеры, как обеспеченные люди и любящие родители, согласились сразу же, даже не сомневаясь. Они выберут свободу для своего ребенка.

— Слышишь, Гермиона? — отец мягко отстранил меня за плечи и заглянул в глаза. — В эту субботу профессор вернется, чтобы проводить нас в Косую Аллею. Мы просто пойдем, купим эти учебники, посмотрим на их мир. Но окончательное решение всегда за тобой. Мы со всем справимся, слышишь?

Я судорожно кивнула, вытирая слезы. Нужно было брать себя в руки. Обстоятельства складывались паршиво, но у меня появились родители, которые готовы защищать меня и платить за мою свободу в мире, где одиннадцатилетних детей связывают министерскими контрактами. А значит, я просто не имею права раскисать.

— Мы сейчас уходим на работу, милая, — мама мягко провела ладонью по моей щеке, стирая остатки слез. — Но вечером мы обязательно вернемся и еще раз всё спокойно обсудим. Обещаю.

— Да, Гермиона, умывайся и спускайся на кухню, — папа тепло улыбнулся, поднимаясь с кровати. — Там тебя ждет завтрак. И… в качестве исключения, сегодня тебе разрешено выпить кофе с молоком.

Точно, работа. Грейнджеры же стоматологи, у них своя клиника, частная практика, записи пациентов на недели вперед. Они не могут остаться дома, даже если их единственная дочь бьется в истерике из-за — как они думают — волшебных писем и магических школ.

— Хорошо, — сипло выдавила я, поражаясь тому, как тонко и непривычно звучит мой собственный голос.

Родители еще раз по очереди поцеловали меня в макушку и вышли, тихо прикрыв за собой дверь. Вскоре внизу щелкнул замок входной двери, и в доме воцарилась тишина.

Кофе с молоком. Мой взрослый организм зацепился за это словосочетание как за спасательный круг. Кофеин — это то, что мне сейчас нужно, чтобы заставить это детское, заторможенное шоком тело соображать.

Я сползла с кровати. Ноги слушались плохо, пропорции были непривычными, центр тяжести сместился, из-за чего я едва не пропахала носом ковер, но удержалась. На автопилоте дойдя до ванной комнаты, я включила холодную воду и плеснула ею в лицо. Из зеркала над раковиной на меня снова взглянуло лицо каноничной Гермионы Грейнджер. Заплаканное, с припухшими веками, но с очень серьезными, совсем не детскими глазами.

«Так, дорогая, — мысленно обратилась я к самой себе, вытираясь пушистым полотенцем. — Твой мир сгорел в ядерном пламени. Твой муж, твои родители, твоя собака… их больше нет. Но у тебя есть второй шанс. Ты жива. Ты в теле девочки, у которой есть любящая семья, чертовски похожая на твою прежнюю. И в субботу за тобой придет женщина, которая умеет превращаться в кошку. Соберись».

Координация детского тела всё ещё подводила, поэтому вниз по лестнице я спускалась медленно, крепко держась за перила. Шаг за шагом. На первом этаже меня встретила просторная кухня-гостиная, залитая мягким утренним светом, и я невольно замерла. Внутри всё болезненно сжалось. Светлые стены, уютный диван, обилие текстиля и семейных фотографий в рамках — этот дом был практически точной копией того дома мечты, который мы с мужем планировали построить. Точнее, уже никогда не построим. Ирония судьбы била наотмашь.

На кухонном столе действительно ждал завтрак, накрытый аккуратной салфеткой, а рядом красовалась большая чашка кофе с молоком. Я пододвинула стул, забралась на него с ногами, обхватила тёплую керамику тонкими ладонями и сделала первый глоток. Горячая жидкость привычно обожгла горло, и кофеин медленно, но верно начал приводить мысли в порядок. Ладно. Нужно просто успокоиться и принять эту реальность. Даже если на самом деле я сейчас лежу где-нибудь под завалами в эпицентре ядерного взрыва, а всё происходящее — лишь предсмертная галлюцинация моего умирающего мозга. Или если я просто сошла с ума. Какая, к чёрту, разница? Сделать я с этим всё равно ничего не могу. Проснуться по щелчку пальцев не получится. Я позволила себе ещё несколько минут молча погрустить — оплакать мужа, собаку, свою прошлую взрослую жизнь и карьеру. Но слёз больше не было, внутри осталась лишь звенящая пустота. Хватит раскисать. Раз уж я застряла в одиннадцатилетнем теле будущей великой волшебницы, нужно вытирать нос и начинать разбираться в текущих реалиях. Даже если они абсолютно нереальны.

Оставив пустую чашку в раковине, я поднялась в комнату, натянула первые попавшиеся джинсы и лёгкий джемпер. Карманные деньги Гермионы, оставленные на столе, — несколько хрустящих банкнот с портретом молодой королевы Елизаветы II — перекочевали в карман. Мне было жизненно необходимо выйти на улицу. Проветрить мозги и своими глазами увидеть мир, в котором я очутилась.

Входная дверь захлопнулась с мягким щелчком, и я замерла на пороге, жадно вдыхая прохладный августовский воздух. Перед глазами раскинулась аккуратная, утопающая в зелени улочка. «Хитгейт, 13», — прочитала я табличку на своём доме. Симметричные двухэтажные домики из красного кирпича, ухоженные палисадники, идеально подстриженные газоны. А прямо в конце улицы величественно высился шпиль церкви Святого Иуды — всё как на открытках из прошлой жизни. Хэмпстед. Северо-западный Лондон, тихий оазис для преуспевающего среднего класса. Грейнджеры действительно были очень успешными стоматологами. Иметь дом в таком месте — это показатель серьёзного статуса и стабильного дохода.

Я побрела по тротуару, засунув руки в карманы. Координация понемногу возвращалась, хотя детские шаги казались мне слишком короткими. Вокруг царила сонная утренняя тишина, нарушаемая лишь редким пением птиц. Мимо неспешно проехал почтальон на велосипеде, приветливо кивнув мне, у обочины стоял припаркованный угловатый «Форд» старой модели. Никаких смартфонов в руках редких прохожих, никаких пластиковых стаканчиков с логотипом сетевых кофеен. Настоящий девяносто первый год. Ожившая историческая хроника.

Ноги сами вынесли меня к границе огромного, почти дикого лесопарка. Я свернула на тропинку, петляющую между раскидистыми вековыми дубами и зарослями папоротника. Здесь, скрывшись от чужих глаз, я наконец позволила себе остановиться и посмотреть на расстилающийся внизу Лондон. Город казался огромным, живым и совершенно незнакомым. Где-то там, за горизонтом, скрывался невидимый Косой переулок, Министерство магии и вокзал Кингс-Кросс.

— Ну что, Грейнджер,— негромко вслух произнесла я, пробуя новую фамилию на вкус. Голос прозвучал тонко, но уверенно. — Ты в Лондоне. Магия реальна. И у тебя есть пять дней, чтобы со всем свыкнуться и подготовиться к встрече с профессором Макгонагалл.

Всякий человек имеет свои причуды, и у каждого свой взгляд на вещи.

Вернувшись в дом, я первым делом направилась в свою новую комнату. Шок немного отступил, уступив место чисто исследовательскому азарту. Раз уж мне предстоит играть роль Гермионы Грейнджер, нужно понять, с каким исходным материалом я имею дело.

Первым делом я подошла к книжному стеллажу. И… едва не взвыла.

— Серьезно? Ни одной художественной книги? — вслух возмутилась я, перебирая корешки. Многотомная энциклопедия «Британника», анатомические атласы (ну, хоть тут моё медицинское прошлое порадовалось), сборники логических задач, учебники за шестой и седьмой классы... И ни одного романа. Никакой поэзии. Никакого вымысла. Маленькая Гермиона считала сказки и художественную литературу пустой тратой драгоценного времени. Для меня, привыкшей расслабляться после работы с хорошим томиком классики или качественным фэнтези, это было сродни пытке.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: господи, мой мир только что сгорел в ядерном пламени, я заперта в чужом теле в 1991 году, а меня до глубины души возмущает отсутствие условного Чарльза Диккенса на полке? Какая потрясающая, просто хрестоматийная адаптационная реакция на стресс. Психика — удивительно гибкая штука. Чтобы не сойти с ума от глобального экзистенциального ужаса, мозг услужливо подсовывает мне мелкие бытовые проблемы. Мол, смотри, дорогая, у нас тут кризис поважнее конца света: читать абсолютно нечего! Что ж, спасибо тебе, дорогая нервная система, за этот спасительный предохранитель. Поиронизирую над собой позже, а пока продолжим ревизию.

Следующим ударом стал платяной шкаф. Я распахнула дверцы, ожидая увидеть хоть что-то приличное, и замерла в немом ужасе. Из недр шкафа на меня пахнуло бескомпромиссным оверсайзом. Серые бесформенные футболки, коричневые и бежевые джемперы, плотные джинсы и громоздкие кроссовки. Всё. Я закрыла глаза, вспоминая свой идеальный, годами собираемый гардероб. Мои летящие юбки, элегантные приталенные жакеты, подчёркивающие фигуру платья пастельных тонов… Из зеркала на меня смотрел маленький надутый скаут.

— О нет, дорогая, так дело не пойдёт, — пробормотала я, решительно закрывая шкаф. — Мы устроим этому гардеробу революцию.

Но главный ужас ждал меня в ванной...

На полочке красовался ядрёный сушащий шампунь «крапивный» и огромная массажная щётка с жёсткими зубьями. Я взглянула в зеркало на пушащуюся во все стороны каштановую копну и мысленно схватилась за голову. Бывшая обладательница почти таких же кудрей, я жутко возмутилась. Ну конечно! Каноничное «гнездо» Гермионы Грейнджер — это не проклятие, а банальное отсутствие правильного ухода. В 1991 году в Англии одиннадцатилетняя девочка понятия не имела, что пористые волосы нельзя нещадно драть щёткой на сухую. Их нужно глубоко увлажнять!

— Так, кудрявый метод входит в чат, — пробормотала я, безжалостно отправляя массажку в самый дальний угол шкафчика. — Первым делом в аптеке покупаем кондиционер и увлажняющую маску. Пора возвращать этим волосам человеческий вид.

План действий обретал чёткие контуры. Чтобы немного развеяться, я решила исследовать остальную часть дома и даже спустилась в гараж. Там, в самом углу, под слоем брезента я обнаружила настоящее сокровище — абсолютно новенький, сияющий лаком розовый велосипед Raleigh с плетёной корзинкой на руле. Память тела тут же услужливо подсказала: прошлая хозяйка наотрез отказалась на нём ездить, обозвав «слишком глупым и девчачьим».

— Дурочка ты, Гермиона, — усмехнулась я, выкатывая двухколёсного коня на солнечную дорожку. — Для Хэмпстеда это же идеальный транспорт!

Весь остаток дня я провела в седле, с упоением крутя педали по тихим холмистым улочкам. Координация вернулась окончательно, и я уже уверенно лавировала на своём розовом «Рэли» между припаркованными у обочин угловатыми легковушками старых моделей. Ветер приятно обдувал лицо, путая мои несчастные кудри. Хэмпстед вокруг казался сошедшей с ума машиной времени. Мимо меня, скрежеща тормозами на поворотах, неторопливо проплывали каноничные двухэтажные красные автобусы. На углах улиц ярко-алыми пятнами горели знаменитые телефонные будки, внутри которых люди крутили диски аппаратов, наматывая на палец витой шнур. Никаких смартфонов — прохожие неторопливо прогуливались, шурша свежими разворотами бумажных газет, и этот ритм старой доброй Англии странным образом убаюкивал мои остатки паники. В плетёной корзинке на руле весело позвякивала связка ключей от дома и перекатывалась маленькая пластиковая бутылка с водой, а я просто крутила педали, ловя лицом тёплые лучи августовского солнца и позволяя Хэмпстеду залечивать мои раны, насколько это вообще возможно.

Всё было хорошо и даже кинематографично. Велосипед отлично слушался руля, впереди намечался понятный план действий. Но за этой благополучной фасадной картинкой, глубоко внутри, зияла огромная чёрная дыра. Отрезанный лоскут моей настоящей жизни. Я заталкивала её на самое дно сознания железным усилием воли, блокировала, как гангренозный участок ткани, потому что знала: если дать себе слабину сейчас, если начать вспоминать улыбку мужа, объятия мамы или то, как смешно фыркал по утрам мой пёс, меня разорвёт на части. Пелена благополучия Хэмпстеда была лишь тонкой коркой льда над невыносимой болью. Я справлюсь и отыграю эту роль блестяще, но эта дыра внутри останется со мной навсегда.

Что ж, пусть шрамы остаются. Они не мешают человеку жить, они лишь напоминают о том, что он уцелел. Мой прежний мир погиб, но я — нет. Меня зачем-то выдернули и швырнули сюда, подарив второй шанс и целую вселенную, полную магии. И к чёрту мысли о сумасшествии. Мой мозг может сколько угодно подсовывать теории о предсмертных галлюцинациях, но ветер, бьющий в лицо, слишком холодный, асфальт под колёсами слишком твёрдый, а боль в груди — слишком острая и совершенно точно настоящая. Хватит сомневаться. Пусть эта реальность будет реальна, даже если она соткана из невозможного.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, силой загоняя внутреннюю дрожь обратно вглубь. Хватит. Врачебная привычка «собирать лицо» сработала и здесь, в теле маленькой одиннадцатилетней девочки. Я вытерла ладонью покатившуюся было слезу, поправила руль своего розового «Рэли» и не спеша покатила обратно в сторону Хитгейт. Нам с этой реальностью нужно было как-то сосуществовать.

Около шести вечера, когда тени от аккуратных домиков вытянулись через всю дорогу, на нашу улочку мягко свернул новенький зелёный «Ровер». Машина плавно затормозила у обочины нашего дома. Двигатель затих, дверцы захлопнулись, и из салона вышли они — уставшие после тяжелого дня в клинике, но синхронно улыбающиеся при виде меня родители.

— Посмотри-ка, Эмма, наша спортсменка всё-таки оседлала этого розового монстра! — весело сказал папа, вешая на плечо кожаный портфель.

— И правда, Дэниел, а ведь мы думали, что он так и заржавеет в гараже, — рассмеялась мама, поправляя легкий шарф на шее.

Наблюдая за тем, как они тепло переглядываются, я почувствовала, как внутри немного отпускает. Они называли друг друга по именам, шутили, и от них веяло понятной, взрослой и стабильной семейной рутиной, за которую мне сейчас хотелось уцепиться мертвой хваткой. Я спешилась, придерживая велосипед за руль, и заставила себя улыбнуться им в ответ.

И я решила выложить им всё и сразу. Терять время не хотелось.

— Мам, пап, — я серьёзно посмотрела на них. — Я сегодня очень много думала, и поняла, что вела себя глупо. Мне категорически нечего носить — все эти огромные джемперы похожи на мешки для картошки. Я хочу нормальные девчачьи вещи, платья, юбки! И велосипед... он потрясающий, я буду на нём кататься! А ещё... — я перевела дух. — Меня тошнит от энциклопедий. Мне нужны нормальные человеческие книги. Я хочу Чарльза Диккенса, Агату Кристи, Конан Дойла и Жюля Верна. Пожалуйста, давайте съездим в магазин?

Дэниел и Эмма переглянулись. На их лицах отразилась целая гамма чувств: от крайнего шока до почти детского восторга. По-видимому, их замкнутая, упрямая дочка, которая раньше признавала только учебники и считала художественную литературу «пустой тратой времени», впервые сама пошла на контакт, — по крайней мере, мне так показалось. Мама буквально расцвела, а у папы подозрительно заблестели глаза.

— О боже, Гермиона... Конечно! Дэниел, заводи машину, магазины на Хай-стрит ещё открыты!

Через двадцать минут мы уже вовсю веселились на Хэмпстед-Хай-стрит. В местной аптеке я лично выбрала пару увесистых баночек с профессиональными бальзамами и масками для волос. В небольшом бутике одежды по соседству мы с мамой, весело перешучиваясь, купили первую часть моего нового гардероба. Разумеется, никакого кричащего розового неона из девяностых — мой внутренний тридцатилетний эстет устроил безжалостную охоту за вещами в стиле закрытых английских пансионов, которые в моём прошлом-будущем взрывали тренды Пинтереста. Наша добыча выглядела безупречно: пара плиссированных юбок (в мелкую шотландскую клетку «тартан» и благородного тёмно-синего цвета), несколько приталенных блузок из плотного хлопка с аккуратными воротничками, объёмный вязаный жилет с V-образным вырезом шоколадного оттенка и строгое твидовое платье-сарафан, которое идеально садилось по фигуре даже одиннадцатилетней девочки. Никакой синтетики, только шерсть, кашемир и плотный хлопок. Мама, глядя на этот парад классического британского шика, едва не мурлыкала от удовольствия, примеряя к моим юбкам элегантные кожаные лоферы на небольшом устойчивом каблучке. Она крутилась вокруг меня, поправляла воротнички, восторженно всплескивала руками, а у меня внутри в этот момент разливалась щемящая грусть. Моя родная, настоящая мама... Она ведь тоже до безумия любила красивую одежду. И больше всего на свете любила наряжать меня, подбирать образы, оценивать фасоны со своим неизменным: «Доченька, ну какая же ты у меня красавица». Эмма Грейнджер сейчас делала абсолютно то же самое, с той же искренней родительской теплотой, и эта параллель отозвалась в груди тупой, глухой болью. Я сглотнула подступивший к горлу комок и заставила себя улыбнуться отражению в зеркале. Прошлое не вернуть, но я была благодарна этой новой вселенной хотя бы за то, что здешняя мама любила Гермиону ничуть не меньше и оказалась так похожа на мою.

Я сделала глубокий вдох, заставляя себя перевести дух и мысленно ставя очередную заглушку на рвущиеся наружу эмоции. Хватит рыдать, пора включать проверенные методы самопомощи. Лучшим лекарством от душевных ран и экзистенциального ужаса для меня всегда были книги, так что я решительно увлекла родителей за собой в уютный книжный магазин, который уже приметила ранее.

Там пахло мастикой для паркета, старым деревом и тем самым непередаваемым ароматом свежей типографской краски и клея. Никакого современного глянца или неонового пластика. Продавец выкладывал на кассу мои сокровища, а я едва удерживалась от того, чтобы не начать читать сразу же. Толстые покетбуки Агаты Кристи от издательства Fontana с шероховатыми матовыми обложками и зловещими сюрреалистичными рисунками. Чёрные корешки Конан Дойла от Penguin. И роскошный Чарльз Диккенс в твёрдом тканевом переплёте глубокого бордового цвета с настоящим золотым тиснением по корешку от Oxford World's Classics. Такие шикарные книги на английском я ранее видела только в московском «Библио-Глобусе» за огромные деньги, когда за заветный импортный томик приходилось выкладывать чуть ли не половину студенческой стипендии.

К слову, языковой барьер меня не мучил совсем — ещё в прошлой жизни я прекрасно знала английский, успев несколько раз побывать в Англии и Шотландии, а в качестве хобби изучала историю Британии. Так что в новой для себя среде я ориентировалась хорошо: свободно говорила, легко считывала британские интонации и ловила себя на том, что теперь без труда думаю на двух языках сразу.

Мой затянувшийся мысленный экскурс в прошлое прервал резкий металлический звук. На кассе магазина, разумеется, не было никаких привычных мне сканеров штрих-кодов; пожилой продавец вручную вбивал цены на громоздком механическом аппарате, который требовательно звякал при каждом нажатии. Папа, как мне показалось, с гордостью отсчитал хрустящие бумажные фунты, и наши книги аккуратно упаковали в плотный крафтовый пакет, перевязав джутовой бечёвкой.

Мы уже выходили из магазина, когда у дверей папа едва не столкнулся с высоким, плотным мужчиной лет сорока с приветливым лицом и залысинами. Тот держал под мышкой толстый юридический справочник.

— О, прошу прощения... Дэниел? Грейнджер, неужели это ты?! — искренне удивился незнакомец, его глаза за стеклами очков радостно блеснули.

— Тед? Тед Тонкс! Вот так встреча, сколько лет! — папа расплылся в улыбке и крепко пожал мужчине руку. — Эмма, дорогая, ты помнишь Теда? Мы пересекались на благотворительном приёме в Сити два года назад, он помогал нашей ассоциации стоматологов с договорами аренды.

У меня внутри всё замерло, а сердце пропустило удар. Тонкс? Тед Тонкс?! Отец Нимфадоры, маглорождённый волшебник, муж чистокровной Андромеды Блэк?! Мой мозг, ещё минуту назад наслаждавшийся запахом книг, экстренно переключился в режим боевой готовности. Магический мир сам шёл к нам в руки прямо посреди магловского Лондона.

— Да-да, конечно, здравствуйте, Тед, — улыбнулась мама, аккуратно подталкивая меня вперёд. — А это наша дочь, Гермиона.

Тед Тонкс опустил взгляд на меня, собираясь поприветствовать, но вдруг замер на полуслове, уставившись на мои руки. Я недоуменно проследила за его взглядом и почувствовала, как по всей спине пробежали мурашки: мои ладони, минуту назад крепко сжимавшие крафтовый пакет с книгами, сейчас… находились в паре сантиметров от самой бумаги. С тяжёлой стопкой новоприобретённых книг внутри, пакет невесомо висел в воздухе сам по себе, едва-едва покачиваясь над моими раскрытыми пальцами. Мой переполненный эмоциями мозг, зажатый в тиски самоконтроля, всё-таки выдал спонтанный выброс магии. Самый настоящий, классический каноничный выброс. Экстренно заблокировав вновь нахлынувшую (да когда же это закончится?!) панику, я судорожно сжала пальцы, силой возвращая вещам их законный вес. Я испуганно вскинула глаза на Теда, но он и не думал комментировать увиденное. В его глазах за стёклами очков промелькнуло понимание, и он кивнул будто бы сам себе.

— Прекрасный выбор литературы, юная леди, — мягко сказал Тед. Затем он повернулся к папе. — Дэниел, как ваша практика? Всё так же на Хитгейт? Знаешь, мне как раз нужно обновить карту в вашей клинике, да и... по правде говоря, есть одно юридическое дело, которое я бы хотел обсудить с тобой с глазу на глаз. За чашкой чая. Могу я заглянуть к вам в клинику на следующей неделе?

— Разумеется, Тед! Буду рад тебя видеть, секретарь подберёт нам свободное окно, — ответил папа, совершенно не подозревая, о каких именно «делах» хочет поговорить его давний знакомый, знающий изнутри всю подноготную магического мира.

Мы распрощались. Тед неторопливо пошёл вдоль Хай-стрит, а я смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри впервые за весь этот безумный день утихает паника и появляется робкое чувство контроля. Это был не просто сюрприз — это казалось настоящим подарком судьбы. Для папы и мамы Тонкс мог стать спасительным мостиком между двумя мирами. Им будет куда легче отпустить единственную дочь в неизвестность Хогвартса, зная, что в магической Британии у них есть надёжный союзник, а в случае любых проблем — взрослый и грамотный заступник. Главное, чтобы я сейчас не выдавала желаемое за действительное и намёк Теда действительно касался волшебства, а не банальных юридических проволочек. Но его заговорщицкий взгляд дарил подобие уверенности.

Завершили мы этот сумасшедший день в полумраке старинного ресторанчика неподалёку. Горели лампы, пахло запечённым мясом и корицей. Грейнджеры шутили, празднуя моё «взросление», а я сидела, потягивая свой яблочный сок, и впервые за всё время по-настоящему тепло улыбалась. С этой семьёй я точно справлюсь со всеми трудностями.

Я не сумасшедший, просто моя реальность отличается от твоей.

Вторник, среда, четверг и пятница слились для меня в странный, тягучий, но удивительно терапевтический период. Пока папа и мама пропадали в клинике, я была предоставлена самой себе. Моим главным союзником стал розовый «Рэли». Я наматывала мили по холмистому Хэмпстеду, изучая географию своего нового жизненного пространства и позволяя физической нагрузке выжигать остатки тревоги.

В среду я наткнулась на настоящее сокровище — крошечную полуподвальную книжную кофейню на одной из боковых улочек. Внутри было прохладно, пахло старой бумагой, жареными зёрнами и корицей. Тяжёлые дубовые стеллажи ломились от подержанных томов, а бариста — парень в забавном вязаном жилете — наливал крепкий кофе в старомодные фарфоровые чашки. Я забилась в самый дальний угол, подперев кулаком щёку, и впервые за эти дни решила заняться чистым анализом.

Как врач в прошлой жизни, я привыкла собирать анамнез и ставить диагнозы на основе симптомов и синдромов. И первый вопрос, который требовал ответа, звучал жутко: а где, собственно, оригинальная Гермиона? У меня в голове крутилось три теории — одна хлеще другой. Первая, мистическая: душа одиннадцатилетней девочки просто не выдержала какого-то сильного магического выброса и угасла за секунду до моего вселения, освободив место для меня. Вторая, фантастическая: канон магического мира — это пластилин, и моё ошибочное появление механически стёрло первоначальную личность. И третья теория, которая пугала меня больше всего, была связана с концепцией квантового бессмертия и временных петель. Что, если никакой «другой» Гермионы Грейнджер никогда не существовало? Что, если это тело изначально принадлежало мне, а здешняя реальность — это не чужой вымышленный мир, а одна из ветвей квантовой реальности? Возможно, в момент ядерного взрыва мой разум не переместился сквозь космос, а просто проснулся внутри собственного альтернативного детства, прихватив с собой багаж взрослого опыта. Как бы то ни было, детские воспоминания Гермионы лежали у меня в голове аккуратной стопкой медицинских карт на архивной полке. Я могла ими пользоваться, но личностью Грейнджер я себя не чувствовала.

Второй вопрос, который я лениво обдумывала, прихлёбывая остывающий кофе, касался Хогвартса. Каноничная Гермиона без раздумий бросилась в объятия Гриффиндора и дружбы с Гарри Поттером и Роном Уизли. Но нужно ли это мне? Мне двадцать девять лет. Я дипломированный специалист с прагматичным (вроде бы) складом ума. Зачем мне добровольно подписываться на роль няньки для двух закомплексованных мальчишек и становиться слепой пешкой в шахматной партии старого манипулятора Дамблдора — а он именно что манипулятор, даже в каноне? Бегать от троллей, заглядывать в пасть трёхглавым псам... Ну уж нет, гриффиндорское безрассудство — точно не мой диагноз. Моя привычка рассчитывать риски упрямо голосовала за спокойные Рейвенкло или Хаффлпафф. Но время подумать у меня ещё было.

В пятницу вечером привычная рутина дала долгожданную трещину. Родители вернулись с работы позже обычного, но их лица буквально светились от возбуждения.

— Гермиона, милая, присядь, — папа заговорщицки прикрыл дверь в гостиную и взволнованно переглянулся с мамой. — Помнишь Теда Тонкса, которого мы встретили у книжного? Сегодня он приходил ко мне в клинику. И... боже, я до сих пор не верю, что говорю это, но он волшебник. Самый настоящий взрослый волшебник, который работает юристом в нашем мире!

Я силой заставила себя округлить глаза и изобразить на лице крайнюю степень детского изумления, хотя внутри у меня всё ликовало. Попадание стопроцентное.

— Волшебник?! — выдохнула я, подавшись вперёд. — Папа, но как это возможно? Он же обычный адвокат!

— Вот именно, милая! — взволнованно подхватила мама. — Тед вырос в семье обычных людей, как и ты, но окончил Хогвартс и теперь прекрасно совмещает оба мира. Он подтвердил: Министерство магии действительно пытается жестко контролировать маглорождённых, и пункт про пять лет обязательной отработки после выпуска — это настоящая кабала.

— Поэтому мы твёрдо решили, что оплатим твою учёбу сами, — отрезал папа. — Завтра в Косой Аллее мы не подпишем ни одной лишней министерской бумаги.

Мы тут же уселись в гостиной и принялись наперебой фантазировать, о чём ещё можно будет расспросить Тонкса при следующей встрече. Первым делом я, конечно же, вытребовала у родителей обещание составить список обязательных к прочтению магических книг по мнению Теда. Раз он вырос среди маглов, наверняка знает, какие дополнительные учебники по адаптации или истории магии мне стоит докупить на Косой Аллее.

Папа воодушевился этой мыслью так сильно, что тут же вскочил с дивана:

— Точно! Я прямо сейчас наберу его по телефону, пока не поздно. Уверен, он даст дельный совет.

Как только папа ушёл в кабинет, шурша страницами телефонной книжки, мама лукаво посмотрела на меня и прищурилась:

— Похоже, из-за всей этой магии ты совершенно забыла, что уже в это воскресенье мы улетаем на неделю в Испанию. Чемодан-то собрала, волшебница?

Я мысленно охнула и едва не хлопнула себя по лбу. Марбелья! Престижное побережье Коста-дель-Соль, куда Грейнджеры забронировали билеты ещё пару месяцев назад. Солнечная Андалусия, песчаные пляжи, пальмы... И мой новый гардероб в стиле олд мани, в котором не было вообще ничего для пляжа.

— Мам, я совсем завертелась! — я умоляюще посмотрела на неё, неосознанно накручивая на палец блестящую спиральку волос (за четыре дня маски из «Бутс» и кудрявый метод сотворили с волосами настоящее чудо). — У меня же нет ни одного красивого купальника! И пляжных платьев тоже нет! Из чего мне собирать чемодан? Из тех мешковатых джемперов?

Мама весело рассмеялась, обнимая меня за плечи.

— Не паникуй. Обещаю, завтра после Косой Аллеи мы сразу же заедем в торговый центр и купим тебе самые красивые купальники и летящие платья. В Марбелье ты будешь настоящей леди. А теперь марш в постель, завтра нас ждёт очень длинный день.

Засыпая в своей комнате под тихий бубнёж папы, который на первом этаже увлечённо обсуждал что-то по телефону с Тедом Тонксом, я впервые за всё время в этом мире чувствовала себя абсолютно защищённой. У меня был план. У меня были лучшие в мире родители. И впереди меня ждала встреча с настоящим волшебством.

Интерлюдия. Тед Тонкс

Тед Тонкс сидел в своём домашнем кабинете, устало потирая переносицу. На дубовом столе, заваленном магловскими юридическими документами, сиротливо остывала чашка чая. Часы на стене показывали половину десятого вечера, когда стационарный телефон на углу стола требовательно зазвонил.

Тед снял трубку, и из неё раздался знакомый голос Дэниела Грейнджера. Днём Тед сам приехал к нему в клинику под предлогом обновления медицинской карты, чтобы с глазу на глаз предупредить давнего знакомого о специфике магического законодательства. Теперь же Дэн звонил внепланово: его одиннадцатилетняя дочь во время ужина категорически затребовала список «особой литературы» по адаптации в волшебном мире, и отец поспешил выполнить просьбу своего ребёнка. Тед улыбнулся и охотно продиктовал названия полезных книг — от «Истории магии» Батильды Бэгшот до правовых справочников.

Когда в трубке раздались прощальные гудки, Тед медленно опустил её на рычаг и откинулся на спинку кресла. Его лицо стало непривычно серьёзным.

— Ну и ну… — негромко пробормотал он в пустую комнату.

Днём, когда он выложил Дэниелу всю подноготную о Министерстве магии, тот, к удивлению Теда, не запаниковал. Оказалось, что профессор Макгонагалл, которая приносила письмо, повела себя как исключительно порядочный и честный человек. Она не стала юлить и сразу, открыто порекомендовала Грейнджерам оплатить учёбу самостоятельно, чтобы девочка в будущем не зависела от обязательной министерской отработки. Тед лишь обострил на этом внимание, подтвердив, что Корнелиус Фадж действительно закручивает гайки, и помог Дэниелу составить чёткий план защиты. Завтра Грейнджеры подпишут только стандартный ученический договор, и никаких скрытых кабальных контрактов. Минерва Макгонагалл, будучи женщиной строгих правил, кристальной честности и справедливости, возражать против этого точно не станет.

Но больше всего Теда занимала не юридическая сторона дела, а сама маленькая Гермиона Грейнджер, которую он мельком встретил у книжного. Тед Тонкс за свою жизнь видел много маглорождённых первокурсников. Все они вели себя одинаково: восторженно хлопали глазами, испуганно жались к родителям или заторможенно молчали от шока. Гермиона не делала ничего из этого. Тед закрыл глаза, снова вспоминая её взгляд. На него смотрел не ребёнок. Ему навстречу уставились пугающе собранные, абсолютно взрослые глаза человека, который прямо сейчас просчитывал риски. И этот спонтанный выброс магии, когда пакет с книгами завис в воздухе… Гермиона не испугалась. Она не закричала. Она заблокировала левитацию секундным, хладнокровным волевым усилием, на которое не каждый третьекурсник Хогвартса способен. Такое самообладание не берётся из ниоткуда у домашней одиннадцатилетней девочки.

Дверь кабинета приоткрылась, и внутрь заглянула Андромеда.

— Тедди? Ты всё ещё работаешь? — тихо спросила она, проходя в комнату. — Нимфадора уже уснула, у неё завтра утреннее дежурство в Аврорате. Что-то случилось? На тебе лица нет.

Тед повернулся к жене, поймал её за руку и мягко притянул к себе:

— Меда, помнишь Грейнджеров? Стоматологи из Хэмпстеда. Их дочке пришло письмо из Хогвартса. Завтра они в сопровождении Минервы идут на Косую Аллею.

Андромеда слегка грустно вздохнула, поправив длинные каштановые волосы:

— Для маглов это всегда колоссальный стресс. Но если с ними Макгонагалл, им не о чем беспокоиться. Минерва — одна из самых справедливых ведьм, которых я знаю. Она не даст их в обиду.

— Это так, — Тед задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Но знаешь что, дорогая? Не сходить ли и нам завтра прогуляться в волшебную часть Лондона?

И вообще я позволю себе смелость посоветовать вам, Маргарита Николаевна, никогда и ничего не бояться. Это неразумно.

Михаил Булгаков

Субботнее утро встретило Хэмпстед идеальной погодой. Солнце едва поднялось над шпилем церкви Святого Иуды, а я уже стояла перед большим зеркалом в своей комнате, придирчиво оценивая результаты четырёх дней упорного труда. Эксперимент по реанимации каноничного «гнезда» на голове можно было считать официально успешным. Увлажняющие маски и кондиционеры из аптеки «Бутс» сотворили чудо: вместо пушащегося стога сена мои волосы теперь спадали на плечи аккуратными и блестящими каштановыми спиралями. Кудрявый метод работал безотказно и в этом мире.

Я застегнула последнюю пуговицу на блузке, обула купленные лоферы и отступила на шаг. Эстетика элитного английского пансиона давала потрясающий терапевтический эффект: строгий силуэт, благородные глубокие тона ткани и безупречная посадка моментально возвращали мне внутренний стержень. Со мной всегда так было — ещё в той, прошлой жизни. Правильно подобранный образ мог в одно мгновение определить настроение на весь день, вытащить из самой глухой депрессии или подарить железобетонную уверенность в себе. Одежда для меня никогда не была просто вещами; она служила продолжением моего внутреннего «я», а сегодня — ещё и моей личной социальной бронёй. Из зеркала смотрела до неприличия собранная маленькая леди. Внутренний циник остался доволен: в таком виде меня никто в магическом мире не посмеет воспринять как «замарашку» или человека второго сорта — по крайней мере, буду на это надеяться.

— Гермиона, милая, спускайся! Профессор Макгонагалл прибудет через десять минут! — донёсся снизу взволнованный голос мамы.

Я сделала глубокий вдох, проверяя, надёжно ли заперта в глубине души та самая чёрная дыра тоски по прошлому миру. Вроде бы да. Буду надеяться, что шоковая адаптация завершена, и наступает время активных действий.

Когда я спустилась в гостиную, папа в строгом костюме как раз проверял документы, а мама нервно поправляла причёску. Ровно в девять утра в дверь коротко и требовательно постучали. Папа глубоко вздохнул, обменялся с мамой быстрым, ободряющим взглядом и пошёл открывать. На пороге стояла она. Высокая, подтянутая шотландка в строгой изумрудной мантии и остроконечной шляпе. Профессор Минерва Макгонагалл смотрела на нас сквозь стёкла квадратных очков со сдержанной, чисто педагогической строгостью человека, который привык к абсолютному порядку и не потерпит глупостей. Осанка у неё была безупречной — казалось, эта женщина физически не умеет сутулиться.

— Доброе утро, мистер Грейнджер, миссис Грейнджер, — произнесла она. Профессор перевела взгляд на меня, и на её тонких губах появилась едва заметная улыбка.

— Признаться, мисс Грейнджер, я ожидала увидеть… несколько более растерянного ребёнка, — негромко произнесла Макгонагалл. — И уж точно не столь собранную юную леди. Рада видеть, что вы настроены серьёзно. Надеюсь, вы готовы? Нам предстоит долгий день.

— Если вы не возражаете, профессор, мы доедем до Косой Аллеи на моей машине, — вежливо перехватил инициативу папа, указывая на припаркованный у крыльца новенький зелёный «Ровер». — Так будет гораздо быстрее и комфортнее, чем на общественном транспорте.

— Разумеется, мистер Грейнджер. Если это не доставит вам хлопот, — строго, но благосклонно кивнула она.

Спустя пять минут мы уже плавно скользили по холмистым улочкам Хэмпстеда. Профессор с поистине королевским достоинством восседала на переднем кожаном сиденье, изредка с легким удивлением поглядывая на приборную панель, пока папа уверенно вёл машину в сторону центра. Мама устроилась сзади рядом со мной. В салоне воцарилось вежливое молчание, которое Макгонагалл решила нарушить сама.

— Поскольку до начала учебного года осталось всего две недели, мисс Грейнджер, вам полезно будет узнать, как устроена школьная система, — её строгий голос звучал чётко и размеренно под тихий шелест шин. — В Хогвартсе четыре факультета: Гриффиндор, Рейвенкло, Хаффлпафф и Слизерин. Каждый из них назван в честь одного из основателей школы. Гриффиндор традиционно ценит храбрость и благородство, Рейвенкло — острый ум, мудрость и тягу к знаниям. В Хаффлпаффе превыше всего ставят трудолюбие, честность и верность, а Слизерин исторически принимает тех, кто амбициозен, находчив и хитёр. Что касается самой процедуры отбора, вам не стоит беспокоиться — это древний школьный ритуал, который вы пройдёте в Большом зале сразу по прибытии первого сентября. Никаких предварительных экзаменов сдавать не придётся.

— О, ну с такой тягой к учёбе нашей Гермионе, кажется, прямой путь на Рейвенкло, — весело пошутил папа, поймав мой взгляд в зеркале заднего вида. — Она за последние дни заставила нас скупить, наверное, половину местной книжной лавки классики.

— Да уж, Дэниел, — улыбнулась мама, поправляя выбившуюся у меня прядь. — Если там ценят острый ум, то лучшего места для неё не придумать.

— Что ж, — Макгонагалл на мгновение отвела взгляд, задумчиво посмотрев на проплывающие за окном кирпичные фасады лондонских зданий. — Факультет Рейвенкло действительно славится выдающимися умами, мистер Грейнджер. Но магия внутри нас порой выбирает весьма неожиданные пути для раскрытия потенциала. В любом случае, Хогвартс умеет направлять таланты в нужное русло.

— А как нам вообще добраться до школы, профессор? — спросила мама, мягко сжав мою ладонь. — В письме указан вокзал Кингс-Кросс, но там ведь нет обычных поездов до Хогвартса.

— Для этого вам понадобится пройти на платформу девять и три четверти, — спокойно пояснила Макгонагалл. — Пройдя через турникеты к путям номер девять и десять, вы увидите прочную кирпичную арку-разделитель. Нужно просто уверенно пойти прямо сквозь неё. Для маглов этот проход невидим, но вы беспрепятственно окажетесь на магической платформе. Хогвартс-экспресс отправляется ровно в одиннадцать часов утра. По старой школьной традиции первокурсники обычно занимают последние вагоны состава. Настоятельно рекомендую прибыть на вокзал хотя бы за полчаса до отправления.

Тем временем «Ровер» папы мягко затормозил неподалёку от Чаринг-Кросс Роуд, и за окном замелькали серые, шумные улицы центрального Лондона. Мы приехали.

Центр Лондона начала девяностых жил своей обычной суетливой жизнью, но стоило нам сделать пару десятков шагов по Чаринг-Кросс-роуд, как реальность поплыла.

— Нам сюда, — Макгонагалл указала пальцем на невзрачный и откровенно облупленный фасад, зажатый между большим книжным магазином и лавкой грампластинок. Я замерла, наблюдая за прохожими. Люди буквально «соскальзывали» взглядом с вывески, на которой едва угадывались контуры дырявого котла. Маглы не просто не видели паб — их внимание принудительно перенаправлялось в сторону. Потрясающая, жуткая и невероятно эффективная магия.

Папа учтиво придержал тяжёлую дубовую дверь, и мы перешагнули порог, мгновенно вывалившись из двадцатого века. Внутри «Дырявого котла» царил глухой полумрак, густо замешанный на запахе дешёвого эля, табачного дыма, старой древесины и… застарелой сырости. Пол был покрыт вековой грязью, на столах виднелись липкие круги, а в углах колыхалась паутина. Несколько немногочисленных посетителей в потрёпанных мантиях неопределённого цвета тихо перешёптывались, а за стойкой горбатый старик с безумным лицом протирал стаканы подозрительно серой тряпкой. При виде нашей процессии он приветливо, но беззубо улыбнулся.

— Доброе утро, профессор Макгонагалл! Как обычно, провожаете новичков? — проскрипел бармен, бросив быстрый взгляд на нашу компанию.

— Доброе утро, Том, — отчеканила Минерва, даже не притормаживая. — Мы транзитом. У нас очень плотный график.

Она уверенно повела нас через весь зал к неприметному выходу на задний двор. Я шла, стараясь не соприкасаться одеждой с местной мебелью. Интересно, почему в этом пабе всё-таки настолько грязно? Неужели очищающие чары так сложны?

— Прошу вас, — Макгонагалл вывела нас на крошечный пятачок, окружённый высокой кирпичной стеной. Здесь стоял мусорный бак и росла какая-то чахлая трава. Профессор обернулась к нам. — Это и есть проход, сейчас я открою для вас Косую Аллею. Мисс Грейнджер, смотрите внимательно.

Она достала из складок мантии длинную деревянную палочку, очень похожую на школьную указку, и сделала шаг к стене, чётко отсчитав три кирпича вверх и два вбок и коротко постучав кончиком палочки по нужному камню. Тот мгновенно задрожал. Спустя секунду кирпичи пришли в движение, с глухим шуршанием раздаваясь в стороны, скручиваясь и образуя широкую арку. За стеной открывалась мощёная булыжником улица, уходящая куда-то вдаль, заполненная сотнями людей в разноцветных мантиях, причудливыми вывесками и шумом сотен голосов. Волшебство перестало быть чем-то отстранённым. Оно распахнулось прямо перед нами.

Стоило мне перешагнуть границу арки, как под ногами оказалась твёрдая каменная мостовая. Вокруг стоял невообразимый гвалт: кричали зазывалы у лавок, где-то вверху хлопали крыльями совы, а мимо нас, шурша полами мантий, целеустремлённо двигалась пестрая толпа волшебников. Папа с мамой синхронно притормозили, явно пытаясь пережить сенсорный шок, но профессор Макгонагалл не дала нам растеряться.

— Первым делом, мистер Грейнджер, нам необходимо обменять ваши фунты на местную валюту, — негромко, но отчётливо произнесла Минерва, увлекая нас за собой вверх по улице. — Наше золото хранится в единственном месте.

Я подняла голову, следуя за её указующим жестом. Белоснежное мраморное здание банка Гринготтс величественно высилось над остальными домами, сияя в лучах августовского солнца. На фоне слегка покосившихся, деревянных и кирпичных лавок Косой Аллеи это здание выглядело монументально.

Нас встретили массивные серебряные двери, у которых стояли двое невысоких существ в нарядной красно-золотой униформе. Гоблины. Мой внутренний анатом с любопытством зафиксировал их длинные пальцы, заострённые уши и проницательные тёмные глаза. Папа вежливо кивнул стражам, и мы вошли внутрь.

Огромный мраморный зал напоминал респектабельный операционный офис крупного лондонского банка, с той лишь разницей, что на высоких табуретах за стойками сидели гоблины, увлечённо взвешивая драгоценные камни и записывая что-то в толстые гроссбухи. Всё выглядело на удивление цивилизованно и спокойно. Папа уверенно подошёл к свободному клерку, вежливо поздоровался и протянул стопку английских фунтов. Гоблин без лишних слов, с сухой деловитостью пересчитал магловские банкноты, сверился с текущим курсом обмена и выкатил нам увесистый кожаный кошель, туго набитый тяжёлыми золотыми галеонами, серебряными сиклями и бронзовыми кнатами.

— Мистер Грейнджер, — негромко обратилась к отцу стоявшая рядом профессор Макгонагалл. Её голос в гулком зале банка прозвучал подчёркнуто деловито. — Наш предварительный разговор уже состоялся, но я обязана уточнить: ваше решение остаётся прежним? Вы по-прежнему намерены оплатить обучение вашей дочери самостоятельно, отказавшись от министерской программы грантов?

— Абсолютно прежним, профессор, — папа кивнул, даже не колеблясь. — Никаких обязательств перед Министерством магии. Пожалуйста, сориентируйте нас по стоимости первого курса.

Гоблин-кассир, услышав это, хмыкнул и вытянул из-под стойки узкий, длинный лист пергамента с гербом Хогвартса. Никаких многостраничных контрактов мелким шрифтом, к которым привыкли магловские юристы, нам не предложили. Папа отсчитал из кошелька нужную сумму в сияющих галеонах и пододвинул тяжёлую стопку золота клерку. Гоблин взмахнул длинным костлявым пальцем — монеты с сухим металлическим звоном исчезли в недрах стойки, а на пергаменте проступила чёткая багровая надпись: «Оплачено в полном объёме».

Профессор Макгонагалл достала свою палочку и коротко коснулась документа. На секунду над бумагой вспыхнула серебристая искра, оставляя на месте её прикосновения прозрачный, едва заметный оттиск хогвартского герба, который тут же впитался в структуру пергамента.

— Финансовая транзакция завершена и официально заверена, — заключила Минерва, пряча палочку в складки мантии. — Копия ведомости автоматически направлена в архив Хогвартса. Мисс Грейнджер зачислена на общих основаниях.

Папа аккуратно спрятал полегчавший кошель в карман пиджака, и мы, обменявшись быстрыми взглядами, покинули стойку клерка и отправились к выходу.

Около серебряных дверей наше шествие вынужденно замедлилось: из бокового коридора вышли двое мужчин. Высокий, с безупречной осанкой и длинными, очень светлыми волосами (точь-в-точь Таргариен!), он двигался с какой-то ленивой грацией. Рядом с ним, отставая на полшага, шёл мужчина постарше в строгой, но слегка потёртой на локтях мантии. Зажатая под мышкой папка из недорогой искусственной кожи была украшена гербом Министерства магии. Такие атрибуты казённой бумажной рутины были мне слишком хорошо знакомы по прошлой жизни — передо мной был типичный чиновник средней руки. Он бережно придерживал для своего спутника тяжёлую дверь, наклонял голову при каждом его негромком слове и судорожно сжимал пальцами свой портфель. Светловолосый мужчина — судя по всему, это был Люциус Малфой — лишь изредка едва заметно кивал, слегка касаясь пальцами набалдашника своей элегантной трости, а на его бледном лице читалась глубоко укоренившаяся скука. Мельком скользнув по нашей процессии пустым, ничего не выражающим взглядом, они неторопливо прошли дальше.

Профессор Макгонагалл поджала губы так сильно, что её рот превратился в тонкую линию. Её осанка, и без того прямая, стала деревянной, а шаг — подчёркнуто резким. Родители, увлечённо рассматривая мозаику на полу, ничего не заметили.

Этот короткий эпизод заставил меня задуматься. Обыкновенный лоббизм и номенклатурное кумовство — механизмы, старые как сам социум. Человек, вроде бы не занимающий официальных постов в Министерстве (по крайней мере, мне так помнится из канона), явно управлял какими-то государственными процессами просто по праву своего статуса и капитала.

— Идёмте, мистер Грейнджер, миссис Грейнджер, — сухо, но твёрдо скомандовала Минерва, ускоряя шаг. — Не стоит задерживаться. Нам нужно купить самый важный инструмент для юной волшебницы. Мы отправляемся за волшебной палочкой.

Мы остановились перед невзрачной пыльной лавкой. Над дверью висели потускневшие золотые буквы: «Олливандер: изготовители волшебных палочек с 382 года до н.э.».

Внутри пахло старой древесиной, воском и чем-то неуловимо электрическим. Пыльные стеллажи уходили под самый потолок, до отказа забитые узкими продолговатыми коробками.

— Добрый день, — тихо произнёс мастер волшебных палочек, бесшумно выныривая из полумрака и полностью проигнорировав взрослых. Он уставился на меня своими огромными, блёклыми глазами-лунами и вдруг забавно сморщил нос, словно принюхиваясь. — Хм... Пахнет кашемиром, мятной пастой, хорошим табаком её отца и... упрямством. Да-да, очень много упрямства, густо замешанного на свежем кофе. Вы ведь пьёте кофе, дитя моё? Магия кофеина — страшная штука для неокрепшего разума, она заставляет человека сомневаться в твёрдости асфальта! Как ваше имя, юная леди?

— Гермиона Грейнджер, — ответила я, с трудом подавив желание попятиться.

— Грейнджер... Прекрасно. Какая рука у вас ведущая, мисс Грейнджер?

— Правая, — сказала я, настороженно наблюдая, как из его кармана вылетает длинная серебряная лента с делениями и начинает самостоятельно измерять моё плечо, предплечье и даже расстояние между ноздрями. — Извините, а зачем измерять расстояние между глазами и окружность головы? Как это физически влияет на подбор деревянного проводника?

— О, магия не терпит тесноты в черепной коробке, дитя моё! — Олливандер эксцентрично взмахнул руками и заговорщицки понизил голос до шёпота. — Линейка измеряет не кости, она измеряет объём ваших сомнений! Большие сомнения требуют длинного дерева, короткие — гибкого!

«Клинический случай», — мысленно вздохнула я, пока папа сзади меня вежливо кашлянул в кулак, пытаясь скрыть смешок.

Мастер тем временем заметался между стеллажами, выхватывая коробки.

— Попробуем эту. Бук и сердечная жила дракона, девять дюймов. Возьмите и взмахните!

Я взяла палочку. Ничего. Обычная сухая ветка. — Не то, совсем не то! — Олливандер отобрал её и тут же подсунул следующую. — Клён и перо феникса, десять дюймов!

Я взмахнула снова. Результат нулевой. Продавец хмурился, его глаза лихорадочно блестели.

— Невероятно... А если так? Виноградная лоза и сердечная жила дракона, десять и три четверти дюйма! Очень сильное сочетание для выдающихся умов!

Я замерла. Каноничная палочка Гермионы. Я крепко сжала пальцами тёплое дерево, ожидая искр или тепла. Но виноградная лоза осталась абсолютно мертвой и холодной. Чужая палочка для другой девочки. Моя новая сущность окончательно сломала этот сценарий.

— Тоже нет?! Поразительно! — Олливандер, казалось, окончательно впал в экстаз безумного учёного. Он бросился в самый дальний, тёмный угол лавки, чихая от поднявшейся пыли, и вытащил оттуда потрёпанную, почти почерневшую от времени коробку. — Нам нужен не стандарт. Нам нужна глубина... С десятой попытки, мисс Грейнджер! Попробуйте.

Стоило моим пальцам коснуться рукояти изящной палочки золотисто-рыжего оттенка, как по венам разлилась чистая, концентрированная бодрость — словно я за один глоток осушила тройной эспрессо после суточного дежурства. Кончик палочки выдал короткую, острую вспышку серебристого света, и немного жмущие новые лоферы на секунду показались удивительно удобными.

— Поразительно... — Олливандер благоговейно затаил дыхание, пока я сжимала пальцы на гладкой рукояти. — Двенадцать дюймов, рябина и волос Алконоста, полугибкая. Эту древесину я привёз много лет назад из далёких северных лесов России, а волос этой дивной райской птицы мне передал один русский лекарь. Рябина обладает чистейшей защитной магией, она никогда не станет служить злу. А Алконост... о, его магия отзывается лишь на стремление сострадать, исцелять и оберегать жизнь. Помните, мисс Грейнджер: эта палочка никогда не станет служить тому, кто видит мир в чёрно-белых тонах. Она выберет лишь того, кто умеет препарировать саму тьму ради спасения света! С вас семь галеонов.

Выйдя из лавки с заветной коробкой, мы с родителями синхронно выдохнули. Профессор Макгонагалл, сохранив невозмутимый вид, решительно сверилась со списком.

— Что ж, мисс Грейнджер, самое сложное позади, — заключила она. — Теперь предлагаю приобрести стандартный оловянный котёл второго размера, весы и базовый набор ингредиентов для уроков зельеварения. Идёмте, эти лавки чуть дальше по улице.

Мы двинулись дальше сквозь пёструю, гомонящую толпу, а я шла на автопилоте, бережно прижимая к себе узкую коробку, и судорожно пыталась разложить по полочкам новые вводные. Каноничная виноградная лоза Гермионы Грейнджер меня не приняла. Этот факт окончательно ставил крест на теории о том, что я просто проживаю чужую жизнь по написанному сценарию. Моя личность физически переписала энергетику этого одиннадцатилетнего тела.

Но больше всего меня зацепили слова Олливандера. Рябина и волос Алконоста. Чистая защитная магия, славянские корни и… птица, лечащая души. Ирония судьбы издевательски хохотала мне в лицо: человек с орнитофобией получил палочку с сердцевиной из пера. С этим экзистенциальным противоречием мне ещё только предстояло примириться.

«Она выберет лишь того, кто умеет препарировать саму тьму ради спасения света», — прокрутила я в голове фразу мастера палочек. Для обычного ребёнка это прозвучало бы как пафосная белиберда. Но для меня слово «препарировать» имело слишком конкретное значение. Врачам каждый день приходится резать живую плоть, причинять человеку управляемую боль и буквально погружать пациента во тьму искусственной комы, и всё это ради одной-единственной цели — чтобы спасти жизнь. Чтобы вернуть свет. Старик Олливандер, сам того не зная (или он всё-таки не сумасшедший, а в какой-то степени провидец?), выдал мне не просто магический инструмент, а… скальпель? Неужели мне предстоит вскрывать какие-то подгнившие нарывы магического общества? Здесь, безусловно, было о чём поразмыслить.

Остальные покупки прошли буднично. Мы быстро приобрели стандартный оловянный котёл второго размера, латунные весы и базовый набор ингредиентов для зельеварения — чьи-то сушёные глаза, лягушачью икру, каких-то жуков и огромные пучки разнообразных трав.

Оглядев эту гору коробок и склянок, я поняла, что пора подумать о том, как мы всё это понесём в глобальном смысле.

— Профессор Макгонагалл, — вежливо обратилась я к нашей сопровождающей. — А существуют ли в вашем мире какие-то приспособления для транспортировки? Магические сумки или контейнеры? Было бы крайне нерационально носить всё это в руках.

Минерва одобрительно наклонила голову: — Очень разумный вопрос, мисс Грейнджер. Разумеется. Нам по пути.

В специализированной лавке товаров для путешественников родители, не скупясь, приобрели для меня потрясающий кожаный чемодан с чарами незримого расширения пространства, а в дополнение — удобную сумку-портфель, в которую были вшиты не только чары расширения, но и заклятие облегчения веса. Настоящая мечта любого студента! Стоило положить туда котёл и коробку с палочкой, как сумка в моих руках показалась лёгкой, словно пушинка. Фанфики не врали — громоздкие сундуки совершенно не обязательны.

Следующей остановкой стал «Флориш и Блоттс». О, здесь мы развернулись на полную мощность. Пока Макгонагалл отбирала учебники по списку Хогвартса (не думала, что она с этим будет помогать, но профессор оказалась на удивление доброжелательной и помогала решительно), папа, сверяясь с аккуратным листочком (тем самым, что вчера надиктовал Тед Тонкс), складывал в нашу корзину дополнительные книги. Мы с мамой за это время набрали перьев, чернил и пергамента. Стопка покупок получилась внушительной, но чемодан поглотил её без следа.

После книг мы заглянули к мадам Малкин, где с меня быстро сняли мерки и вынесли комплект строгих чёрных рабочих мантий вместе с остроконечной шляпой. К моему огромному облегчению, остальная школьная форма оказалась необязательной — под мантией студентам разрешалось носить любую повседневную одежду. Я мысленно поставила галочку: что ж, вернёмся из отпуска — обязательно устроим ещё один тотальный рейд по магазинам. Судя по загоревшимся глазам мамы, которая как раз придирчиво ощупывала плотную ткань мантии, наши шоппинг-планы на конец августа полностью совпадали.

После примерки мантий мы снова вышли на залитую солнцем улицу. Профессор Макгонагалл на секунду притормозила и кивнула на яркую, шумную вывеску по соседству — «Торговый центр Сов». Оттуда доносилось отчетливое хлопанье крыльев, резкий клекот и уханье.

У меня внутри всё мгновенно заледенело. Спина покрылась холодным потом, а ноги словно приросли к брусчатке. Голуби, совы, вороны… Моему подсознанию было плевать на биологические виды. Для меня это были летающие твари с острыми клювами, когтями и непредсказуемой траекторией полета.

— Мисс Грейнджер, — доброжелательно произнесла Минерва. — Каждому студенту Хогвартса можно иметь домашнее животное. Чаще всего маглорожденные выбирают сов. Это самый надежный способ поддерживать связь с родителями, ведь магическая почта работает исключительно через них. Зайдем?

— Нет! — слишком резко, почти панически выдохнула я и тут же заставила себя взять в руки. Самоконтроль вернулся со скрипом. — Нет, профессор, спасибо. Я… я отказываюсь. Мне не нужна сова. Пойдёмте дальше, пожалуйста.

Мама с папой растерянно переглянулись. Они явно не понимали причин моего внезапного упрямства и того, почему я так упорно отвожу взгляд от витрины, но расспрашивать не стали. Папа лишь мягко подтолкнул меня вперёд по улице, уводя подальше от шумной лавки.

— Что ж, мисс Грейнджер, насильно заставлять вас никто не станет, — спокойно продолжила Макгонагалл. — Если вам нужно будет отправить письмо родителям, в Хогвартсе есть большая общественная совятня. Вы всегда сможете воспользоваться школьными птицами.

Я заторможенно кивнула. Понятно, что мне всё равно придётся иметь дело с совами. Отправлять письма, забирать их из когтей, смотреть, как они пикируют на столы в Большом зале во время завтрака… Какая ирония. Волшебница боится волшебную почту. Но думать об этом я буду позже.

Мы уже возвращались по главной улице, когда наше внимание привлекла витрина, вокруг которой толпились восторженные мальчишки. За стеклом, на подставке из дорогого дерева, покоилось настоящее произведение инженерного искусства — изящная, идеально отполированная метла с тонкими обтекаемыми прутьями.

— Это «Нимбус-2000», — с лёгкой улыбкой пояснила Макгонагалл, заметив наш интерес. — Новейшая гоночная модель. Волшебники используют их для полетов и спортивных состязаний.

Папа, который в магловском мире обожал скорость и хорошие спортивные машины, замер у витрины. Его глаза вспыхнули чисто мужским азартом. Аэродинамика! Настоящий летательный аппарат!

— Дэниел, даже не думай... — предупреждающе прошептала мама, но было поздно.

— Эмма, это же шедевр магомеханики! — папа решительно направился в лавку и, проигнорировав слабое сопротивление Макгонагалл (которая пыталась напомнить, что первокурсникам метлы не положены), приобрёл самую крутую, топовую модель. — Ничего, профессор, полежит пока в гараже. Гермиона сможет забрать её и позже, когда будет разрешено.

Разорив, по моим ощущениям, половину Косой Аллеи, мы наконец вышли к залитой солнцем открытой веранде кафе Флориана Фортескью. И тут моё сердце радостно ёкнуло. За одним из дальних столиков под зонтиком сидели они — Тед Тонкс в элегантном светлом костюме и его, по-видимому, супруга Андромеда — безупречная осанка, гордый разворот плеч и тонкие аристократичные черты лица выдавали в ней урождённую Блэк.

— О, Дэниел! Эмма! Какая приятная встреча! — Тед приветливо помахал нам рукой.

Мы подошли, вежливо поздоровались и заняли соседний столик. Пока нам несли огромное ассорти из ягодного мороженого и кофе, Тед и папа уже вовсю обсуждали последние новости лондонского Сити. Андромеда, изящно расправив подол своей кофейного цвета мантии, повернулась к маме. В её голосе не было и капли высокомерия, когда она поинтересовалась, как продвигаются наши покупки. Мама, заметно расслабившись, с удовольствием принялась рассказывать о сегодняшнем шоппинге.

Наш столик быстро уставили фарфоровыми чашками, от которых поднимался густой аромат свежесваренного кофе. Атмосфера за столом воцарилась удивительно мирная — звяканье чайных ложечек, негромкий смех папы над очередной шуткой Теда и уютная семейная рутина странным образом сглаживали весь тот сумбур, который обрушился на нас за сегодняшний день. Профессор Макгонагалл сидела чуть отстранённо, но по её смягчившемуся взгляду было видно, что такое завершение тяжёлого дня ей по душе.

Спустя несколько чашек кофе и креманок с мороженым мы тепло попрощались с профессором Макгонагалл и четой Тонкс и двинулись наконец в магловский мир.

Проход через кирпичную стену, быстрый шаг сквозь полумрак «Дырявого котла», и вот мы снова на Чаринг-Кросс-роуд. Обычный, пропахший бензином и выхлопными газами Лондон начала девяностых окутал нас привычным шумом. Магия осталась за спиной.

Папа завёл «Ровер», и мы взяли курс обратно на северо-запад, но до дома, конечно, не доехали — мама решительно скомандовала завернуть в сторону торгового центра «Брент-Кросс». Обещание есть обещание: Марбелья не прощала отсутствия хорошего пляжного гардероба.

Торговый центр образца 1991 года встретил нас зеркальными стёклами, неоновыми вывесками магазинов и огромными стеллажами с кассетами и виниловыми пластинками у входа. Никаких цифровых табло или сенсорных экранов. Мы направились прямиком в респектабельный универмаг John Lewis. Здесь я снова получила порцию чистого удовольствия. Мы с мамой быстро выбрали потрясающие пляжные вещи: закрытый тёмно-синий купальник, два летящих сарафана из тончайшего белого льна, широкую соломенную шляпу от солнца и пару лёгких шёлковых накидок в пастельных тонах. Образ маленькой леди на отдыхе был официально укомплектован.

Обратная дорога до Хэмпстеда прошла под тихий, размеренный бубнёж папы и мамы. Они вполголоса обсуждали все сегодняшние странности.

— Знаешь, Эмма, — папа крутил руль, внимательно глядя на дорогу, — если бы не порядочность профессора Макгонагалл и не Тед, который вовремя разложил мне по полочкам их министерские законы, мы бы сегодня могли подписать чертовски неприятные бумаги. Волшебный мир выглядит красиво, но зубы у этой системы острые.

— Полностью согласна, Дэниел, — мама обернулась назад и тепло посмотрела на меня. — Но наша девочка со всем справится. Посмотри, какая она у нас собранная.

Дома мы сразу же принялись за сборы. Когда с вещами было покончено, в дверь моей комнаты тихо постучали. Мама вошла, держа в руках две чашки тёплого молока с мёдом, и присела на край кровати, протягивая одну мне.

— Гермиона, милая, — она заглянула мне в глаза с той самой деликатной родительской нежностью, от которой у меня внутри снова щемяще заныло. — Мы не стали спрашивать при профессоре Макгонагалл, но... что произошло у магазина птиц? Ты так внезапно побледнела.

Папа, заходивший в комнату, чтобы забрать пустые коробки, притормозил у порога и тоже внимательно посмотрел на меня. Настало время выдать им официальную версию, которую я состряпала на ходу.

— На самом деле... я просто ужасно боюсь птиц, — я опустила взгляд на чашку, симулируя детское смущение и катая пальцами тёплую керамику. — Всех этих пернатых, с клювами, когтями и крыльями. Голубей, сов — неважно. Из-за этого я и испугалась. Мне раньше просто... стыдно было в этом признаться. Думала, вы посчитаете меня глупой.

Мама удивлённо моргнула, а затем облегчённо и очень мягко рассмеялась, притягивая меня к себе и целуя в макушку. Папа у порога тоже весело хмыкнул.

— Ну надо же такое придумать! «Стыдно ей», — сказала мама, поглаживая меня по спине. — Бояться птиц — это совершенно нормально. У многих людей есть фобии. Не переживай, мы защитим тебя от любых пернатых.

Когда они ушли, пожелав мне доброй ночи, я допила молоко и растянулась на подушке. На душе было удивительно спокойно. Моя орнитофобия получила легальный статус, чемоданы были собраны, а впереди нас ждало воскресное утро, аэропорт Хитроу и долгожданное южное солнце. Засыпая, я впервые за всё время в этом мире улыбалась по-настоящему.

Горячий воздух Андалусии окутал меня мягким облаком, стоило только ступить на трап самолёта British Airways в аэропорту Малаги. Я зажмурилась от слепящего полуденного солнца и сделала глубокий вдох: сквозь керосиновый шлейф аэродрома пробивался аромат морского бриза.

Наш отель в Марбелье, куда папа вёл арендованный угловатый «Сеат», располагался на знаменитой «Золотой миле» и оказался настоящим средиземноморским оазисом. Низкие белоснежные корпуса в андалусском стиле утопали в густых зарослях пиний, раскидистых финиковых пальм и пышно цветущих олеандров, чьи бело-розовые шапки источали миндальный аромат. Под ногами хрустел мелкий гравий, а терракотовая плитка открытых веранд, нагретая за день до состояния печи, отдавала сухое тепло через подошву моих лёгких парусиновых эспадрилий. Самым непривычным после Англии звуком здесь был хор цикад, который затихал только к глубокой ночи, когда над побережьем поднимался тяжёлый запах согретой хвои и жасмина.

Жизнь потекла по ленивому графику, который в магловских путеводителях принято называть идеальным отпуском. Утро начиналось со стеклянного звона посуды на залитой солнцем террасе, где портье выставлял для нас кувшины с только что выжатым соком из местных севильских апельсинов — маслянистым, с ощутимой горчинкой от цедры. Дни складывались из простых и понятных южных ритуалов: утренние заплывы в прохладной воде бассейна, а затем — долгие часы на закрытом пляже, где мелкий серый песок Коста-дель-Соль забивался в пальцы ног, а Средиземное море мерно катило свои волны к самому подножию наших плетёных шезлонгов.

Настоящим открытием для меня стала местная кухня, в которой полностью отсутствовал привычный британский консерватизм. Из открытых дверей приотельных таверн тянуло дымом от оливковых дров и раскалённого оливкового масла, на котором жарили рыбу. Я с удовольствием препарировала ложкой густой гаспачо — в здешних местах его подавали в глиняных плошках со льдом, щедро посыпая кубиками хрустящего огурца и сухариками. Папа с мамой увлечённо налегали на паэлью с чернилами каракатицы, которую официанты выносили прямо на широких шипящих сковородах, а мне больше всего пришлись по вкусу мелкие креветки гамбас аль ахийо. Их приносили в кипящем масле, густо замешанном на чесноке и жгучем перце, и этот пряный вкус въедался в пальцы, даже если ты просто макал в соус корочку свежего пшеничного хлеба. Одним словом, это был гастрономический рай.

На третий день, когда удушливая полуденная жара наконец немного спала, мы решили оставить пляж и отправились на прогулку в старый город Марбельи — Каско Антигуо.

Исторический центр встретил нас лабиринтом узких, мощёных круглым булыжником улочек, которые сохранились здесь ещё со времён арабской медины. Белоснежные фасады двухэтажных домиков буквально тонули в каскадах ярко-розовой и фиолетовой бугенвиллии. На стенах в шахматном порядке висели сотни глиняных горшков с цветущей геранью. Пахло раскалённым на солнце камнем, горьким эспрессо из открытых дверей маленьких таверн и медовой выпечкой. Изредка из открытых окон доносился сухой стук кастаньет и обрывки быстрых, как пулемётная очередь, испанских фраз — местные бабули устраивали свои вечерние посиделки прямо на крошечных кованых балкончиках.

Мы неторопливо брели по тенистой стороне, пока ноги сами не вынесли нас к сердцу старого квартала — знаменитой Площади Апельсинов. Здесь, в тени аккуратно подстриженных цитрусовых деревьев, чья листва источала резкий эфирный аромат, родители решили присесть на открытой веранде. Мой взгляд тем временем зацепился за монументальную каменную кладку, которая высилась чуть поодаль, за старинной капеллой Сантьяго. Это были остатки древней арабской крепостной стены Муралья, возле которой как раз остановилась группа туристов.

Я подошла ближе, прислушиваясь к монотонному голосу гида. Тот увлечённо пересказывал старую городскую легенду о том, что после взятия Марбельи христианскими королями в пятнадцатом веке мавританские алхимики замуровали свои сокровища прямо в эти стены, а саму кладку прокляли, из-за чего её веками не могли разрушить.

И стоило мне внимательнее присмотреться к поведению прохожих, как историческая сказка превратилась в магическую реальность. Обычные испанцы и туристы, увлечённо болтая, шагали по улице, но примерно за три метра до тёмного створа старой арки их траектория резко менялась. Люди ускоряли шаг, отводили глаза в сторону или внезапно переключали внимание на витрины противоположной стороны. Этот паттерн ментального отвода внимания был мне слишком хорошо знаком — точно так же лондонцы скользили взглядом мимо «Дырявого котла». Похоже, арабские маги прошлого действительно запечатали здесь свои тайники задолго до появления Международного статута о секретности, и это плетение работало до сих пор. Неужели где-то тут располагается и местный аналог Косой Аллеи? Наверное, в следующее посещение лондонского магического квартала следует озаботиться поиском каких-нибудь магических путеводителей.

Я вернулась к родителям, которые уже отдохнули и были готовы двигаться дальше. Мы неторопливо брели по тенистой стороне, рассматривая витрины, как вдруг внутри меня что-то… изменилось? За грудиной возникло странное тянущее чувство, от которого перехватило дыхание. Оно становилось сильнее с каждым вдохом, буквально разворачивая меня в сторону одного из глухих тупиковых переулков.

— Гермиона, милая, ты чего встала? — мама обернулась, заметив мою заминку.

— Я сейчас, мам. Мне показалось, я кое-что увидела там, в переулке. Я быстро, — сипловато ответила я, уже подчиняясь этому странному тяготению.

Стоило мне сделать десяток шагов по неровным булыжникам, как из-за старого деревянного ящика донёсся едва слышный писк. Там, сжавшись в комочек на пыльных камнях, сидел чёрный щенок.

У меня внутри всё оборвалось. Дыхание перехватило, а сердце заколотилось в груди, как сумасшедшее. Это было статистически невозможно, квантово нереально и даже магически невероятно. Но передо мной — один в один, до последнего волоска — сидел мой Топ. Мой пёс из прошлой жизни, которого я когда-то точно так же подобрала на грязной улице, который прожил со мной семь лет и которого я закрыла своим телом в секунду ядерного взрыва.

Я медленно, боясь спугнуть наваждение, опустилась на корточки прямо в пыль, наплевав на чистоту платья. Слёзы мгновенно застлали глаза, глухая чёрная дыра в груди болезненно запульсировала, готовая разорвать меня изнутри.

— Топ... — едва слышно, одними губами выдохнула я, протягивая к нему дрожащую ладонь. —Неужели это ты?

Малыш испуганно вжал уши, уставившись на мою руку, и вдруг его хвост робко, едва заметно вильнул. Он сделал один неуверенный шаг вперёд, принюхался к моим пальцам, а затем ткнулся мокрым носом прямо в мою ладонь и застыл.

Я прижала Топа к груди и зарылась носом в его пахнущую пылью шёрстку. Этого не может быть, но это происходит на самом деле.

— Гермиона! Боже мой, милая, вот ты где! — из-за угла переулка взволнованно выбежали родители.

Мама растерянно замерла при виде моих слёз, а папа быстро перевёл взгляд с моего перемазанного подола на щенка, который теперь преданно заглядывал мне в лицо.

— Мам, пап... — я подняла на них заплаканные глаза. — Пожалуйста, давайте заберём его. Я... я просто чувствую, что это моя собака. Она должна быть со мной.

Эмма и Дэниел переглянулись с явным удивлением, но было очевидно, что спора даже не будет — они слишком сильно любили свою дочь. Родители явно видели, через какой колоссальный скрытый стресс я проходила все эти дни, и прекрасно понимали, что любая форма отказа может повредить моей очевидно пошатнувшейся психике.

— Ну тише, не плачь, дочка, — папа мягко присел рядом на корточки, осторожно потрепав щенка по загривку. Мой малыш в ответ повёл себя дружелюбно, каким всегда и был — лизнул папины пальцы. — Полноправный член семьи, значит. Ну что ж, Грейнджеров прибыло. Вставай, пойдём приводить твоего найдёныша в порядок.

Всё-таки иногда хорошо снова быть ребёнком — бытовые проблемы и организационные вопросы за тебя решают взрослые. Папа, вооружившись карманным путеводителем, чудом разыскал местную ветеринарную клинику на одной из окраин города. Нам повезло: мы успели буквально за полчаса до начала сиесты, когда вся Марбелья замирала и закрывалась наглухо до самого вечера. Внутри пахло сухим кормом, спиртом и раскалёнными жалюзи. Пожилой харизматичный ветеринар-испанец с пышными седыми усами, насвистывая под нос какой-то мотив в стиле фламенко, неторопливо осмотрел Топа, обработал его от паразитов и сделал первую вакцинацию. Всё это сопровождалось бурным потоком ласковых испанских междометий в адрес «бедного малыша». В финале он с истинно южной неспешностью оформил синюю книжечку международного ветеринарного паспорта, без которой нас просто бы не пустили на борт.

Следом мы совершили масштабный набег на крошечный зоомагазин по соседству. Пока папа расплачивался у кассы, а мама придирчиво выбирала мягкую лежанку и плетёный кожаный поводок со шлейкой, я просто стояла у витрины с щенком на руках.

— И как же ты тут оказался? — пробормотала я себе под нос, перебирая шёлковую шёрстку.

И внезапно услышала чужие мысли в своей голове…

Топ со мной говорит? Этого не может быть! Что это? Шизофрения? Слуховые галлюцинации на фоне ПТСР? Телепатия? Ментальная связь? Но, если так подумать, буквально час назад я была абсолютно уверена, что моего пса в принципе больше нет в живых, а теперь я держу его у себя в руках. И он транслирует мне свои мысли.

«Я не знаю, мама. Было очень громко, жарко, а потом я провалился в темноту. Но я помнил твой запах. Я проснулся здесь, на этих белых улицах, совсем маленьким, и просто ждал, когда ты придёшь. Я знал, что ты найдёшь меня. Теперь мы снова вместе?»

«Вместе, конечно. Как всегда», — пообещала я, с трудом сдерживая новые слёзы. Квантовое перераспределение реальности подарило мне не просто питомца, а, по-видимому, фамильяра, если фанфики не врали. Надо будет обязательно поискать книги по этой теме в библиотеке Хогвартса.

Вечером в отеле, когда дневной зной окончательно уступил место приятной морской прохладе, мы собрались в гостиной нашего номера. Распахнутые настежь стеклянные двери террасы впускали внутрь плотный, влажный шум прибоя и горьковатый аромат цветущих олеандров, а над побережьем Марбельи медленно зажигались первые тёплые огни прибрежных ресторанчиков. Топ, чистый и пахнущий лавандовым щенячьим шампунем, увлечённо грыз новую резиновую косточку на кафельном полу прямо у наших ног, забавно перебирая лапами.

Я вытащила из крафтового пакета толстый покетбук «Таинственного острова» Жюля Верна, который мы купили в Лондоне. Отыскав нужную главу, я протянула открытую книгу папе, ткнув пальцем в строчки с описанием преданного четвероногого спутника Сайреса Смита.

— Вот, посмотрите. Его зовут Топ в честь этого пса. Он будет таким же умным, сильным и верным.

Папа пробежал глазами по тексту, а затем весело рассмеялся, подмигнув маме:

— Ну надо же! А я-то всю дорогу от ветеринара гадал, как ты умудрилась придумать эту кличку за долю секунды.

Оставшиеся дни испанских каникул пролетели как один залитый солнцем сон, наполненный той безмятежной рутиной, которой мне так не хватало. Мы устраивали долгие пешие прогулки вдоль кромки прибоя, где мелкие брызги Средиземного моря приятно холодили кожу, а Топ с весёлым лаем носился за набегающими волнами. По вечерам мы ужинали в крошечных прибрежных чирингитос — семейных рыбных ресторанчиках прямо на песке, под плетёными навесами из камыша. Папа с мамой пили лёгкое местное вино, делясь планами на будущий рабочий сезон в клинике, а я сидела рядом, лениво перебирая шёлковую шерсть спящего на моих коленях щенка и слушая тихий перебор струн испанской гитары у соседнего столика. В эти минуты я физически чувствовала, как огромная рана внутри моей души медленно затягивается. Жгучая тоска по безвозвратно потерянному прошлому и будущему постепенно уступала место уверенности в настоящем. Квантовый бросок реальности лишил меня прежней жизни, но взамен подарил то, что невозможно купить ни за какие деньги — второй шанс. Рядом со мной были любящие родители и мой верный пёс, вернувшийся ко мне вопреки всем законам физики. Всё равно было очень больно, но рутина всё же постепенно лечит.

А впереди маячило 1 сентября и платформа девять и три четверти…