Я не должен лгать (гет)

Вам эта история не понравится. Мне она тоже не нравится, хотя по общепринятым критериям конец у неё хороший. Гермиона Грейнджер остаётся жива.

В наше время этого обычно хватает. Война удивительным образом снижает требования к счастью: до войны человеку хотелось любви, дома, работы, путешествий, воскресных завтраков и непременно чего-нибудь большого и важного впереди; теперь он проверяет утром наличие десяти пальцев, вечером пересчитывает близких и, если цифры совпали со вчерашними, считает день удачным.

Грейнджер вернут туда, где ей и положено быть: к своим, на правильную сторону войны. Дальше она проживёт долгую счастливую жизнь, полную правильных решений. Наверняка выйдет замуж за этого болвана Уизела, заведёт с ним пару рыжих детей, построит дом с большим садом и будет по воскресеньям объяснять мужу, почему нельзя кормить семейного совёнка остатками бекона. В общем, получит всё, чем принято награждать хороших людей после окончания плохих историй.

Так что можете сразу выдохнуть: это не та история, где в конце кто-то умирает. Люди почему-то считают смерть худшим из возможных исходов. Я на этот счёт другого мнения, но не буду вам его навязывать; у вас будет время составить своё.

Поэтому жаловаться на нашу историю, вероятно, невежливо. Она могла закончиться хуже. Для военного времени это не просто хороший конец. Это неприличное везение.

Здесь будет тюрьма. Не особенно приятные люди. Один совершенно отвратительный человек, который, боюсь, со временем понравится вам больше, чем заслуживает. Будет Грейнджер, оказавшаяся достаточно упрямой, чтобы пережить первых, и достаточно умной, чтобы не доверять последнему.

И будет игра, которую придумал я. Сейчас она не кажется мне поводом для гордости. Я ненавижу себя за неё больше, чем за все свои прошлые решения вместе взятые. Но тогда был собой вполне доволен. Пожалуй, впервые за долгое время приближённые Тёмного Лорда выслушали моё предложение до конца, и оно им понравилось. Яксли назвал игру изящной. В устах человека, чьим любимым заклинанием всегда был Круциатус, это слово приобретало какую-то зловещую изысканность.

К тому моменту Грейнджер находилась у них шестой месяц. На ней успели испытать весь привычный набор. Менялись люди, вопросы и способы причинять боль. Её лишали сна, морили холодом, давали Веритасерум, будто упрямство Грейнджер имело хоть какое-то отношение к способности лгать. Легилименты лезли ей в голову и уходили оттуда с обрывками случайных воспоминаний, но единственное, ради чего это затевалось, она продолжала хранить с завидным постоянством. Кто-то пробовал угрозы, кто-то — обещания. Один особенно талантливый человек решил, что поможет вежливость. Не помогло. Грейнджер по-прежнему не давала им ничего полезного.

На этом месте должен последовать какой-нибудь красивый вывод о несгибаемости человеческого духа, но правда куда прозаичнее: если месяцами повторять одно и то же и неизменно получать одинаковый результат, даже Пожиратели смерти начинают подозревать, что проблема не в недостаточном количестве Круциатусов.

Я предложил перестать её ломать и позволить ей лгать. Звучит нелепо, знаю. В этом, собственно, и был смысл. Условие было одно: во время наших встреч никто не должен был за нами следить. Ни подслушивающих чар, ни записывающих перьев, ни легилиментов, которым после встречи позволят проверить, о чём мы говорили. Если они хотели, чтобы Грейнджер однажды перестала воспринимать каждую нашу встречу как очередной допрос, им предстояло на время ослепнуть и оглохнуть.

Я объяснил, что под чужим наблюдением доверие не возникает и что она скорее позволит себя убить, чем добровольно откроет что-нибудь важное в комнате, где за каждым её вдохом следят из-за стены. Если им действительно нужно было то, что хранила Грейнджер, придётся оставить нас вдвоём. Они согласились: получить своё им хотелось сильнее, чем контролировать каждое наше слово.

Правила были просты. У каждого — по пять обязательных вопросов. Мы задавали их по очереди, отвечать приходилось на все. Один раз за пятёрку можно было солгать. Если солгал дважды, серебро на запястье объясняло, что ты поторопился, и делало это весьма убедительно. Подробности оставим на другой раз. Пока поверьте на слово: после первого наказания испытывать терпение браслета повторно не тянет.

После пятого вопроса действие договора заканчивалось. Дальше можно было разговаривать сколько угодно, спрашивать о чём угодно, не отвечать вовсе или лгать до посинения, если очень хотелось.

Щедрыми эти правила не были, но человеку требуется до смешного мало, чтобы почувствовать себя свободным. Позвольте ему выбрать, какую руку протянуть для наручников и оставлять ли свет на ночь, дайте право солгать на один вопрос из пяти — и вскоре он начинает беречь эти крохи так, будто они и есть свобода.

Грейнджер берегла свою ложь особенно тщательно. Я тоже. Оттого мы не сразу заметили, что вопросы стали совсем не о том.

Не буду делать вид, что пришёл к ней из благородства. В первый день я согласился ради себя. Это важно, и я прошу вас вспомнить об этом ближе к концу, когда вам захочется сделать из меня кого-то, кем я никогда не был.

Мне предложили сделку, и долгих нравственных мучений она у меня не вызвала. Совесть в тот период обладала редким талантом не вмешиваться, когда речь заходила о моих собственных интересах. За подходящую цену я, пожалуй, согласился бы залезть в голову собственной матери.

Матери, впрочем, к тому времени не было. Так что пришлось довольствоваться Грейнджер.