Перед Маской / Before the Mask (джен)

На клочке холодного солнечного света, упавшего на склон над её мысом, друидесса Л’Индаша Иман склонилась над весенней посадкой с изношенной лопатой и усталым сердцем. Три тысячи лет для неё конец зимы всегда был поводом для ликования. Когда она опускала в свежеперекопанную землю первое семя нового сезона или находила первый росток в своих лилейниках, она напрочь забывала и про холод, и про бури, и про свою тоску по зелени, по цветению.

Но в этом году зима не желала уходить. В нынешнем пробуждении почти не было радости от обещания будущих всходов, а работа в саду сегодня приносила в основном царапины и мозоли.

— Вот в чём дело, — пробормотала она вслух, глядя на растрескавшуюся дубовую рукоять лопаты. — Давно надо было её починить. Пятьсот лет садовых работ — это слишком даже для дуба.

«И слишком много для меня, — подумала она. — Я буду идти вперёд и хранить Тайну, и весь мир будет меняться, уже меняется — а во мне перемен нет. Моя жизнь — это уход. Но я выбрала это, зная всё до конца».

Она повернулась к куртине лилейников и присела на корточки, вглядываясь в лавандово‑синее лицо раннего цветка. По велению Паладайна она сажала эти цветы везде, где жила или бывала. В зелёных царствах они были её особой любовью: каждое утро в их цветках рождалась новая, пышная благодать и щедрое великолепие — благодать и красота, живущие лишь один день. Она провела пальцем по треугольному лепестку, и в воздухе остался след из серебристого света.

К её удивлению, свет растёкся, просочившись сквозь аккуратные ряды подрастающих подсолнухов к далёким молодым листьям окружающих валлинов, и вскоре весь сад засиял серебром и белизной.

— Взбодрись, — прозвучал голос из лавандово‑синего сердца лилии. — Все эти причитания про одиночество и красоту, что увядает, — дело бардов, а не садовников.

Л’Индаша улыбнулась.

— Я скучала по тебе. Сколько же мы не виделись?

— Всего день, — ответила лилия. — Просто ты слушала свой собственный усталый бубнёж. Я была здесь и вчера, но ты на меня не смотрела. Видишь тот увядший цветок слева от меня? Я целый день просидела в нём, ждала, что ты наконец сядешь и перестанешь хандрить. Зато заглянули две пчелы и кузнечик.

Глаз лилии подмигнул друидессе, и тут она почувствовала чью‑то руку на своём плече.

Резко обернувшись и откинувшись назад, она увидела прямо перед собой доброго старика, седовласого и бородатого, с серебряным треугольником, приколотым к тулье его широкополой шляпы. На одной стороне его носа красовалось яркое пурпурное пятно.

— Владыка Паладайн, — почтительно начала Л’Индаша. — Вы…

Старик приложил палец к губам.

— Тш‑ш, — тихо выдохнул он. — Разбудишь соседей.

— Я просто хотела сказать, что…

— Ш‑ш. — Старик опустился на только что прополотую борозду, и его серебряные одежды закружились в узорах солнца и теней. — Перемены пришли, — спокойно, с улыбкой, объявил он. — Я посылаю к тебе спутника. Небольшая помощь.

— Помощь?

— О, не подумай, что в твоей работе что‑то не так. Я и правда очень доволен. Тридцать веков — и Такхизис не раскрыла руну. Это великолепная работа, моя дорогая. Она стоит того, чтобы терпеть это долгое, утомительное бессмертие.

Он поднял цветок лилейника, у которого теперь странным образом отсутствовал сине‑пурпурный центр, и ухмыльнулся.

Л’Индаша прокашлялась.

— Владыка Паладайн, я просто хотела сказать…

— Твой помощник придёт, — продолжил он, — придёт окольным путём. Ну, очень окольным — на это уйдёт двадцать лет. Такие дела требуют времени — роста, своего срока, понимаешь. Но скоро ты всё поймёшь. А когда помощь придёт, придётся сделать важный выбор.

— Двадцать лет? — с тревогой спросила друидесса. После её трёхтысячелетнего бдения двадцать лет казались днями, даже часами. — Как? Почему?

Владыка Паладайн взмахнул рукой.

— Шпионы Тёмной Госпожи повсюду. Так что теперь мои замыслы движутся медленно и тихо. — Он указал на нависающий валлин. — Как рост большого дерева.

— Понимаю, — отозвалась друидесса. — Торопливые и подозрительные глаза ничего не заметят.

Владыка Паладайн кивнул.

— Будь и ты терпелива. Помни, как я тебя люблю.

— Что мне рассказать, когда придёт помощник? — спросила Л’Индаша. — Наверняка не всё.

— О, боже, конечно нет! — воскликнул старик. — Иначе это займёт вечность, да ещё и рецепт моего борща всплывёт!

Л’Индаша усмехнулась.

— Как будто он кому‑то нужен.

— Ну, может, и нет, — задумчиво протянул он, — но кое‑кто хочет узнать Тайну. Сильнее, чем когда‑либо с тех пор, как я впервые скрыл символы на безликой руне от неё — от всего мира — и доверил их вместе с подвеской Хранителя тебе.

Л’Индаша опустила взгляд на сине‑пурпурный камень у себя на шее — оберег, который берег Хранителя.

И тут вся весёлость исчезла из ясных глаз Паладайна.

— Удвой свою бдительность. Сажай, готовясь к голоду, к пожару и к следующей зиме. Бесплодный сезон продлится очень долго. Если только…

— Если только?

Паладайн присел рядом с друидессой.

— Если только не свершатся века, — тихо прошептал он. — Скоро у безликой руны появятся два лица. Они будут противоположностями — и в то же время одним целым. Если они уравновесят друг друга, будут действовать сообща в своём противостоянии, твоя задача будет исполнена. Они смогут принять от тебя Тайну и навек победить тьму. Ведь они — потомки Хумы.

— Дети, — выдохнула друидесса. — Из рода Хумы… Значит, круг замкнётся. Значит, это последние мои спокойные дни.

Старик кивнул и поднялся. Солнечный свет померк, рассыпался пятнышками — над головой проплыла клубящаяся гряда туч. Вдали вспыхнула зарница, следом прокатился низкий раскат грома.

— Готовься. Буря надвигается.

Он повернулся, чтобы уйти, но Л’Индаша снова мягко окликнула его:

— Владыка Паладайн…

— Да? — обернулся он.

— У вас на носу лилия.