Солнечный лучик (джен)

Гермиона Джин Грейнджер никогда не думала, что каждое утро будет поднимать себя с постели почти как робота. И тем не менее именно это и произошло.

Когда только пришло письмо из Хогвартса, а строгая, но сразу понравившаяся ей Макгонагалл, стала проводником в мир магии... Был страх. Но предвкушение и жажда открытий были сильнее. И дальше, и дальше — да, бывало страшно, но всегда эта тяга к новому оказывалась сильнее.

Но только не сейчас. Когда они победили, когда перед ней, грязнокровкой, были открыты все двери магического мира...

Сейчас Гермиона жила по инерции. Будто и впрямь на саму себя империус наложила. Потому что жила она через силу, постоянно отдавая самой себе команды: встать, выпить воды. Позавтракать без всяких «не могу» — силы нужны.

Собраться. Взять рисунок Тедди — обещала мальчугану отдать. Войти в зеленое пламя камина. И совершенно не думать, что оно напоминает. Чьи глаза постоянно мерещатся. И не только глаза. Напомнить себе, что они живы. Все живы. Выйти из камина в Мунго. И, наконец, переодеться в ординаторской в лимонно-желтую мантию.

Издевательски веселый цвет. Попытаться приободрить себя, сказать, что сегодня отличный день, чтобы спасти чью-то жизнь, отчаянно не думать о тех, кого не спасла...

А ещё о тех, кто жив, но... Это «но» высасывает радость лучше дементора.

Так жить нельзя, но она живет. Живет, постоянно снабжая себя задачами и инструкциями. Только так можно не сойти с ума.

Хотя порой ей кажется, что уже. Но Гермиона слишком занята, чтоб позволить себе это. Вместо этого она строго говорит себе:

И не забывай улыбаться и здороваться с коллегами, Грейнджер. Ты же молодец. У тебя всё хорошо. Ты выжила в страшной войне. Твои родители живы. Твои друзья... тоже.

Чуть отвлечься на реальный мир. Потому что иначе мир проявит повышенный интерес к ней. Она и так припозднилась сегодня. Когда вошла в ординаторскую, там была только уже переодевшаяся Джинни, воровато спрятавшая что-то за спину. Вернулась, значит... Ну, лучше уж пусть здесь будет, присмотреть можно.

Гермиона сцепляет зубы: всегда есть те, кому хуже, чем тебе. Только от этого не легче. Не Грейнджер, во всяком случае. Они все потеряли что-то на этой безумной войне. Джинни, впрочем, не только близких. Но и мечту о квиддиче.

Гермиона, впрочем, тоже забыла, когда в последний раз мысленно примеряла на себя мантию министра. Когда она вообще хоть чего-то для себя хотела.

— Сигарета или алкоголь? — почти лениво бросила Гермиона в сторону Джинни, открывая шкафчик. За своей леностью она прятала беспокойство. Впрочем, не ей судить, если на то пошло. И хорошо, если Джинни об этом не догадывается. Но подруга именно что догадывалась. Рыбак рыбака... В их случае горе вместо рыбалки.

— А что, прочтешь мне нотации? — Джинни демонстративно вытащила сигарету и затянулась. Глубоко.

Гермиона бросила мимолетный, почти равнодушный взгляд:

— Я не мамочка тебе, — на мгновение ей стало стыдно, но... Всё равно подруга ее слушать не будет, так к чему нежности? — Просто от алкоголя ты быстрее уедешь с катушек и поселишься в одной из наших палат... Может, вместе с родителями Невилла, может, с...

Она не договорила, да и Джинни не стала слушать — швырнула недокуренную сигарету в сторону и бросилась вон из комнаты. Так знакомо... Часть Гермионы, что была в отупении и не делала даже попыток хвататься за осколки былой правильности, хотела последовать ее примеру, но... Пока выигрывала рациональная. Пока.

Гермиона вздохнула, потушила тлевший окурок одним росчерком палочки и прижалась пылающей головой к холодной поверхности дверцы шкафчика.

«Пациенты», — привычно напомнила себе, прогоняя мысли и жалея, что сейчас не может воспользоваться зельем для кратковременной очистки памяти.

Не наркотик какой или подобная дрянь. Рецептурное лекарство. Имелась своя побочка, но за все надо платить. Как и за возможность хоть ненадолго сбросить с себя груз.

Хорошая вещь, разработанная, чтобы лечить психику, поврежденную войной. Ну или как у нее — когда мысли мешают жить. Выпил, забылся, почувствовал жизнь без долгов и обязательств, смог уснуть.

Только вот слишком часто нельзя — можно до полного размягчения мозгов дойти. Была заучка Грейнджер — стала почти что Патрик-Звезда. Хотя порой думалось и совсем грустно-крамольное: все горе от ума. Овощи не страдают.

Однако от одной даже такой мысли Гермионе становилось плохо. Она вспоминала про пятый этаж Мунго и... И привычно стыдилась такого поворота мозгов.

Поэтому зелье строго по рецепту. Хоть Грейнджер было несложно и достать его так. Без хороших знакомств. Она, сварившая оборотное на втором курсе, могла сделать его сама.

Но... Как бы ни соблазнительно это в последнее время звучало, но у нее есть обязательства. И больничные, и нет. Но неразрывно связанные с Мунго.

Гермиона переоделась и пошла на пятый этаж. Сперва — личное. Привычный маршрут. Она не специализируется на ментальных проблемах, только на одной, вызванной проклятием, иначе уже сошла бы с ума, но для нее это важно. Успевать заглянуть и сюда перед собственной сменой. Не то чтобы там могло что-то измениться... В лучшую сторону.

Скорее, в худшую. Но надежда на чудо — вещь хоть и упрямая, но стирается даже она, как и камни.

Сначала зашла к родителям Невилла. Там, как всегда, ее не ждали. Алиса, чуть более сознательная, и Фрэнк, в последнее время утративший подобие какой-то жизни. Сметвик говорит, что, скорее всего, Фрэнку недолго осталось.

Гермиона прикусила губу: удивительно, что не застала самого Невилла здесь. Он в последнее время днюет и ночует у родителей. Нет, они ему не говорили, хотя Грейнджер это казалось неправильным. Как и все тайны, врачебные и министерские, которые вынуждена была теперь покрывать.

Ее мнение пока не изменилось. У человека должен быть выбор. И возможность попрощаться. Правда, Невилл словно и так чувствовал происходящее. Поэтому здесь у Гермионы долг и дружба не сильно резонировали.

Гермиона мельком кинула взгляд на показатели обоих Лонгботтомов. Диагностическое заключение — первое, что она освоила, решившись связать жизнь с Мунго. Не самое простое, но ей казалось правильным сначала именно его разучить. Самостоятельно, опережая программу... Теперь Гермиона накладывает его столько раз за смену, что и не считает.

Фрэнк со вчерашнего дня не сильно ухудшился, что радует. Конечно, это ничего не гарантирует, но хотя бы этот день, да... Этот день будет.

А Невилл, быть может, просто наконец-то заснул. Ему было необходимо — с этим гнетущим предчувствием скорого ухода Фрэнка... И поесть. Гермиона вспомнила, как вчера Луна, их милая добрая Луна, свистящим шепотом практически заставила Невилла поесть тут же, в буфете Мунго.

Внутри снова сжалась пружинка. Вот оно — очередное двойственное чувство. С одной стороны, хорошо, что она с ними рядом есть... И как же плохо, что, кхм, — Гермиона не знала, как точно назвать, отрешенность некая ее покинула.

Луна не говорит, но в ней больше нет той абсолютной веры. В будущее? В свет и добро? А в ком есть? Если даже в ней... Честно, порой Грейнджер даже завидовала им, пациентам пятого этажа. Сколь сильно она их жалела, столь же остро понимала, что самим пациентам невдомёк. Им как раз не больно, больно было их близким, и жалеть следовало последних. Но и в этом была своя неправильность, несправедливость и вообще... Неудивительно, что Грейнджер разрывало.

И да, она скучала по закидонам Луны. По ее мирным мозгошмыгам и странностям. Гермиона хмыкнула: кто бы мог подумать, что она будет так скучать по старой Луне. С ее абсурдными замечаниями, несусветными фактами, фантазией и придурью. До боли, до слез не хватало ее. Может быть, если они сумеют хоть что-то исправить, то Луна тоже станет больше похожа на себя?

Все они станут более похожими на себя, а не на тень от тени?!

Впрочем, Гермиона всегда была логиком. Разум превыше чувств. Возможно, как-то так и думал чертов Волдеморт, но в отличие от него она не утратила разум, да и чувства тоже. Иначе... Было б нечему так гореть внутри.

И именно из-за логики она не верила, что у них хоть что-то получится исправить. Оставьте сказки и надежды детям, пожалуйста. А они, взрослые, будут просто тянуть эти лямки с чудовищной ношей жизни. Может, хоть детям станет полегче. Вряд ли ее собственным. Так далеко бедный разум у нее не проворачивался. Каким-то другим детям. Тедди. Мари-Виктуар... Неважно.

К тому же не Гермионе решать.

А вот такая сосредоточенная, тихая и очень адекватная Луна, быть может, как раз и нужна Невиллу. Не бросит, будет помогать, да, как и Гермиона, как и Джинни... Они все отчаянно цеплялись друг за друга, и при этом — как иронично — были запредельно одиноки.

Странное противоречивое, как и вся ее жизнь, чувства, но так и есть. Хотя... Что значит их одиночество по сравнению с жизнью в мире остальных магов? Ради общего блага...

«Да, профессор Дамблдор, — мелькнула усталая и чуть обозленная мысль, — не этого вы, наверное, хотели... Или?»

Гермиона сжала зубы и отошла от Лонгботтомов. Темные мысли ядовитыми змеями крутились, жалили и отравляли все вокруг, не желая оставлять истерзанную голову. Гермионе казалось, что она вот-вот завизжит от перенапряжения — с таким усилием отгоняла их.

Перед дверью следующей палаты она остановилась, пощупала зачем-то свернутый рисунок малыша Тедди в кармане. Нацепила самую лучшую из своих тщательно отрепетированных улыбок — несколько часов потратила перед зеркалом и все ещё не была довольна результатом, но лучшего не имела. Сложно улыбаться идеальными зубками, когда внутри все рвется от боли... Но тем, кто внутри, нужна она — весёлая, не бьющаяся в истерике или в слезах. Просто потому, что их мир... Он не такой. Там нет места боли и страданию. И Гермиона не простит себя, если привнесёт хоть толику... Важно было защитить. Хоть так. Хоть то, что осталось от ее лучших друзей. И Гермиона, широко и мило улыбнувшись, вошла.

— Гермиона, ты сегодня припозднилась, — Гарри, игравший с Роном в шахматы, приветливо улыбнулся. Он всегда ее узнает. У Невилла нет и этого. Только Гермионе от этого не легче. Натянутая улыбка так и норовит порвать щеки. — Ну, как там, в Министерстве? Тебе все ставят палки в колеса всякие Стивенсоны, препятствуя защите домовых эльфов?

Скажем так... Не совсем ее. Гарри видит другую Гермиону. Та Гермиона осуществила свою мечту. Она работает в министерстве, освободила всех эльфов, стала директором Хогвартса, изобрела новое контрзаклятие от потери памяти, лекарство от рака... Та Гермиона разная в зависимости от дня. Но у нее всегда все хорошо, она смело идет туда, куда ее зовет сердце и разум. А настоящая Гермиона — тлеющий, едва теплящийся уголек. Вот и вся разница.

— Ты скажи, если надо, — поддакнул Рон. — Мы с ним пообщаемся по-свойски! — и он с готовностью поиграл мускулами.

— Нет-нет, — Гермиона, понятия не имевшая, откуда вообще в голове у друзей возникла эта фамилия — Стивенсон, замахала руками. Только лишнего беспокойства им не хватало. Она старалась от этого оградить, но порой... Не выходило. Может, парни все же что-то считывали из реальности и транслировали это в свои фантазии. Все может быть. — Он... Он сказал, что в моем проекте есть недоработки, но... Но он готов поддержать его, если мы доделаем!

— Ну и славно, — просиял Гарри. Видимо, ни в каком из вариантов бытия не сомневался, что Гермиона — умница и красавица, что она все преодолеет.

— Но ты не очень-то увлекайся, — нахмурился внезапно Рон. — У тебя все ж таки муж есть!

И он горделиво приосанился.

— О, — Гермиона растерялась, — что ты, Рон, это просто работа.

Муж? Что-то новенькое. Надо сказать Сметвику, что появились новые фантазии. Уши у Грейнджер едва заметно покраснели.

До этого Гермиона была кем угодно — подругой, девушкой, невестой, сестрой — только не женой. Ну вот, следующая стадия в их дурдоме. И, судя по молчаливой поддержке Гарри, опять у них общая какая-то станция поезда безумия.

Впрочем, так даже лучше, когда у друзей совпадает бред. И не так одиноко, и менее опасно. Потому что, когда не совпадают миры, в которых и Гарри, и Рон теперь обитают, может случиться беда. Хорошо, что палочек нет.

Но стихийные выбросы магии никто не отменял. Да и пойти врукопашную, как выяснилось, эти двое могут. Приходилось расселять на время, чтоб не покалечили друг друга. А в целом... Вместе им было заметно лучше.

В совпадающих бреднях и вовсе были такими счастливыми, что Гермионе стоило усилий, чтоб не желать тихонько провалиться куда-то к ним. Хотя... Пришлось отвлечься. Вон Гарри уже на что-то другое переключился:

— Тебе Джинни не писала? Совсем в тренировках увязла. Так и знал, что «Холихедские гарпии» будут забирать все ее время!

— Она на сборах, — Гермиона сделала вид, что раздосадована поведением Гарри. Честно, за все время... Из нее уже вышла бы не самая дрянная актриса. Зря на нее наговаривали в драмкружке при начальной школе. — Сам понимаешь, это сутками на метлах. Зато потом приедет и будет вся твоя!

Да, конечно. Если так продолжится, Джинни скоро действительно будет вся его. Может, даже в одной палате или в соседней — недавние мысли снова бладжером ворвались в голову Гермионы.

Их бедная Джинни, которая уже больше четырех лет не садилась на метлу, проводя все свое время сначала в обучении на целителя и ухаживании за Гарри и Роном, а потом и в исследованиях, пытаясь справиться с эпидемией безумия, охватившей некоторых выживших в битве.

Хотя целители назвали это состояние иллюзорностью. По официальной версии — сказалось несчастливое смешение кучи проклятий, посланных и с одной, и с другой стороны во время последней битвы. Все это трансформировалось в большое облако излучения, ударившего выборочно по отдельным людям. Механизм поражения был не ясен. Гермиона была рядом с друзьями, когда это произошло, но она в порядке... Точнее, она просто в себе. А вот они... Облако быстро рассеялось, не оставив иных следов, кроме затуманенного разума чертовой дюжины магов.

Позже выяснили, что пострадавших больше. Облако не рассеялось, а прокатилось по всей магбритании, поражая по своему неясному принципу магов. Ни одного пострадавшего магла зафиксировано не было. Наверное, к счастью. Те и так натерпелись от пожирателей. При этом степень поражения по мере удаленности от Хогвартса уменьшалась. У большинства была лишь лёгкая иллюзорность. Их даже не изолировали. Они лишь иногда приходили на приемы. Кто-то подвергался коррекции поведения, но полностью излечить не смогли никого.

Особенно первых тринадцать человек из Хогвартса.

И теперь они уж точно были счастливы, живя в каких-то иных мирах. Их не смущали ни стены палаты, ни рассказы родственников... Хотя тут тоже было опасно — можно было вызвать агрессию, так что и родные, и близкие скоро перестали пытаться «открыть глаза» своим заболевшим. Как и они с Джинни... Подыгрывали, охраняя спокойствие. Или его иллюзию.

Да, Джинни совершенно не до квиддича. Не у одной Гермионы мечты рухнули в бездну. Все, что у нее осталось — упрямство Уизли, идущих до конца.

А что давно не была в этой палате — так нервный срыв же. Гермиона пока сама держалась, чего нельзя было сказать о подруге. У нее в последнее время такое не редкость. Точнее, все чаще и чаще. С весьма пугающими симптомами — магия Джинни начинала выходить из-под контроля. Эдак было недалеко не только до изгнания из профессии целителя по причине потенциальной опасности, но и дойти до состояния обскура или сквиба. Или чего-то вроде. Мало изучено и опасно было явление магического психоза.

Впрочем, кто бы мог винить Джинни? Фред погиб, Джордж опустошен, Гарри, Рон и мама попали под иллюзорность. Четверо близких рискуют никогда не восстановиться. Но — справедливости ради — среди защитников Хогвартса не было случайных людей. Все или родственники, или знакомые, кроме... Кхм, той стороны. Но их было мало. Всего двое.

Иллюзорность даровала счастливый мир... У каждого свой. И проявлялось это по-разному. Если хотя бы Гарри и Рон в своих мечтаниях неизменно помнили какие-то отголоски мира реального — например, что Фреда, Люпина, Тонкс и многих больше нет, то миссис Уизли... Она была счастливее их всех.

В ее мире Фред не погиб — никто из ее семьи не погиб. И Молли наслаждалась сполна ролью жены, матери, бабушки. И ее не смущало, как меняется в лице Джордж, когда она то обращается к нему по собственному имени, а то называя именем покойного близнеца. Как и всех других, ее больше ничего не смущало.

Гермиона слишком часто жалела, что не попала под действие проклятия. Глядишь, сейчас бы тоже радостно улыбалась, как Рон с Гарри, заспорившие о своей учебе в аврорате. Дружеские подколки, общий мир, в котором ни ей, ни Джинни места больше не было. А иногда ей страшно хотелось, чтобы это она была под действием заклятия — может, ее оглушило в последней битве, и она себе все придумала. И это всего лишь кошмарная иллюзия.

Гермиона была готова и на такой вариант, только бы оставалась возможность верить, что можно проснуться, вырваться, понять, что все не так плохо. Что кошмар только лишь ужасный сон, а не реальность, в которой она который год еле передвигает ноги. На гриффиндорском упрямстве, не иначе.

Оставаться среди этого до тошноты счастливого пластмассового мира более было невыносимо. Маска, с таким трудом натянутая на лицо, трескалась и рассыпалась. Гермиона поспешила, оставив рисунок Тедди, которому Гарри оказался несказанно рад, пойти уже к своим больным. Пойти хоть куда-то. Сделать хоть что-то.

Может, помощь другим поможет немного и ей. Например, протолкнуть ком в горле, чтобы снова дышать.

Однако от груза мыслей это не избавило — на приеме больные Гермионы тоже страдали от иллюзорности. Все в разной степени. Знакомые и незнакомые.

Сегодня определенно день не задался — бывали дни, когда было много других пациентов. Пострадавшие от простеньких обратимых заклятий. Те, кому можно было помочь быстро и наверняка. А не как с магами под иллюзорностью — методом проб и ошибок. То, что помогало одному, могло категорически не подойти другому и наоборот...

А сегодня не везло. Сплошной поток практически из пострадавших от того адского облака. Этакая ответочка от магии, недовольной тем днем — как ещё объяснить эти почти кислотные по разрушительности осадки Гермиона не знала.

Ну никак. И да, сегодня не задалось. Не было и все тут иных больных. А значит, и шанса хоть немного выдохнуть. Ведь ощущение хоть какой-то полезности немного давало сил, что ли, чтобы завтра снова улыбаться. В конце концов, она ведь тоже пошла в колдомедицину, чтобы помочь если не Гарри с Роном — она истово верила в исцеление только в первый год, то хоть кому-то.

Флёр, кстати, говорила ей, что так нельзя: и ей, и Джинни надо жить. А не искать, возможно, несуществующего решения, заклинания, зелья. Только это не помогало до конца. Любые слова оказывались бессильны.

А сегодня было особенно тяжко. Завершив амбулаторный прием и обойдя всех своих стационарных пациентов, Гермиона удостоверилась, что все они без особых изменений, и отправилась вниз, в лабораторию Мунго.

Профессор Слизнорт прислал ей вчера новую модификацию одного из вариантов лечебных зелий. Надо посмотреть, протестировать сперва на здоровых... Добровольцах, конечно же. Такие, увы, находились — родственники иллюзорных готовы были порой на всё, чтобы хоть немного вернуть своих родных в область мира реального. Да она и сама была готова, как и все Уизли, да и почти все их друзья-знакомые.

Даже если Гермиона уже не верила, она, наверное, тоже не готова была сдаться. И, проверяя, скорее всего, бесполезное зелье, даже смогла отвлечься. До времени возвращения в свою квартирку — в одиночество, темноту, к привычным командам самой себе.

Она — молодец. Все по плану. После работы заскочила и забрала готовый и идеально упакованный ужин в «Дырявом котле» — как его купила Ханна Аббот, ее однокурсница-пуффендуйка, блюда там стали вполне съедобными и даже милыми по подаче, а сама Гермиона не считала нужным тратить на приготовление пищи хоть каплю своего времени и энергии.

Впрочем, это же тоже могло отвлечь. Но Гермиона себя знала — ей попросту не нравилось кашеварить у плиты. А ещё она вспоминала Рона и его жалобы в тот год в палатке... Сейчас бы Гермиона не стала так обижаться. Просто надавала по ушам, а потом обняла бы и разревелась.

И если это делало ее плохой хозяйкой — плевать. Слишком многое она в последние годы делала того, что не нравилось, но больше и некому сделать. Так что иногда можно и забить на бытовую беспомощность.

После ужина вымыть тарелку — руками. Успокаивает. Раньше Гермиона часами просиживала на кухне, погруженная в книги: ей верилось, что в своих давних подружках она сможет найти лечение. Какой-то ключ если не к пониманию природы проклятия, то хотя бы к разумам больных. Какую-то такую хитрую отмычку к двери, ведущей в реальность.

Теперь же она просто села перед зеркалом, расчесывая спутавшиеся за день волосы. Это тоже помогало успокоиться. Да и выглядеть распустехой какой-то, нечесаной, Гермиона не могла себе позволить. Вспоминался Хогвартс и то, как проклятый Малфой кривил рожу, когда видел ее спутанные волосы...

Нет уж. Гермиона умела быть красивой. И Святочный бал это доказал. Как они все на нее тогда смотрели... Гарри и Рон, кажется, впервые осознали, что она девушка, вообще-то.

Было приятно. А теперь воспоминания рвут на части.

— Плохо выглядишь, дорогуша, — сказало ей отражение в зеркале.

— Заткнись, — безразлично ответила Гермиона.

— Послал же Мерлин хозяйку, — возвела стеклянные глаза Гермиона в зеркале. И захохотала, злобно, ехидно.

Гермиона не стала отвечать. Просто запустила Редукто в надоевшую стекляшку. Зеркало мгновенно взорвалось целым фейерверком осколков. Если бы не щитовое заклятие, которое выставила Гермиона — рефлекс, один из тех, что всегда сопровождал ее после последней битвы, могло бы стать очень и очень больно. Впрочем, возможно, ей это и было нужно. Каждый справлялся сам. Кто-то через помощь другим, кто-то через саморазрушение. Курение, алкоголь, лекарства сильнодействующие и вот членовредительство... Нет уж, Гермиона пока пыталась балансировать на щадящих методах!

Она криво ухмыльнулась и прошептала восстанавливающее заклятие. Зеркало уже не смеялось. Отражение смотрело на нее с презрением, как ей показалось.

— Редукто! — снова взвизгнула Гермиона.

И снова осколки. Не от всех спасал щит. Вскоре маленькие колкие порезы появились на руках, ногах и даже на щеках... Это легко поправить целительнице ее уровня.

Такие повреждения можно склеить, как и зеркало, испытав лишь толику жгучей боли... Поэтому все повторялось снова и снова. Гермиона визжала до хрипоты, а очередное Репаро склеивало вновь и вновь.

После каждого Редукто тело скручивало болью и облегчением одновременно. Гермиона не понимала, сколько прошло времени, пока не отбросила в отвращении палочку в угол, тупо усевшись на покрытом осколками полу. Тело заныло ноющей тупой болью. Было плевать. Перед сменой она все исправит. Не останется и следа... Наверное. А останется — плевать. Однако завязать с разбиванием и членовредительством стоило, пока все ещё можно было исправить, да.

Медленно, пошатываясь, поползла, осторожно разгребая битое стекло, к двери. Сегодня ей не хватит зелья. Нужно что-то сильнее. Забытая палочка так и осталась валяться в углу.

Внутри будто кто-то опустил оголенный провод в слезы.