Перед Маской / Before the Mask (джен)

На клочке холодного солнечного света, упавшего на склон над её мысом, друидесса Л’Индаша Иман склонилась над весенней посадкой с изношенной лопатой и усталым сердцем. Три тысячи лет для неё конец зимы всегда был поводом для ликования. Когда она опускала в свежеперекопанную землю первое семя нового сезона или находила первый росток в своих лилейниках, она напрочь забывала и про холод, и про бури, и про свою тоску по зелени, по цветению.

Но в этом году зима не желала уходить. В нынешнем пробуждении почти не было радости от обещания будущих всходов, а работа в саду сегодня приносила в основном царапины и мозоли.

— Вот в чём дело, — пробормотала она вслух, глядя на растрескавшуюся дубовую рукоять лопаты. — Давно надо было её починить. Пятьсот лет садовых работ — это слишком даже для дуба.

«И слишком много для меня, — подумала она. — Я буду идти вперёд и хранить Тайну, и весь мир будет меняться, уже меняется — а во мне перемен нет. Моя жизнь — это уход. Но я выбрала это, зная всё до конца».

Она повернулась к куртине лилейников и присела на корточки, вглядываясь в лавандово‑синее лицо раннего цветка. По велению Паладайна она сажала эти цветы везде, где жила или бывала. В зелёных царствах они были её особой любовью: каждое утро в их цветках рождалась новая, пышная благодать и щедрое великолепие — благодать и красота, живущие лишь один день. Она провела пальцем по треугольному лепестку, и в воздухе остался след из серебристого света.

К её удивлению, свет растёкся, просочившись сквозь аккуратные ряды подрастающих подсолнухов к далёким молодым листьям окружающих валлинов, и вскоре весь сад засиял серебром и белизной.

— Взбодрись, — прозвучал голос из лавандово‑синего сердца лилии. — Все эти причитания про одиночество и красоту, что увядает, — дело бардов, а не садовников.

Л’Индаша улыбнулась.

— Я скучала по тебе. Сколько же мы не виделись?

— Всего день, — ответила лилия. — Просто ты слушала свой собственный усталый бубнёж. Я была здесь и вчера, но ты на меня не смотрела. Видишь тот увядший цветок слева от меня? Я целый день просидела в нём, ждала, что ты наконец сядешь и перестанешь хандрить. Зато заглянули две пчелы и кузнечик.

Глаз лилии подмигнул друидессе, и тут она почувствовала чью‑то руку на своём плече.

Резко обернувшись и откинувшись назад, она увидела прямо перед собой доброго старика, седовласого и бородатого, с серебряным треугольником, приколотым к тулье его широкополой шляпы. На одной стороне его носа красовалось яркое пурпурное пятно.

— Владыка Паладайн, — почтительно начала Л’Индаша. — Вы…

Старик приложил палец к губам.

— Тш‑ш, — тихо выдохнул он. — Разбудишь соседей.

— Я просто хотела сказать, что…

— Ш‑ш. — Старик опустился на только что вскопанную борозду, и его серебряные одежды закружились в узорах солнца и теней. — Перемены пришли, — спокойно, с улыбкой, объявил он. — Я посылаю к тебе спутника. Небольшая помощь.

— Помощь?

— О, не подумай, что в твоей работе что‑то не так. Я и правда очень доволен. Тридцать веков — и Такхизис не раскрыла руну. Это великолепная работа, моя дорогая. Она стоит того, чтобы терпеть это долгое, утомительное бессмертие.

Он поднял цветок лилейника, у которого теперь странным образом отсутствовал сине‑пурпурный центр, и ухмыльнулся.

Л’Индаша прокашлялась.

— Владыка Паладайн, я просто хотела сказать…

— Твой помощник придёт, — продолжил он, — придёт окольным путём. Ну, очень окольным — на это уйдёт двадцать лет. Такие дела требуют времени — роста, своего срока, понимаешь. Но скоро ты всё поймёшь. А когда помощь придёт, придётся сделать важный выбор.

— Двадцать лет? — с тревогой спросила друидесса. После её трёхтысячелетнего бдения двадцать лет казались днями, даже часами. — Как? Почему?

Владыка Паладайн взмахнул рукой.

— Шпионы Тёмной Госпожи повсюду. Так что теперь мои замыслы движутся медленно и тихо. — Он указал на нависающий валлин. — Как рост большого дерева.

— Понимаю, — отозвалась друидесса. — Торопливые и подозрительные глаза ничего не заметят.

Владыка Паладайн кивнул.

— Будь и ты терпелива. Помни, как я тебя люблю.

— Что мне рассказать, когда придёт помощник? — спросила Л’Индаша. — Наверняка не всё.

— О, боже, конечно нет! — воскликнул старик. — Иначе это займёт вечность, да ещё и рецепт моего борща всплывёт!

Л’Индаша усмехнулась.

— Как будто он кому‑то нужен.

— Ну, может, и нет, — задумчиво протянул он, — но кое‑кто хочет узнать Тайну. Сильнее, чем когда‑либо с тех пор, как я впервые скрыл символы на безликой руне от неё — от всего мира — и доверил их вместе с подвеской Хранителя тебе.

Л’Индаша опустила взгляд на сине‑пурпурный камень у себя на шее — оберег, который берег Хранителя.

И тут вся весёлость исчезла из ясных глаз Паладайна.

— Удвой свою бдительность. Сажай, готовясь к голоду, к пожару и к следующей зиме. Бесплодный сезон продлится очень долго. Если только…

— Если только?

Паладайн присел рядом с друидессой.

— Если только не свершатся века, — тихо прошептал он. — Скоро у безликой руны появятся два лица. Они будут противоположностями — и в то же время одним целым. Если они уравновесят друг друга, будут действовать сообща в своём противостоянии, твоя задача будет исполнена. Они смогут принять от тебя Тайну и навек победить тьму. Ведь они — потомки Хумы.

— Дети, — выдохнула друидесса. — Из рода Хумы… Значит, круг замкнётся. Значит, это последние мои спокойные дни.

Старик кивнул и поднялся. Солнечный свет померк, рассыпался пятнышками — над головой проплыла клубящаяся гряда туч. Вдали вспыхнула зарница, следом прокатился низкий раскат грома.

— Готовься. Буря надвигается.

Он повернулся, чтобы уйти, но Л’Индаша снова мягко окликнула его:

— Владыка Паладайн…

— Да? — обернулся он.

— У вас на носу лилия.

Зима, о которой предупреждал старик, пришла даже быстрее, чем ожидала Л'Индаша, — она смяла осень того мирного года за считанные дни, приморозив ещё не опавшие листья прямо к ветвям.

В этот день из своей укрытой в скале пещеры Л'Индаша Иман вела дозор, наблюдая за надвигающейся бурей. Свирепые ветры с запада — из Таман‑Бузака — хлестали по Халькистовым горам, неся с собой тёмные, клубящиеся тучи и едва уловимый промозглый дух зимней грозы.

Друидесса пристально вглядывалась в ведро с затянутым пеплом льдом, поглощённая зимними прорицаниями. Где‑то в горных перевалах — где‑то к северо‑западу, она поняла это по дымчатым трещинам во льду, — кто‑то пробирался сквозь колючий снег, сквозь пронзительный холод и надвигающуюся ночь.

Скоро тьма поглотит его, кем бы он ни был. А вместе с тьмой придёт печально известное Дыхание Нераки — смертоносные горные ночные ветры. В такие ночи Дыхание Нераки было жестоким… беспощадным. Лошади замерзали на ходу. Тропы исчезали под внезапными лавинами. Однажды, вскоре после того, как Л'Индаша поселилась здесь, яростные ветры заключили целую шайку разбойников в непробиваемую ледяную оболочку.

И это тоже было частью её тревожного дозора в надвигающейся ночи. Между холодом и разбойниками эти места были смертельно опасны — горы между Неракой и равнинами Восточных Дебрей, горы, кольцом охватывающие святилища древних богов.

Что там говорилось в старых текстах?

«Непроходимо. Путь невозможен».

И всё же кто‑то пытался пройти.

У входа в пещеру ветер сменил направление. Сухой снег закручивался тонкими столбиками, спиралью уходя вверх во тьму, будто два ледяных порыва сражались за угасающий свет. Потом один уступил другому, и снег начал оседать, ложиться сугробами, пока полная тьма окончательно не накрыла неракские перевалы.

Л'Индаша не отрывалась от льда. Это было её особое прорицание — старое слово для него звучало примерно как «гелемансия», что‑то о памяти, хранящейся во льду. Она держала ведро с чистой водой у входа в пещеру, и в холодные ночи, когда вода затягивалась ледяной коркой, та запечатлевала прошлое и настоящее в сверкающих слоях. Сегодня лёд было трудно прочесть. Внезапный ветер принёс пепел от старых костров, мутную дымку золы и гари. Чёрные частицы осели во льду, скрыв большую часть видения, и к тому же быстро растапливали его.

Друидесса осторожно смахнула потемневшие крупицы с поверхности льда и увидела две широкие тропы через горы — одну со стороны Восточных Дебрей, другую — из Гаргата. Больше ничего. И даже это видение таяло: лёд покрылся бороздками и пузырился.

«Он рядом. Почти здесь. Я знаю это, — сказала она себе. — Ах… Думаю, он не один». Кончики пальцев Л'Индаши покалывало. Она подтянула шаль и наклонилась над ведром, чтобы разглядеть получше. В полумиле от неракской дороги, бесцельно бредя на север сквозь голые деревья и снег по колено, в поле зрения появился человек.

Соламниец. Она поняла это по символу на его одежде. В тонком плаще, почти не защищавшем от лютой непогоды, в доспехах, бесполезных в таких условиях. Он брёл, явно потерявшись, и отклонился достаточно далеко от тропы — и при этом подходя всё ближе к её пещере.

Ветер рвал его одеяния. Борода, перчатки и кожаные шнуровки нагрудника покрылись ледяной коркой, затвердели — словно его вытесали из горы или он родился из зимнего неба.

«Соламниец», — повторила про себя друидесса, отрывая взгляд от Прорицательного льда. Наверное, ищет разбойников. Идёт по зову меча, следуя своему жалкому кодексу — кровавым клятвам чести и долга. Пусть идёт. Она не настолько глупа, чтобы вмешиваться в игры гордыни и тщеславия.

Пока она наблюдала, рыцарь скрылся в тени и тучах — растворился на самой границе её видений.

«Пусть идёт. Пусть замёрзнет по своей безрассудности — вместе со своими отрядами и последователями…»

«Последователи». Почти сразу она отбросила презрение и досаду. Какими бы ни были его глупости и соламнийские амбиции, ночь для них беспощадна.

И тут, будто само её сострадание призвало их, в поле зрения появились ещё двое. Две фигуры поменьше отчаянно следовали за рыцарем; их дорогие, расшитые золотом одежды уже изорвал яростный ветер. Затем лёд внезапно прояснился, пепел осел на дно ведра — и видение почернело.

Друидесса потянулась за плащом и коротким движением руки, пробормотав древнюю сухую формулу, ловко зажгла факел. Вспыхнул зелёный свет, поднялся и замер ровно в её руке. Пламя было тусклым — в такую ночь едва ли послужит надёжным ориентиром, но магия удержит его горящим даже под этим свирепым ветром.

* * *

Даэгрефн обернулся, чтобы понять, где они. Ветер ударил его прямо в лицо, обжёг горло, лишил дыхания.

В вихре снега и теней позади него едва угадывались очертания его спутников — женщины и мальчика: смутные силуэты на фоне тёмного неба. Абелаард, конечно, держался храбро. Он вёл женщину, подбадривал, торопил, но резкий ветер сбивал с ног обоих; женщина пошатнулась и потянула мальчика за собой, в снег. Странный, холодный покой накрыл Даэгрефна, когда ветер сменил направление, а отставшие с трудом поднялись на ноги.

«Женщина слабеет. Живая или мертвая — теперь она для меня ничего не значит. Если боги захотят, чтобы она пережила бурю — она выживет. Но рядом с ней идёт мой сын, и он переживёт эту ночь».

— Во имя Клятвы и Меры, так и будет. Я исполню свой долг до конца, — пробормотал Даэгрефн.

Он попытался сжать кулаки, но замёрзшие перчатки не поддавались, не гнулись. Воющий ветер снова сменил направление — теперь он нёсся строго с востока, пронзая вершины хребта, сметая всё на склонах и в предгорьях, трепля ветви в безжизненном Неракском лесу и ударяя прямо в измученного, сбитого с толку рыцаря. Даэгрефн захлебнулся воздухом, выругался и снова пошатнулся в снегу.

А потом перед ним возникла фигура в свете факела — тёмный силуэт: человек, гоблин… кто?

Неуклюже, словно старый, одурманенный вином старик, он шарил непослушными, онемевшими пальцами в поисках меча.

— Нет, — прозвучал голос из самой сердцевины тени. — Иди в укрытие.

Это был женский голос — незнакомый, молодой, с непривычным, резким и в то же время текучим напевом лемишского наречия.

— Прочь! — крикнул рыцарь.

— Не будь глупцом! — настоятельно повторила тень, широким жестом указывая куда‑то сквозь слепящий снег. Теперь она звала его… куда‑то на юг… к укрытию…

— Нет! — взревел Даэгрефн. — Он не получит и этой победы!

— Не будь глупцом, — снова прозвучало из темноты.

Она протянула руку к изнемогавшему рыцарю.

Даэгрефн вновь рванулся к обледеневшей рукояти меча.

— Прочь! — прошипел он, но крик утонул в рёве ветра. Он кряхтел и кричал, пытаясь выдернуть клинок, но меч намертво примёрз к ножнам, скованный нелепо толстым слоем льда.

Он мог бы так простоять до конца дней — пока снег не поглотит его или тень не набросится на него, — если бы не голос Абелаарда, прорвавшийся сквозь грохот бури.

— Можно мы остановимся, отец? — тонко и неуверенно прокричал мальчик. — Можно? Мы очень устали и замёрзли…

* * *

Конечно, это была друидесса — она вывела их из слепящей метели в тепло, в полумрак пещеры, где плясали отсветы огня. Жар очага обжёг иссечённую ветром кожу Даэгрефна. Растерянно моргая от внезапно яркого света, он переводил взгляд с одной стены на другую: повсюду свисали связки высушенной лаванды и розмарина, среди них — окопник, наперстянка, а рядом — грибы, узловатые и чёрные, похожие на отсечённые кисти рук. В тёмном углу степенно и торжественно боролись два тощих, древних кота. В воздухе стоял запах леса, тенистых полян Лемиша и эльфийских земель.

«Я должен был сразу понять, что она друидесса», — подумал Даэгрефн. Служительница мёртвых богов и мёртвого года. И тут его насторожённость вспыхнула с новой силой. Если она друидесса, значит, в ней таится опасность. Они никогда не бывают такими, какими кажутся: вечно что‑то чуют в лесу, бормочут себе под нос и раздражают своими загадками. Он слышал, будто они крадут детей. Вот уж мысль…

— Зачем? — спросила друидесса Л'Индаша Иман, стряхивая снег с одежд. Она оказалась моложе, чем он ожидал. И, надо признать, весьма хороша собой: высокая, с тёмно‑рыжими волосами и тёмными глазами. Свет в пещере не позволял разглядеть тонкие черты её лица, да и глаза самого рыцаря были слишком иссушены морозом и ветром, чтобы видеть ясно.

Он присел у огня и протянул к пламени руки, не сводя с друидессы настороженного взгляда. Его глаза скользнули по нежной смуглой коже её шеи, по фиолетовому кулону у горла — тот преломлял свет очага, словно витражное стекло ловит солнечные лучи. Он не станет доверять такой красоте. Она опутывает, манит…

Л'Индаша заметила обледеневшую брошь в виде грозовой вороны — та едва удерживала плащ у горла рыцаря.

— Ты — Даэгрефн из Нидуса, — спокойно произнесла она, доставая из тёмной ниши в скале небольшой железный котелок. — Дневной ворон. Грозовая ворона. Твой замок неподалёку отсюда. Зачем? Зачем ты отправился в путь в такую ночь? Куда ты думал добраться?

Женщина тихо окликнула Абелаарда. Мальчик помог ей подойти ближе к огню.

Даэгрефн игнорировал их, его взгляд был прикован к друидессе.

— Ты и так знаешь, кто я, зачем и куда шёл, — пробормотал он. — твоих прорицаний хватит, чтобы узнать ещё больше. К чему вопросы?

Л'Индаша метнула на него сердитый взгляд, шагнула в темноту и вернулась с котелком, полным до краёв воды.

— Тут и прорицаний мало, чтобы постичь подобную глупость, — сказала она, лёгким прикосновением успокаивая жену рыцаря. — Бродить по Халькистам в самую лютую зимнюю ночь, а за спиной — жена и маленький сын, будто отставшая пехота… Что могло…

Осознание пробиралось в сознание Л'Индаши медленно, как тает лёд или оседает пепел. Она попыталась удержать лицо, когда её настигла правда, но Даэгрефн заметил.

— А, — выдохнула она. — Тебе наставили рога, не так ли…

Друидесса бросила взгляд на женщину. Тонкий плащ сполз, и теперь стало ясно, отчего та всё время плакала: она вот‑вот должна была родить.

Л'Индаша не договорила. Даэгрефн резко вскочил на ноги, лязгнув доспехами.

— Это не твоё дело, друидесса, — прорычал он. Ему вдруг захотелось схватиться за потайной клинок, нарушить Клятву хоть на миг; он сам удивился собственной острой, готовой вспыхнуть ярости.

— Копайся в своей траве, поклоняйся своим забытым богам, если хочешь, — проговорил он низким, угрожающим тоном. — Читай сердце дуба, следи за фазами луны, высматривай знамения, когда разум тебя подводит. Но не лезь в мои дела.

Друидесса мрачно смотрела на него.

«Карие, — отстранённо подумал он, пока снаружи свистел и кружился ветер. — У неё карие глаза…»

Жена его снова вскрикнула в объятиях Абелаарда.

— Слишком рано! — завыла она, и её протяжный крик нарастал, становился оглушительным, леденящим, словно ветер в горных перевалах внизу.

Даэгрефн зажал уши, а Л'Индаша бросилась к женщине. И так же внезапно, как начался, крик оборвался. В дальнем углу пещеры зевнул один из котов.

Лицо Л'Индаши было суровым. Пульс женщины то трепетал и затихал, то снова взмывал, когда она кричала от боли. В поисках котелка, успокаивающих трав — хоть чего‑нибудь — друидесса метнула взгляд на ведро у входа в пещеру.

Последние лучи лунного света почти жестоко играли на ледяной корке. На застывшей глади воды свет складывался в очертания толстого камня, а снег вился, будто белые одежды, вокруг далёкой родильной постели…

Ещё один ребёнок. Ещё один ребёнок рождается этой ночью. Это и есть второе лицо — брат этого незаконнорождённого младенца. Где‑то в тёплой, благодатной земле. А здесь, в ледяной пещере, стонет несчастная женщина, её старший сын мал и беспомощен, а муж — взвинчен и полон яда… Л'Индаша Иман подавила гнев и склонилась к делу этой ночи.

Рождались потомки Хумы.

* * *

Чуть позже, в зловещей тишине, что‑то в глубине пещеры пробудилось от спячки с приглушённым, мучительным криком. Даэгрефн напряжённо вслушивался, пытаясь разобрать далёкий звук, пока существо уползало глубже в пещеру, и его крик, отражаясь, множился и возвращался эхом.

— …и ты почти убил её! Ребёнок не готов. Он лежит неправильно и не может выйти!

Он вздрогнул. Это Л'Индаша Иман кричала ему прямо в ухо. «Сколько времени она уже стояла тут, выкрикивая эти бессвязные слова про женщину, про дитя, что она несёт?» — Даэгрефн старался не слышать ни плача, ни слов друидессы. Он повернулся к выходу из пещеры, встал спиной к сыну и двум женщинам и принялся мысленно листать старый, беспристрастный календарь.

«Слишком рано. Проклятая сказала — слишком рано. Да, именно так. Он слишком рано её разоблачил. Она хотела его одурачить, но…»

— Мне нужна твоя помощь! — крикнула Л'Индаша, пробиваясь сквозь его ледяную стену молчания, и голос её был ещё холоднее.

— Проси своих богов, — не оборачиваясь, бросил Даэгрефн.

Друидесса вздохнула. Даэгрефн уселся у входа в пещеру. Молчаливый, равнодушный к её непрестанным просьбам помочь с потугами, к шорохам и суете, с которыми неуклюже пытался помогать Абелаард, рыцарь вынул меч и уставился в кружащийся снег. Лунный свет то и дело прорывался сквозь тяжёлые горные тучи — серебро на алом, — и на миг ему почудился странный чёрный магический свет Нуитари.

Прошёл час, а может, и больше.

Наконец в бушующем воздухе раздался крик младенца. Он был приглушённым, отчаянным, словно новорождённого затягивало в глубь пещеры.

— У тебя сын, — холодно объявила измученная друидесса, протягивая к огню свёрток, чтобы согреть его.

— Сын? — с горькой усмешкой отозвался Даэгрефн. — Это не новость. Он и так шёл за мной до этой пещеры. И служил тебе отважно — там, где любая повитуха растерялась бы.

Повисла долгая тишина.

— Как назовёшь ребёнка? — спросила друидесса.

Даэгрефн ещё пристальнее, ещё глубже вглядывался в бурю. Назвать ребёнка? Он перевернул меч в ладони. Зачем ему вообще оставлять его, не то что давать имя?

Изнеможённый, но торжествующий, Абелаард взял младенца у Л'Индаши и поднёс к отцу:

— Он ведь красивый, правда, отец? Как ты его назовёшь?

Услышав голос сына, Даэгрефн вложил меч в ножны. Абелаард здесь. Он не сможет убить младенца. Но он найдёт способ оставить ребёнка у этой чародейки — в уплату за труды, подумал он. Теперь настало время знамений, собственных прорицаний: право дать имя принадлежит Даэгрефну по Закону Чести и Меры, кем бы ни был отец ребёнка. Мать его всё равно — его жена. А главное — мать Абелаарда.

Даэгрефн положил меч и сложил ладони, всё ещё скованные, красные от холода.

Да, теперь время имён. Время ответить жене за её жестокость и измены. Он думал о льде, об одиночестве, о непроходимых тропах…

«Зимнее Сердце»? «Хиддукель»?

Он зло усмехнулся, вспомнив второе имя. Бог несправедливости. Нарушенный баланс.

Но нет. В именах тёмных богов есть некая зловещая величественность. Он не станет дарить величие этому ребёнку.

Словно в ответ на его мысли, из суровой темноты бесшумно выскользнул крупный кот — тощий, потрёпанный, с припорошённой снегом, полузамёрзшей шерстью. Даэгрефн смотрел на зверя с ужасом и зачарованностью. Вот оно — знамение, подумал он. Имя вот‑вот придёт. Кот нёс в зубах что‑то большое и обмякшее — мокрое непонятное месиво из шерсти, грязи и рваной плоти.

Зимняя добыча. Крыса или крот — кто‑то, кто слепо рыл себе путь под снегом, скребся и пищал в тёмной норе.

Даэгрефн закрыл глаза, согреваясь кровавыми образами в воображении.

— Верминаард*, — гордо произнёс он. — Имя ребёнка — Верминаард. Ибо он — червяк, паразит, живущий во тьме, среди отбросов, как и его проклятый отец.

Глаза Л'Индаши расширились от изумления. Тихо она подошла к Абелаарду.

Внезапно тишину, перекрывая даже слова и проклятия рыцаря, пронзил крик жены Даэгрефна.

— О нет! — резко обернулась друидесса; в её голосе прозвучала новая тревога.

Даэгрефн сидел молча, закрыв глаза. По шуму, по шёпоту друидессы, отдававшей мальчику указания, рыцарь представлял, что происходит у него за спиной.

Друидесса склонилась над женщиной, её движения были быстрыми и отчаянными. Но вскоре, неизбежно, она вздохнула, её руки замедлились, а прикосновения стали скорее прощальными, чем целительными. С печалью она отогнала мальчика и младенца прочь, махнув в сторону соломенного тюфяка в освещённой свечами нише, отходящей от главной пещеры.

Абелаард на миг задержался над умирающей матерью, его взгляд был тусклым, непроницаемым. Воспитанный по строгим канонам Соламнийского ордена, мальчик делал, что велено, пряча чувства за выучкой и суровой дисциплиной своих наставников. И всё же он был всего лишь ребёнком — и на мгновение склонился, бережно обхватив короткими пальцами головку новорождённого брата, а потом протянул руку и тыльной стороной ладони коснулся побелевшей щеки матери. Затем, пробормотав что‑то тихое и бессвязное, он отнёс младенца в нишу, устроился на соломе и закутал их обоих в тонкое шерстяное одеяло. Вскоре ребёнок прильнул к брату и уснул — глубоко и тихо.

* * *

— Она мертва, — объявила Л'Индаша едва ли через час. — «Отошла к Хуме», как говорят в твоём Ордене. Что ты теперь будешь делать?

Даэгрефн презрительно фыркнул, не отрывая взгляда от зимнего пейзажа за входом в пещеру. Буря нарастала, ветер крепчал. Красная луна Лунитари выглянула из‑за бегущих облаков, заливая снег багровым, словно кровавым светом.

Рыцарь медленно обернулся; бок его лица купался в дрожащем свете факела. На миг он стал похож на костяного призрака — на Рыцаря Смерти из старых легенд, в чьих руках когда‑то была сила обратить вспять Катаклизм.

— А кто ты такая, чтобы меня допрашивать, идолопоклонница? — пробормотал он низким, угрожающим голосом — таким, как гудение далёких пчёл или высокий визг скал над Обителью Богов. — Ты не имеешь власти надо мной или над моим сыном.

Он небрежно махнул в сторону Абелаарда; меч нелепо качнулся в смешанном свете очага и кружащихся лун.

— Ты не имеешь власти ни над кем из нас. Даже над отродьем этой мёртвой блудницы, — ядовито закончил он и внезапно шагнул к огню, стряхивая снег с плаща.

Л'Индаша внутренне сжалась, отшатнувшись от рыцаря. Инстинкт подсказывал ей бежать, рассеять ускользающую магию и скрыться в спасительной темноте… Но она твёрдо встала перед рыцарем и ответила словами, рассчитанными на то, чтобы ранить.

— Этот ребёнок затмит твою собственную тьму, — провозгласила она, подняв младенца над отсветами огня и протягивая его Даэгрефну. Её голос звучал в древних интонациях друидического пророчества и чистой ярости. — И его рука сокрушит твоё имя. Но остального я тебе не скажу.

Даэгрефн хрипло рассмеялся. Пустая друидическая болтовня. Но потом он поймал её пылающий взгляд.

Её гнев был настоящим.

Даэгрефн выдержал её взгляд. В его сознании пронеслись мрачные образы, и на миг меч дрогнул в руке, а на кованной вороне ножен зловеще осели капли подтаявшего снега. Он заставит её взять слова назад. Он вонзит клинок…

Нет. Он пришлёт Роберта, чтобы тот… очистил эту пещеру.

— Что ж, — произнёс он, медленно и растерянно качая головой; его взгляд скользнул по светлым волосам и кремовой коже новорождённого. — Подойди, Абелаард.

Мальчик приблизился, но сперва забрал младенца у друидессы и осторожно прижал к себе дрожащими тонкими руками.

— Друидические бредни, — прошептал рыцарь. А затем громче, холодно и уверенно, добавил: — Надень плащ, Абелаард, и оставь ребёнка.

Он мрачно уставился на друидессу.

— Нам нужно отправляться в Нидус, пока ещё хоть что‑то можно разглядеть в ночи. До дома, по моим расчётам, ещё порядочный путь.

Мальчик накинул одежду, но не стал отдавать младенца друидессе.

— Я так долго ждал брата, отец. Пожалуйста. Мы должны о нём заботиться.

Даэгрефн мог отказать Абелаарду в чём угодно — но только не в этом.

— Нет, — ответил он.

Друидесса шагнула вперёд и положила руку на плечо Абелаарда — в её голове уже складывался план.

— Нет, Даэгрефн, — начала она сухим, предостерегающим тоном. — Ты оставишь этого ребёнка и будешь о нём заботиться. Если ты бросишь его — или того хуже — все в твоём войске узнают о твоём позоре. Кто после этого пойдёт за таким человеком? Ты ведь не можешь позволить себе пасть в их глазах, не так ли?

Тёмные глаза Даэгрефна впились в Л'Индашу, и она поняла: она заслужила его вечную ненависть.

И спасла жизнь младенцу.

— До Нидуса отсюда десять миль, — настаивала она, спокойно выдерживая его пустой взгляд. — Ты видел, какая у нас погода. На сегодня ты уже достаточно бросил вызов буре.

Даэгрефн отвёл глаза и снял сапоги. На миг в Л'Индаше вспыхнула надежда — пока она не поняла, что он лишь сушит их у огня, готовясь к долгому переходу через горы.

— Ты ведь слышал предания, — тихо начала она, — о том, что творится в этих горах зимой.

— У меня нет времени на байки, — отрезал Даэгрефн.

Л'Индаша не умолкала. Она рассказывала Даэгрефну о замёрзших лошадях, о десятках путников, бесследно сгинувших в снегах. Рассказывала о разбойниках, запечатанных во льду, словно насекомые в янтаре, скованном миллионами лет. Всё это время её рука легко лежала на плече мальчика. Даэгрефн не слушал, но Абелаард слушал.

Как она и рассчитывала.

И этого оказалось достаточно. Когда Даэгрефн натянул сапоги и направился к выходу из пещеры, Абелаард остался у огня.

— Отец? — спросил он тонким, неуверенным голосом.

Даэгрефн насторожённо обернулся.

— Может, мы просто переждём ночь здесь? — взмолился Абелаард. — Мы уехали из замка Лаки десять дней назад. Теперь мы далеко от того дурного места. Завтра мы все сможем вернуться домой. И малыша тоже возьмём. Пожалуйста, отец.

Когда рыцарь заглянул в пустые, измученные глаза Абелаарда, что‑то в нём вдруг дрогнуло и смягчилось. Это случилось внезапно, неожиданно — так, как ломается строй войск посреди ожесточённой битвы. Плечи Даэгрефна опустились, и он медленно стянул промокшие перчатки.

— Пожалуй, — начал он, — одна ночь здесь не причинит нам особого вреда, Абелаард. Но только одна ночь, запомни. Завтра мы будем в Нидусе — что бы ни творилось с погодой.

— Одной ночи будет достаточно, — сказала друидесса — скорее для ободрения мальчика, чем ради информирования Даэгрефна. — Здесь бури быстро стихают, а к утру будет солнце и тропа станет видна.

— Мы в любом случае отправимся в Нидус, — упорствовал рыцарь, уставившись в огонь.

* * *

Л'Индаша похоронила мёртвую женщину в дальнем конце боковой пещеры, глубоко в мягком глинистом полу, пока Даэгрефн кутался в одеяла у костра, а Абелаард кормил новорождённого смесью, которую друидесса приготовила и согрела.

Когда она закончила петь погребальные молитвы, все уснули. Дважды за ночь Л'Индаша просыпалась: первый раз — от рёва ветра над высокогорьем, что нёс с собой крики десятков заблудших путников, которым она ничем не могла помочь в холмах Восточных Дебрей; второй — когда младенец проснулся и захныкал. Именно его плач окончательно пробудил её. Он начинался тихо и постепенно нарастал, пока к нему не присоединился голос Абелаарда — неуклюже, но старательно он затянул соламнийскую колыбельную. Голос мальчика звучал тоненько и хрупко на фоне грохота ветра, что катился по окрестным холмам.

«Пусть ваши боги хранят вас, — подумала Л'Индаша, накладывая слабое заклинание, чтобы приглушить для себя жалобные звуки, доносившиеся из центра пещеры. — Если ваши боги на что‑то способны, пусть хранят вас в грядущие дни».

*Верминаард — от лат. vermis — червь.

Мост Дрид узкой дугой нависал над каньоном — тёмный узловатый хребет на фоне яркого осеннего заката. Это был самый северный из трёх мостов через ущелье. Два южных были из валлинового дерева и стары, как сам Катаклизм. Но эта постройка была куда древнее — узкая каменная тропа лишь для одного путника, что перекинулась через огромную пропасть столько лет назад, сколько хранят хроники и помнят легенды. На самой вершине моста имелась ровная, чуть более широкая площадка — идеальное место для этой церемонии.

Верминаарду едва исполнилось двенадцать, и он нервно ёрзал в седле. Конечно, он много слышал об этом месте. Более того, однажды он уже видел Мост Дрид — издалека, когда они с братом охотились на коз в высокогорье над замком Даэгрефна. Даже тогда мост казался зловещим — чёрным изогнутым луком, перекинутым через ущелье с востока на запад. Абелаард тогда показал его брату, а потом увёл пониже, пока мальчик оглядывался на древнее сооружение, а в голове у него крутились легенды о сотворении мира.

Палец Реоркса, бога‑кузнеца. Рукоять для гор, которые он воздвиг в Эпоху Мечтаний — так гласили предания.

Спустя два года после той охоты, теперь уже почти вблизи, мост выглядел ничуть не менее величественным и опасным. Он дугой тянулся от одного края ущелья к другому, а внизу открывался головокружительный обрыв в триста футов — до острых вулканических скал на дне пропасти. Камни были усеяны кустарником, сухими ветками и старыми костями.

Ему предстояло пройти по этому узкому каменному пролёту и поменяться местами с сыном Лаки. Он будет жить в чужой земле и учиться быть рыцарем — ведь, по словам отца, Лака всё ещё хранит верность Ордену.

"Да, это место словно создано для торжественных клятв", — подумал мальчик. И он закрыл глаза среди собравшихся, среди вооружённых людей вокруг, которым не было дела до его безмолвной молитвы.

Он молился о том, чтобы его путь к рыцарству сложился иначе, чтобы двое сварливых отцов — их разлад был так же стар, как ночь перед его рождением, и так же глубок, как разверзшаяся перед ним пропасть, — смогли оставить свои разногласия перед лицом надвигающейся войны. Чтобы Даэгрефн вернулся в Орден. Наверняка организованная неракская армия, выступившая откуда‑то из тёмного сердца гор, убедит Лаку из Восточных Рубежей и Даэгрефна из Нидуса пойти на уступки, — наконец‑то довериться друг другу. Разве не могут они соединить мечи по доброй воле, без этого танца сделок и уступок? Разве нельзя отложить обмен сыновьями, пока неракцев не усмирят?

Он молился, чтобы не посрамить отца в этом обмене. Но он знал: его молитвы осыпаются вниз, как отколовшиеся камни в пропасть, прочь от звёздной длани Паладайна, от взоров Маджере и Кири‑Джолита — прочь от тех самых богов, которых Даэгрефн когда‑то чтил и которым поклонялся…

А потом отверг, когда покинул Орден.

Даэгрефн стоял позади мальчика, пряча улыбку за напускной торжественностью. Всё складывалось идеально — этот гебо‑науд был превосходным сочетанием удачи, войны и политики. С годами лорд Нидуса всё сильнее боялся, что другие рыцари догадаются о его позоре рогоносца. Ведь по мере того как Верминаард рос, — мальчик становился точной копией Лаки.

И тот так удачно подыграл ему с этим договором на обмен.

«Я избавлюсь от Верминаарда, — с мрачным удовлетворением думал Даэгрефн. — А Лака получит собственного бастарда на свою голову. Лучше и придумать было нельзя».

Верминаард вздрогнул. «Сегодня ты простишься с братом, — прозвучал Голос. — О да, простишься — и больше не увидишь его, хотя и к лучшему будет такое избавление. И ты станешь старшим, наследником, будущим преемником своего отца».

Его всякий раз заставало врасплох это лукавое нашептывание. Голос был с ним годами — столько, сколько он себя помнил. Мелодичный и навязчивый, его тон не был ни мужским, ни женским; он сливался с собственными мыслями Верминаарда и внезапно обретал слышимость, а его подсказки всегда были смесью отчаяния, скорби и странной, тёмной тоски. Мальчик никогда не говорил об этом с отцом: Даэгрефн не терпел никаких голосов.

«Что это значит?» — озадачился Верминаард, как всегда борясь с мрачными намёками Голоса. — «Это обмен знатными заложниками, а не отречение!»

И, как всегда, Голос умолкал, когда мальчик спорил с ним, ускользая в какой‑то тёмный уголок, в нишу памяти, оставляя его одного препираться и сражаться с этими инсинуациями. «Я вернусь!» — убеждал себя Верминаард. Но Голос уже исчез, оставив его наедине с нарастающим страхом и дурными предчувствиями.

Он открыл глаза и обернулся в седле. Абелаард, важно восседая среди вооружённого эскорта, торжественно подмигнул ему.

«Пусть всё поскорее закончится, — подумал младший мальчик. — Если обмен должен состояться, если отцы поклялись на мечах и чести, пусть он произойдёт быстро».

— У тебя есть указания? — строго прозвучало позади них. Абелаард повернулся к Даэгрефну и пробормотал что‑то торопливое, покорное.

Верминаард посмотрел в другую сторону — на пропасть, на изогнутый дугой мост и на немыслимое расстояние до западного края.

Даэгрефн проехал между ними; его тёмный конь фыркал и гарцевал на резком вечернем ветру.

— Никто не будет сопровождать тебя, Верминаард, — произнёс рыцарь. — Лака этого не дозволил.

Верминаард искоса взглянул на лорда Нидуса. Даэгрефн и вправду выглядел внушительно: точёный нос, тёмные густые брови над пронзительным взглядом. Мальчик понимал, почему солдаты его боялись, почему последовали за ним, когда он покинул Орден, — стали ренегатами вместе со своим мрачным командиром.

Он вгляделся в лицо отца — в пугающую, непроницаемую маску соламнийской выучки. Сегодня вечером Даэгрефн не покажет Лаке ни единой своей эмоции. Но мальчик помнил улыбку отца две ночи назад, когда дрожащими руками соламнийский гонец вручил ему последнюю версию договора. Тогда Даэгрефн наконец понял: лорд Восточных Рубежей примет условия Нидуса насчёт обмена. Но теперь эта победа скрывалась за маской холодного самообладания.

— Что их задерживает? — пробормотал Даэгрефн, прикрывая глаза и вглядываясь в закат, в самые дальние западные пределы видимости. — Они уже должны были быть здесь.

— Ты же не думаешь, что неракцы… — начал Верминаард, и в голове у него шевельнулась мрачная мысль.

— Успокойся, брат, — тихо прошептал Абелаард. — Лака будет вооружён не хуже нас. Неракцы не посмеют скрестить мечи или даже пересечь путь с отрядом соламнийцев.

— Приятно это слышать, брат, — бодро отозвался Верминаард, хотя на душе у него от этих слов стало только тяжелее. Конечно, люди Лаки будут вооружены, и их тут, в горах, сотни. Но неракцы наступали большими отрядами, применяя тактику, какой не помнили даже старейшие воины.

По всему Халькистскому хребту — от Оплота до Гаргата и дальше на север, туда, где горы переходили в предгорья Восточных Дебрей, — неракцы угрожали границам более цивилизованных земель. Хуже того, люди из Восточных Дебрей и Оплота примкнули к ним. Силы, выступившие против соламнийских рыцарей и их разрозненных союзников, были достаточно велики и организованы так, что их вполне можно было считать армией. Даже гоблины и огры вливались в ряды разбойников — по крайней мере, так докладывали разведчики.

Поэтому по всему высокому хребту Халькистов лорды пограничных земель объединялись ради взаимной защиты. Были ли они соламнийцами, давними друзьями или годами враждовали друг с другом — такие командиры, как Даэгрефн и Лака, заключали союзы из чувства долга, чести или по острой необходимости. Лучше объединиться даже с цивилизованным врагом, чем пасть под безжалостным, разношёрстным натиском с востока.

Вот почему на горных перевалах все ходили с тяжёлым оружием. Вот почему спустя двенадцать лет после бурной ночи рождения Верминаарда должен был быть скреплён последний союз.

Месяц назад, после того как неракцы напали на Восточные Рубежи и разграбили усадьбы в миле от замка Нидус, Даэгрефн и Лака впервые с той зловещей ночи возобновили переписку: обменялись сведениями, потом осторожными знаками, затем завуалированными заверениями… спорами…

А теперь — сыновьями.

— Вон они! — воскликнул Абелаард, указывая на тёмные знамёна, что змеями тянулись через западный перевал. Угасающий солнечный свет алел на их доспехах, а на каждом алом штандарте во главе колонны красовался серебряный зимородок — символ Ордена.

Даэгрефн привстал в стременах, снова прикрывая глаза от закатного солнца.

— Это Лака на сером, я уверен, — произнёс он. — А мальчик рядом с ним, на такой же лошади, — должно быть, его сын.

Он бросил любопытный взгляд на Верминаарда, и тот жадно встретил его взгляд.

Даэгрефн отвернулся и тихо заговорил с Абелаардом, пока соламнийская колонна приближалась вдали. Верминаард напряжённо пытался расслышать разговор, но слова ускользали, дразняще оставаясь вне пределов слышимости.

Что‑то про разведданные. Про гонцов и знаки.

Тогда отец откинулся в седле; его полуприкрытые глаза покраснели, будто он слишком долго смотрел на заходящее солнце.

— Где маг? — спросил он у сержанта рядом, голос звучал встревоженно и хрипло. — Нам незачем тянуть с церемониями и драмой.

Теперь Верминаард мог их разглядеть: двух всадников во главе колонны, обрамлённых штандартами с зимородком. Высокий мужчина, с непокрытой головой среди сплошь шлемованных телохранителей; волосы у него были такие же бело‑русые, как у самого Верминаарда. И рядом — невысокий, стройный спутник, казавшийся совсем крошечным на фоне своего коня. Мальчику должно было быть двенадцать лет: он родился всего через несколько минут после Верминаарда, в тепле далёкого замка.

Абелаард говорил, что у них много общего.

— Где маг? — повторил Даэгрефн, и сержант развернул коня, чтобы отыскать нужного человека.

Отряд Лаки выстроился у края пропасти — внушительная колонна закалённой кавалерии. Их командир подался вперёд, ожидая знака с восточного края ущелья, а невысокий всадник рядом с ним медленно спешился.

Верминаард вздрогнул, когда рука Абелаарда легла ему на плечо. Брат притянул его к себе, обнял.

— Будь сильным, — быстро прошептал Абелаард, — и помни: что бы ни случилось, что бы ни произошло, я…

— Мальчик уже идёт, Абелаард, — перебил Даэгрефн. — Не стоит заставлять его ждать.

Абелаард кивнул и бросил на брата долгий, ободряющий взгляд.

Потом он отвернулся; выражение лица Абелаарда оставалось непроницаемым, как отвесная скала, как россыпь камней на дне каньона. С самого рождения младшего брата Абелаард заботился о нём. А для Верминаарда всё было так, будто отец давным‑давно передал его на попечение Абелаарду — словно коня или охотничьего пса.

«Я ухожу сейчас, — думал Верминаард. — Что бы ни было, я ухожу. Нужно собраться… держать себя в руках. Отец не должен видеть, как меня трясёт… не должен видеть…»

— Где этот проклятый маг?! — рявкнул Даэгрефн.

Позади него послышались шёпоты, торопливые оклики. Затем мимо проскользнул маг — Церестес; подол его пыльной чёрной мантии едва задел сапог Даэгрефна. Он был молод, темноволос, по‑змеиному красив; глаза — золотистые, с тяжёлыми веками.

— Где Сператус? — потребовал Даэгрефн. Он недолюбливал магов и держал одного в замке лишь ради обороны. Но это был не его верховный маг — всего лишь ученик.

Церестес поспешно доложил: старый маг, Сператус, был найден на дне пропасти. Несомненно, на него напали, когда он выехал один, чтобы подготовить церемонию. Его красная мантия хранила рваные следы от скрытных крючковатых кинжалов неракских разбойников.

Один маг ничем не лучше другого, сказал себе Даэгрефн. Этот юный Церестес держался уверенно, будто и впрямь был волшебником. Сойдёт. Лишь бы поскорее избавиться от мальчишки.

Маг торжественно отдал честь новому нанимателю и повёл Верминаарда на узкий, хлипкий мост.

— Да ускорят боги твой путь, Верминаард, — тихо произнёс Даэгрефн. Он смотрел мимо юного волшебника на мальчика, который казался совсем маленьким и одиноким, приближаясь к высшей точке высокой дуги. — Наконец‑то ты возвращаешься к своему отцу.

Абелаард поднял на него пустое лицо — такое же непроницаемое, как отвесная стена, как разбросанные камни на дне ущелья.

Мост Дрид оказался ещё уже, чем казалось с безопасных краёв утёса. На самой вершине арки, где должен был свершиться гебо‑науд — соламнийский обряд обмена, — едва хватало места, чтобы двое мальчиков могли встать рядом.

Верминаард уверенно шагал к середине моста. Соламнийский мальчик держался куда менее твёрдо: он натянул капюшон и шёл, осторожно ставя пятку перед носком, неуверенно покачиваясь — словно начинающий канатоходец. Когда он приближался с западной стороны, осенние ветры трепали его рукава и тонкую зелёную ткань родового табарда.

Церестес, ловкий и гибкий, будто одна из огромных пантер, что были проклятием горных пастухов, следовал за Верминаардом. В последний миг маг невероятным образом проскользнул мимо мальчика и бесшумно оказался в центре моста. Там, встав между двумя мальчиками, он поднял руку, чтобы начать заклинания гебо‑науд.

Внезапно со смотровой площадки донёсся возглас.

Даэгрефн беспокойно поёжился, не сводя глаз с мальчиков.

— Что случилось, отец? — спросил Абелаард. Он спрашивал снова и снова, пока сенешаль Даэгрефна, пожилой мужчина по имени Роберт, не сжалился над его настойчивостью.

— Всё будет в порядке, — проговорил Роберт, наклоняясь через шею своей кобылы к внимательному мальчику.

— Тише, Роберт, — приказал Даэгрефн. — Церемония начинается.

Но она не началась. Церестес быстро прошёл на запад от центра моста и махнул одному из приближённых Лаки, подзывая его к себе.

Когда маг вернулся на площадку, он велел соламнийскому мальчику подождать, а ошеломлённого Верминаарда привёл обратно к отряду Даэгрефна.

— Лорд Даэгрефн, — отчётливо произнёс он, — обряд гебо‑науд требует обмена старшего на старшего. Пусть выйдет ваш сын Абелаард.

Бестелесный смех прокатился эхом по ущелью — Лака получил то же самое известие. Даэгрефн стиснул зубы. «Абелаард? — подумал он. — Это нелепо! Я на такое не соглашался!»

Церестес жестом велел Абелаарду спешиться и следовать за ним.

— Стой! — рявкнул Даэгрефн. — Не будет никакого обмена старшего на старшего! Пусть Лака смеётся — и пусть сгинет под сапогами неракцев. Это не мой замок осаждали их орды!

Церестес обернулся. Он заговорил приглушённо, и его слова сливались с неутомимым ветром:

— Вы не можете отказаться сейчас, лорд Даэгрефн. Прервать начатый гебо‑науд — значит объявить войну.

Лицо Даэгрефна потемнело, глаза сверкали, непроницаемые. Он был почти уверен, что одолеет Лаку в войне — возможно, даже сумеет сдержать неракские орды, пока будет с ним сражаться.

Словно угадав мысли своего лорда, маг с золотистыми глазами заговорщически прошептал:

— Вам будет куда проще одолеть Лаку в союзе, а не на войне, мой лорд.

— Ты не отдашь Абелаарда! — внезапно выкрикнул Верминаард.

— Молчать! — прорычал мрачный рыцарь, рефлекторно туго натягивая поводья. Даэгрефн дерзко вскинул голову и что‑то прошипел сквозь стиснутые зубы.

Услышал его только Роберт.

Бросив на Абелаарда взгляд, твёрдый, как железо, лорд Нидуса произнёс:

— Иди.

Он широким жестом указал на ожидавшего мага, который протянул мальчику руку. С лицом, застывшим, словно высеченным из камня, мальчик сошёл с коня и, не удостоив отца даже взглядом, последовал за магом.

Спустя считанные мгновения первые слова гебо‑науд долетели до собравшихся сквозь переменчивый осенний ветер. Маг Церестес воздел руки, и на дне ущелья сгустилось тёмное облако. Сотни огоньков замерцали на его поверхности, а потом облако закружилось, заклубилось и засверкало, словно ртуть.

— Пусть горы узнают об этом, — начал маг. — Пусть все собравшиеся здесь — командиры гарнизонов Восточных Рубежей и защитники замка Нидус — поклянутся на своих мечах, что видят то, что видят, и чтят перемену и нерушимость кровной связи между этими домами.

— Пусть обменянные сыновья — Аглака из Восточных Рубежей и Абелаард из Нидуса — обретут приют и стол, честь и покой в чужих для них домах.

— Пусть союз взойдёт из слияния домов.

— И если беда постигнет одного мальчика, пусть та же беда постигнет и другого.

— Это клятва, скреплённая камнем и воздухом, мостом через пропасть мира.

Даэгрефн поёрзал в седле. По крайней мере, именно так он понимал эти слова.

Затем маг начал заклинание, которое должно было скрепить сделку — обменять одного мальчика на другого ради шаткого союза.

 

Сын за сына, перемирие за правду,

Мир за кровь и юность за юность,

В высоких каменных переходах

Сердце возвращается, чтобы обрести своё.

 

Соламнийский мальчик двинулся вперёд, чтобы поменяться местами с Абелаардом. На миг он пошатнулся, потеряв равновесие, и глянул вниз; светлые волосы и светлая мантия взметнулись от внезапного порыва ветра. Чёрное облако, вызванное Церестесом, теперь поднималось под мостом, и завитки тумана обвивали лодыжки мальчика, будто грозя утянуть его в бездну.

«Он застыл там, — подумал Верминаард. — Может, он не решится».

Но мальчик собрался с силами и пошёл дальше — его подгонял взгляд отца. Церестес произнёс второй куплет, когда мальчики взялись за руки над клубящимся туманом.

 

Пусть слова пронесутся над головами,

Услышанные памятливыми предками,

Подтверждая то, что начали сердца,

Перемирие за правду и сын за сына.

 

Верминаард содрогнулся: сила этих слов прокатилась по нему, связывая его так же, как и отца, брата и бледных соламнийцев. Теперь этот Аглака — его брат, его кровный брат по клятве, пока неракцы не будут усмирены.

Он был уверен, что мальчик ему не понравится.

Внезапно Верминаарда накрыла дурнота. В глазах потемнело, мир поплыл; он покачнулся на подгибающихся ногах. Мост перед ним будто исчез — а вместе с ним и вся церемония: мальчики, маг в чёрной мантии.

Всё, что видел Верминаард, — это тьма и дрожащая точка света на самом краю мрака. Постепенно свет разросся, и он увидел светловолосого юношу на тёмной, продуваемой ветром крепостной стене — гибкого, голубоглазого, словно более зрелую версию самого себя.

«Не я, — подумал он. — Близнец… моё отражение. Не Абелаард, но всё равно мой брат».

Юноша в видении жестикулировал, обращаясь к нему. Его губы беззвучно шевелились в отчаянном заклинании, и Верминаард почувствовал, как слабеет, как из него утекает сила…

А потом видение оборвалось — вернулись холодный закат и разрежённый, пронзительный воздух гор. Церестес опустил руки, отстраняясь от мальчиков в центре моста, и по его предплечьям пробежали всполохи чёрной молнии.

«Что произошло?» — спрашивал себя Верминаард; мысли путались в голове. В отчаянии он пытался нащупать Голос — хоть какой‑то совет, хоть мелодичное заверение.

Только тишина.

Потрясённый, Верминаард огляделся. Все взгляды были прикованы к дуге моста. Он выдохнул ещё одну молитву любому из богов, кто мог услышать, и снова повернулся к Церестесу.

С этого момента церемония превратилась в ритуал безмолвия. Мальчики развернулись, встали лицом друг к другу и сняли декоративные табарды, прикрывавшие их туники. Торжественно они обменялись тонкими накидками; при этом Аглака снова на миг опасно пошатнулся. Затем медленно, почти благоговейно каждый надел табард другого.

Тут Верминаард чуть улыбнулся. Абелаард был как минимум на четыре года старше соламнийского мальчика и закалён охотой и суровым горным климатом. Табард Аглаки оказался ему слишком мал, и после недолгой, вялой попытки натянуть его Абелаард просто накинул ткань на плечо и направился к соламнийскому отряду на западной стороне ущелья.

Рыцари Лаки молча расступились, безмолвно приветствуя его.

Теперь настала очередь Аглаки. Потерявшись в красных складках табарда Абелаарда, мальчик осторожно ступал по мосту; накидка волочилась по камням, и он походил на гномьего чародея или алхимика, чьи зелья обернулись против него. Резкий ветер хлестал его, и он плотнее надвинул капюшон.

С каждым шагом он становился увереннее и вот уже твёрдо приближался к Даэгрефну по узкой дуге моста. Позади него Церестес завершал последние обрядовые действия. Прошептав молитву Хиддукелю, древнему богу сделок и договорённостей, маг опустился на колени и начертил пальцем какой‑то загадочный знак.

Верминаард напряжённо всматривался со своего места. Он чувствовал: у этого мага огромная сила. Но Церестес был слишком далеко, а жесты — слишком замысловатыми и скрытыми, чтобы разобрать их. Облака в ущелье поднялись, окутав мага, и на миг он показался крупнее, темнее в сгущающемся тумане.

«Ты мог бы делать такое же, лорд Верминаард, — шёпотом искушал Голос, убаюкивая и маня. — Поднимать облака, увеличивать и обрушивать сдерживаемую тьму. Ты мог бы соперничать с великими мастерами заклинаний, лорд Верминаард, и вписать своё имя в серый металлический вихрь тумана и опасных слухов…»

Верминаард слушал, и, омытый этими мрачными намёками, почти чувствовал утешение — даже несмотря на то, что Абелаард ушёл.

Из тумана шагнул Аглака; следом из облака вынырнул и маг — стройный, ссутулившийся, уже не похожий на ту чудовищную тень, что нависала над ущельем в конце обряда. Но Церестес выглядел странно не утомлённым; его золотые глаза сверкали, как тот самый металлический вихрь, который он вызвал из глубин.

Верминаарду стоило немалого труда оторвать взгляд от мага и перевести его на соламнийского заложника.

— Милорд Аглака, — возвестил Церестес. — Позвольте представить вашего… хозяина, лорда Даэгрефна из Нидуса.

Мальчик вежливо поклонился, и Даэгрефн протянул руку.

— Пусть ваше присутствие напоминает нам… о том, кто сейчас вдали, — произнёс лорд Нидуса, и голос его звучал глухо от сдерживаемых чувств, — и о союзе, залог верности которому — его отвага.

— Я приложу все силы, чтобы быть достойным вашей чести и благосклонности, — ответил Аглака и повернулся к Верминаарду.

— А ты, — сказал он, откидывая капюшон, — станешь моим новым братом в грядущей войне, союзником моего союза.

Онемев, Верминаард вглядывался в лицо соламнийского мальчика. Это было откровение: светлые глаза, тонкий нос, бело‑русые волосы и линия лба — точь‑в‑точь его собственное лицо, его зеркальное отражение.

Где‑то в глубине гор — с запада или востока, из‑за эха нельзя было понять, — оракулы Обители Богов начали бормотать и гудеть, а друидесса Л'Индаша Иман подняла взгляд от своих ледяных гаданий и кивнула.

— Я буду… присматриваться и к вашей дружбе, мастер Верминаард, — вежливо произнёс Аглака, поглядывая на другого мальчика с осторожным любопытством. Он переминался с ноги на ногу, ожидая учтивого ответа, того самого соламнийского приветствия, которое по традиции следовало за предложением службы и добрых намерений.

Верминаард ничего не сказал.

Его юное лицо оставалось непроницаемым — как твёрдый горный камень, скрытый туманом и далью. Несмотря на подталкивания и уговоры Роберта, он отказывался говорить с гостем. Он хранил молчание, даже когда отряд Даэгрефна возвращался по высокой извилистой дороге на восток от перевала Джелек — туда, где их ждал замок Нидус.

По пути Аглака рассуждал про себя. В семье Даэгрефна всё устроено не так, как у него дома. Здесь нет Меры, мало церемоний. Возможно, это то, о чём говорил его отец: гарнизон Нидуса наполовину варварский, немногим лучше неракцев. А может, Верминаард скорбит по брату. Это Аглака мог понять. Он и сам хотел бы снова оказаться дома, с друзьями и собаками, хотел бы, чтобы на него не свалился этот новый, грозный долг.

А ещё было видение, посетившее Аглаку на Мосту Дрид, — бледный мускулистый юноша… и опускающаяся булава.

«Так и будет, если ты не возьмёшь дело в свои руки, Аглака Драконоборец», — нашептывал Голос, низкий и соблазнительный, не мужской и не женский.

Он приходил, как всегда, — с мутными обещаниями и зловещими угрозами. И, как всегда, Аглака не слушал его призывов.

Но он размышлял об этом до самого позднего часа, после долгого ужина, который стал его неловким приветствием Востоку, Халькистовым горам и новой семье.

* * *

Даэгрефн, по своему обыкновению, сел первым. Не обращая внимания на стоящих гостей — небольшую группу из родных, слуг и придворных, — рыцарь тяжело опустился в огромное дубовое кресло во главе стола. Его отвлекало мерцание огня в очаге, шорох голубей в затянутых паутиной стропилах зала.

Зал и правда был обветшалым — пыльным, неубранным, будто стремился к разрушению. У лорда Нидуса была лишь небольшой штат прислуги, а сам он больше заботился о своих соколах и вине, чем о содержании дома и земель.

Вино, налитое управляющим в гранёный хрустальный кубок, было выдержано уже дюжину лет. Сам кубок — последний из десяти, свадебный подарок Даэгрефну от лорда Гунтара Ут Вистана; остальные девять разбились от небрежения за двенадцать лет, прошедших со смерти жены Даэгрефна. Последний из набора. И когда рыцарь поднял его, и свет заиграл на гранях, пронизывая янтарное вино, Даэгрефн вспомнил ночь, случившуюся более дюжины лет назад, — ночь огней, вина и сотни отражающих граней…

* * *

Всё с самого начала шло как-то не так. В предгорьях пахло метелью, холод отпугивал всех, кроме самых стойких путников. Жена Лаки, находившаяся на более позднем сроке, чем жена Даэгрефна, сидела в своих покоях под присмотром повитух и лекарей: долгожданный день приближался. Даэгрефн был рад этому затянувшемуся визиту, тёплому гостевому залу Лаки, встрече со старым другом после семи месяцев разлуки и тому радостному предвкушению, с которым оба рыцаря ждали рождения детей — особенно первенца Лаки.

За ужином, когда вино лилось рекой, а беседа текла свободно, Даэгрефн почти забыл о плохой погоде, ветре и странной суете среди замковой прислуги.

Четырёхлетний Абелаард развалился на коленях у того, кого называл «дядей Лакой». Жена Даэгрефна, как обычно, держалась сдержанно и тихо в обществе общительных соламнийцев; она носила его второго ребёнка — того, кого он собирался воспитать для жреческого служения Паладайну. После нескольких кубков слова полились непринуждённо: Лака рассуждал о том, что в некоторых семьях цвет волос и глаз «даёт сбой», и, несмотря на тёмную внешность Даэгрефна и чёрные, как ночь, глаза его жены, ребёнок, которого она носит, может быть «таким же светлым, как… охотник таной… как высший эльф…»

— Таким же светлым, как ты сам, Лака?

Даэгрефн рассмеялся и указал на тёмные волосы и карие глаза Абелаарда:

— Полагаю, это и есть тот самый «сбой», — пошутил он, и Абелаард поднял на него любопытный взгляд — его лицо было точным отражением отцовского.

Но Лака не оставлял тему, всё говорил о блондинах, светлых глазах и о «сбоях» снова и снова, пока вино и ход мыслей не привели Даэгрефна к единственному выводу, который уже не могли скрыть лукавые, дразнящие слова.

— Что ты хочешь сказать, Лака? — спросил он наконец, тихо, прекрасно понимая, что рыцарь не даст ему прямого ответа.

— Да так, разговоры о наследниках, — пробормотал Лака, и его бледный взгляд и кривая улыбка — были обращены к перепуганной жене Даэгрефна.

Даэгрефн вскочил, опрокинув стул и бокал. Золотое вино щедро разлилось по столу, попало на женщину и на Лаку; слуга бросился за водой и тряпками. Лака тоже поднялся, медленнее, вытянув руки, с выражением недоумения на лице.

— Что вы такое надумали из-за… моих пустых слов, лорд Даэгрефн? — спросил Лака, но Даэгрефн не слушал ни оправданий, ни доводов, снова и снова задавая один и тот же вопрос, пока не выхватил меч.

— Что ты хочешь сказать, Лака?!

Тогда в зал ворвались приближённые Лаки — их, без сомнения, позвал убегавший слуга. Море непреклонных соламнийских рыцарей встало между друзьями, ставшими врагами. Даэгрефн беспомощно взмахнул мечом над плечистым воином в полных доспехах, а толпа телохранителей всё дальше оттесняла его от человека, который его предал, — от того, кто намекнул… нет, кто теперь, когда Даэгрефн заново всё обдумывал, прямо похвастался своим поступком.

Тогда Даэгрефн посмотрел на жену. Её голова была склонена, а мертвенная бледность лица сказала ему всё: то, что Лака признал и провозгласил перед всеми присутствующими — включая маленького Абелаарда, — было правдой.

Снег слепил глаза, вспоминал Даэгрефн. Стражники у ворот Замка Лаки умоляли его остаться, принять свет и кров. Но он не желал принимать утешение от бывшего друга. Ведь измена семимесячной давности, должно быть, случилась в Нидусе, под самой крышей его гостеприимного дома. Под его защитой. Возможно, в его собственных покоях. Теперь он вспомнил, как однажды утром Лака отказался от охоты, сказав, что должен посвятить день молитвам.

Вот именно.

В исступлении праведного гнева он увёл свою семью из замка Лаки. Это стало расплатой за его неоправданно большое доверие к друзьям, за излишнюю веру в Клятву.

Даэгрефн презирал тот пятидневный путь, которым они шли ранее, в обход Халькистов. Вместо него он выбрал короткий маршрут — даже в ясную погоду это был тяжёлый подъём прямо через горы. Но теперь тропу скрывал снег, а его собственную ярость и вовсе ничего не могло унять. Постепенно шаги жены становились всё медленнее, она спотыкалась. Абелаард, которому было всего четыре года и который всё ещё верил в уловки и ложь матери, останавливался, чтобы помочь ей. И все трое брели по каменистой дороге к Нидусу, навстречу новой метели.

Он хотел довести их до дома в ту самую последнюю ночь. Возможно, женщина упала бы в горах — даже у самых стен замка, — но она и так была обречена. Обречена ещё семь месяцев назад, когда её кровь вспыхнула лихорадочным порывом. Если бы не пришла друидесса, вскоре их осталось бы только двое — Абелаард и он сам, — и не осталось бы никакого напоминания о том предательстве.

Никакого, кроме этого гранёного стекла, которое он вертел в руке.

Даэгрефн тряхнул головой, сделал ещё глоток вина и снова провалился в воспоминания.

Верминаард вечно крутился под ногами, держался где-то на краю зрения — и само его присутствие было насмешливым напоминанием о той далёкой весне, о жестоких откровениях той далёкой зимней ночи. Лишь ради Абелаарда он вообще терпел этого бастарда. Ради Абелаарда и из-за какого-то странного подспудного толчка на самой границе разума — причины, которую он не мог облечь в слова. Но он знал: причинить ребёнку вред или бросить его — значит навлечь на себя страшные последствия.

Да, Верминаард был для Даэгрефна настоящей занозой, мучением и насмешкой. И гебо‑науд казался справедливым избавлением после двенадцати лет рядом с этим мальчиком. С неракцами, хозяйничающими в горах и вынуждающими его заключить союз со старым врагом, Даэгрефн видел обряд так, как ему хотелось видеть. «Сын на сына» означало, что он может отдать Верминаарда соламнийцам в обмен на Аглаку, скрепить союз, избавиться от Верминаарда и отправить мальчика туда, где ему место, — одним простым жестом. И Абелаард в конце концов понял бы.

Но шанс на это ушёл: гебо‑науд свершился, и его единственный сын стал частью обмена. Гнев Даэгрефна не утих. Он думал о своём сыне, об Абелаарде, который теперь стоял лагерем где-то в западных далях, и грохнул кулаком по столу. Посуда и хрусталь вздрогнули; гранёный бокал, пробудивший воспоминания, опасно закачался на краю. Роберт, оторвавшись от своей порции оленины ровно настолько, чтобы это заметить, успел подхватить хрупкий предмет, прежде чем тот упал, и почти благоговейно поставил его рядом с раскрытой ладонью господина.

— Друидесса, — рассеянно пробормотал Даэгрефн, не отрывая взгляда от пламени. — Что она сказала? Что?

Роберт побледнел, удерживая кубок. Он тоже помнил ту друидессу: когда лорд Нидуса вернулся с Абелаардом и младенцем, он сам послал Роберта в горы.

Роберт не смог сделать то, о чём просил Даэгрефн. Он нашёл друидессу — она сидела среди вечнозелёных деревьев и стряхивала снег с ветвей. Её зелёная мантия и рыжие волосы сияли на фоне безликой белизны сугробов. Она была прекрасна — словно теплый огонёк в холодных сумерках.

Он выскользнул из-за скалы, убирая оружие, ещё до того, как отвернулся. Но она видела его, знала, что он был там всё это время. Позвала его обратно, и они коротко поговорили, а между словами повисали насторожённые паузы. Сердце у него тогда растаяло.

Впервые в жизни Роберт ослушался своего господина. И хотя друидесса пообещала хранить молчание и заверила, что никто из людей Даэгрефна больше её не увидит, он всякий раз тревожился при упоминании друидов в зале — или когда снег густо ложился на можжевельник и синюю этерну.

Широко раскрыв глаза и тяжело вжавшись в спинку стула, Аглака смотрел, как бледный сенешаль спасает бокал. Этот обеденный зал был словно челюсти Хиддукеля: каждый человек за столом был обречён и проклят, пойман в ловушку собственных страхов и мрачных мыслей. Никто, казалось, не заметил вспышки гнева Даэгрефна, и все склонялись к свечам, к хлебу, сыру и старой оленине так рьяно, будто в замке больше нечего было есть.

Отец советовал ему быть храбрым, уверял, что война с Неракой продлится всего несколько месяцев. Но ему было всего двенадцать, и обещанное время в Нидусе простиралось перед ним, как бесконечная пустыня.

Что с ним здесь станет?

Он прошептал молитву Паладайну над своей нетронутой едой. Детские слова почти не слышались сквозь стук приборов и воркование голубей под кровлей.

Церестес не слышал, как мальчик молится, но от этих слов у него резко обожгло пальцы, и нож дрогнул в его длинной бледной руке.

Сложно будет с Аглакой — с его соламнийской выучкой и его мечтаниями о Паладайне, Хуме и Кири‑Джолите.

С другим всё иначе. Верминаард вырос в этих глубоких горах, без матери и почти без наставников; его отец отошёл от Ордена и больше не верил ни в Клятву, ни в Меру, ни даже в самих богов.

И всё же простой путь не всегда предпочтительнее. Этому его научила Госпожа. Лучше подождать, понаблюдать и выждать время. «Несчастный» случай со Сператусом и прибытие Аглаки дали Церестесу столько времени, сколько ему нужно.

Он откинулся на стуле, смакуя золотистое вино. Наклонив бокал, он посмотрел сквозь хрусталь на мальчика Верминаарда, который смотрел на него в ответ; черты его лица расплывались в дрожащем свете свечей и отблесках бокала.

А Верминаард, как всегда, когда в крепость приходил кто-то новый, оценивал собравшихся, следил за замысловатым танцем взглядов и жестов в надежде, что что-нибудь откроется, что какая-нибудь тайна проступит в боковом взгляде, в едва заметном наклоне руки.

Эту осторожность он усвоил давно. В замке Даэгрефна буйные, почти взрывные перепады настроения рыцаря были непредсказуемы, как погода в горах. Разъярённого Даэгрефна следовало обходить стороной — а лучше вовсе избегать, если удавалось. В залах были ниши, куда Верминаард мог отступить от мрачных шествий в доспехах, с факелами и тяжёлыми взглядами; можно было укрыться и в покоях Роберта — среди аккуратно расставленных боевых трофеев старого сенешаля, где пахло промасленной кожей и фруктовым вином. Но главным образом мальчик научился доверять чутью: порой в мгновение перед тем, как голос поднимется или рука обрушится, в лице отца проступало что-то неуловимое — а потом исчезало. Именно это чутьё спасало его от яростных побоев и наказаний Даэгрефна.

Верминаард чувствовал, как надвигается вспышка гнева — точно также, как ощущается напряжение в горах перед лавиной: звук у границы леса становится неслышным, и его ощущаешь уже не ушами, а где-то на самой кромке костей. Когда Даэгрефн ударил по столу, Верминаард был уже собран, пристально следил за остальными, оценивал новую расстановку сил.

Больше всех выделялся этот мальчик, соламниец. Хоть рыцарская выучка и прятала страх, страх всё равно был. Светлые глаза чуть расширились; в воздухе отчётливо проступил лёгкий солоноватый запах — запах испуга.

Да, Аглака боялся. И Верминаард отметил это: в замке, где главной силой была неопределённость, страх был самой ходовой монетой.

Верминаард очень осторожно покосился на отца, потом снова на Аглаку. По едва заметному подъёму плеча новенького он понял, что тот до сих пор не разжал правый кулак.

* * *

Ужин оборвался внезапно: Даэгрефн поднялся из-за стола и, сжимая в израненной в боях руке пустой бокал, прошёл к очагу. Он тяжело опустился в низкое кресло с прямой спинкой из красного дерева. Собаки попятились прочь, а голуби на стропилах притихли.

Это был условный знак для Роберта: пора вставать и вести Аглаку наверх, в его новые покои. Сердце Верминаарда словно взмывало вместе с ними, пока старик вёл благородного заложника к спальне: выбранная лестница вела только к одним покоям — высоко в западной башне замка.

К комнате Верминаарда. Если отец решил поселить Аглаку в покоях Верминаарда, то комнаты Абелаарда, теперь пустующие, по праву должны достаться самому Верминаарду.

«Комната твоя!» — нашептывал Голос, выводя мрачную мелодию в миноре, возникая из ниоткуда, будто говорил сам стол. — «Теперь твоя по праву, как старшего. Разве я не говорил тебе? Спроси его, спроси…»

Верминаард понимал, что это маленькая победа. Он и сам не понимал, почему так ликует, отчего глаза затуманились и заблестели, а рука дрожит при одной мысли об этом.

Он поискал взглядом мага, но Церестеса в зале уже не было — он исчез внезапно, будто бесшумно растаял в невидимом портале. В обеденном зале остались только Верминаард и его отец.

Даэгрефн смотрел в затухающий огонь.

На миг Верминаард замешкался, неуверенно вцепившись в спинку стула, прежде чем встать. Медленно, скорее чтобы потянуть время, чем ради порядка, он поправил тарелку и приборы, потом задул бледную свечу, оплывавшую рядом с его кубком. Первый шаг к отцу дался так, будто он пробирался по пояс в снегу, второй пошёл легче, и вскоре он почти неожиданно для себя оказался у очага.

— Отец? — спросил он, и медленно, с давней обидой, тёмные глаза Даэгрефна поднялись от огня, чтобы уставиться куда-то мимо лица Верминаарда. Затем, не сводя неподвижного взгляда, рыцарь швырнул сверкающий гранёный кубок в угасающее пламя.

Стропила вздрогнули от хлопанья крыльев и испуганных криков птиц. Верминаард поморщился: осколки стекла вонзились в его леггинсы, распоров ткань и впившись в лодыжки. Он дёрнулся от боли и страха; кровь проступила сквозь изодранную ткань на голенях.

— Что? — произнёс Даэгрефн с тихой угрозой, и казалось, что сам огонь перед ними судорожно вздохнул, опал и потускнел, пока комната не сжалась до дрожащего круга света. Впервые за многие часы Даэгрефн заговорил со своим вторым сыном.

— К-комната, сэр, — начал Верминаард и, обескураженный собственным заиканием, замолчал.

— «Комната»? — голос Даэгрефна звучал ровно и отталкивающе.

Верминаард попятился к каминной полке, пытаясь собраться. Лодыжки жгло и кололо. Его бросило в пот, голова кружилась, и голос подвёл его дважды, прежде чем он смог выдавить слова.

— Комната Абелаарда, сэр. Я… я думаю, раз Аглака…

Даэгрефн в кресле словно стал ещё выше; тусклый свет очага увеличивал его, отбрасывая гигантскую тень на дальнюю стену.

— Я знаю, чего ты добиваешься, — сказал рыцарь. — И ты будешь спать и жить там, где жил всегда. Абелаард ушёл, и его покои будут ждать его возвращения.

* * *

Верминаард поднимался по лестнице, перескакивая через две ступеньки; лодыжки кровоточили и распухали, и каждый шаг был жгучим упрёком его мужеству. За спиной Голос тихо и вкрадчиво поддевал его, звуча из жуткой темноты внизу лестничного пролёта:

«Так здесь и будет в этой пожирающей стране, где пикирует ястреб и крадётся пантера… Чего ты ждал от него, кроме этого бессильного траура? Учись у меня… учись у пантеры и ястреба…»

Он остановился на площадке, мысли кружились вихром. В нём поднялась огромная злость, и он принялся яростно, методично бить кулаком по каменной стене. Рука горела от ударов, и он едва сдерживал внезапный прилив слёз. Он думал о Даэгрефне, о холодных тёмных глазах и разбитом кубке.

Так нельзя. Нельзя так думать о своём отце.

Почти шатаясь от собственной, вырванной с корнем злости, Верминаард одолел последние ступени, проклиная камни, темноту и звёзды в окнах верхнего яруса. Он добрался до площадки и открыл дверь в свои покои.

Аглака сидел на верхней койке, выглядывая в окно. На миг мысли Верминаарда стали жестокими, и голос его фантазий слился с голосом, звучавшим на лестнице…

Если с Аглакой что-то случится, у отца не останется выбора — он должен будет следовать правилам гебо-науд. Значит, что бы ни произошло с этим мальчиком… то же самое произойдёт и с Абелаардом…

И тогда Даэгрефн будет скорбеть.

Верминаард опомнился, напуганный размахом и силой собственных помыслов. Он злобно уставился на Аглаку, а тот смотрел на него с любопытством и не без участия.

— Не думай, что мои вещи теперь тоже твои, — прорычал Верминаард, выпрямляясь во весь рост и стараясь загородить собой дверной проём. — Ты здесь чужой. Тебя никто не хотел видеть; ты здесь из-за сделки, и только поэтому. Мой брат ушёл.

Он сделал длинный шаг к Аглаке; тот бросил взгляд в окно, а потом спокойно и прямо посмотрел на своего нового противника.

— Если ты запомнишь хоть что-то, соламниец, — продолжил Верминаард, встав посреди комнаты и вцепившись в спинку единственного стула, будто Аглака собирался отнять и его, — запомни вот что: ты здесь заложник в моём присутствии. Ты не мой гость.

— Он ведь накричал на тебя, да? — тихо, не без теплоты спросил Аглака. — Я имею в виду, Даэгрефн…

— Это не твоё дело, соламниец, — неуступчиво ответил Верминаард; его взгляд метался, пальцы нервно барабанили по спинке стула. — Я сказал, ты здесь заложник…

— Я знаю, — сказал Аглака. — Я здесь чужой. Ты уже сказал. Я не смогу занять место Абелаарда, Верминаард. Но я могу быть твоим другом.

Верминаард отступил к двери и закрыл её. Что-то в нём угасло от этой неожиданной доброты мальчика. Рука ныла, он неуверенно повернулся к койке и к мальчику, который сидел наверху и смотрел на него с живым любопытством.

— Тогда… ты не будешь брать и трогать ничего моего?

— Не буду, Верминаард.

— Поклянись, — настоял Верминаард, протягивая руку и вглядываясь в глаза Аглаки.

Аглака ответил и пожатием, и взглядом.

— Клянусь. Мы связаны, Верминаард. Гебо-науд связывает нас так же крепко, как связывает наших отцов. И, думаю, нас связывает нечто большее. Я это знаю, и ты тоже.

Верминаард отвернулся, смущённый и раздражённый. Он вспомнил юношу из видения — тот жест, беззвучное заклинание, ощущение, как из него уходит сила…

Он снова в ужасе посмотрел на Аглаку.

«Это ты!» — подумал он.

Но вместо видений и обманчивой магии мальчик протянул ему кинжал, рукоятью вперёд. Верминаард взял украшенную самоцветами рукоять и осмотрел клинок.

— Он твой, — объявил Аглака. — В знак моего доверия.

— Он… он чудесный! — воскликнул Верминаард. Глаза его сузились. — А чего ты хочешь взамен?

— Ничего, — заявил Аглака. — Он твой.

Верминаард радостно заметался по комнате, размахивая кинжалом, словно мечом, и делая выпады в сторону воображаемых врагов.

— Это не просто кинжал, Верминаард! — возразил соламнийский мальчик. — Это нож рунного мастера. Его дал мне отец. Маг сказал, что он защитит владельца от всякого зла.

Верминаард сделал выпад в сторону очага, рассекая клинком стылый воздух. Он не слушал.

— Понимаю, это не копьё Хумы, — возразил Аглака. — Это маленькая вещь, и магия в нём тоже невелика. Но это не игрушка. Это… это…

— Хороший нож, — сказал Верминаард. Он осторожно покосился на Аглаку. — Спасибо, — выпалил он внезапно.

Аглака улыбнулся.

— А теперь подойди и посмотри в окно. Если чуть наклониться и смотреть как можно дальше на запад… как называется тот перевал?

— Эйра Гох. На древнем языке это значит «красный снег».

— Правда? — Аглака снова протянул руку. — Ну, если смотреть на устье того перевала, можно увидеть костры лагеря моего отца. Давай я помогу тебе забраться на верхнюю койку.

Верминаард насторожённо смотрел на другого мальчика. Он не помнил, чтобы кто-нибудь, кроме Абелаарда, хоть раз тянулся к нему. Но, несмотря на сильные сомнения, он принял протянутую руку. На миг, прежде чем взобраться на койку — рискуя упасть и потерять достоинство из-за сомнительных намерений этого заложника, — он проверил силу мальчика: потянул Аглаку к краю кровати.

Аглака стиснул зубы и напрягся, сумев удержаться, только когда опасно повис над более крупным мальчишкой, а тот толкнул его обратно на кровать.

«Хорошо, — подумал Верминаард. — Я сильнее».

Затем, глубоко вздохнув, он взобрался на верхнюю койку — с помощью своего нового товарища. Вместе они смотрели в окно, в сплошную темноту, и видели далёкий отблеск факельного света. Больше говорил Верминаард: он объяснял Аглаке, какие ориентиры можно разглядеть с высот замка Нидус.

В пятидесяти футах внизу, по другую сторону замкового двора, в тени восточных укреплений, тёмный маг Церестес прильнул к древней стене и приложил ухо к камню. И там слова мальчиков — невинные слова, которые, как они думали, никто не слышит и не замечает, — проникали сквозь раствор, сквозь камень и, ведомые коварной магией, попадали в тёмные закоулки сознания Церестеса.

Это должна была быть первая охота холодной, трудной весны — и первая охота на центикору для обоих юношей. Древний обычай предписывал: раз и Верминаард, и Аглака минувшей зимой, среди снегов, достигли двадцати лет, этой весной оба обязаны выйти на охоту. Связанные возрастом, воспитанием и соперничеством, юноши перешагнули грань отрочества и оказались на пороге зрелости — на пороге испытаний в диких землях.

С тех пор как Аглака прибыл в замок Нидус, Верминаарду казалось, что он хорошо его узнал. Восемь лет, проведённых рядом, скрепили их, хоть эти узы и не были ни тёплыми, ни удобными. Ни тот, ни другой уже не думали о дружбе: оба поняли, что возможность для неё мелькнула и исчезла ещё до их встречи. В конце концов, Верминаард был слишком осторожен и подозрителен для дружбы — особенно с тем, чьё присутствие постоянно напоминало ему об отсутствующем брате Абелаарде. А Аглака был заложником, почти пленником: его поселили в замке Нидус против его воли. Но юноши успели хорошо узнать друг друга — как закалённые, привычные соперники, живущие в шатком перемирии гебо‑науд; и из‑за этого откровенная враждебность стала столь же трудной, как и дружба.

Долгими часами, пока Верминаард сидел на табурете в северо‑западной башне и кивал в такт лекциям Церестеса о чародействе и алхимии, он видел в окно, как Аглака бродит по садам к северу от стен. Сады оставались безупречно ухоженными, несмотря на то что садовник Морт, покинувший это место, когда нрав Даэгрефна сделался невыносимым, отсутствовал уже десять лет. В этом убежище Аглака наклонялся, чтобы рассмотреть веточку кедра, нюхал цветок, а потом и вовсе исчезал за голубой стеной вечнозелёных деревьев.

«Да он в душе простой садовник, — презрительно думал Верминаард. — Глупец из цветника».

И Верминаард возвращался к урокам, ликуя, когда у него из ладони поднимался дым или когда неловкое, короткое заклинание вытягивало воду из тёмной стены замка.

Он не догадывался, что из садов Аглака тоже замечал его громоздкую тень в окне башни. Не подозревал он и того, что Аглака знает о его тайной зависти — о той зависти, какую всякий пленник учёности испытывает к тем, кто свободен. Каждый раз, когда Верминаард вел наблюдение, Аглака нырял за большую заросль этерны, чтобы заняться совсем иными упражнениями. Там он подражал движениям богомола: застывал, подняв руки над головой в нелепой, почти смешной позе, а затем внезапно, снова и снова, без устали обрушивал руки вниз — нанося смертельно точные удары.

Месяцы шли, и его рефлексы становились всё острее.

Когда богомол научил его скорости, он достал меч, спрятанный среди ветвей с синими иглами. И в том, что осталось от розария матери Верминаарда, он кружился и танцевал: его ноги легко и бережно ступали между розами, ловкие руки вздымали меч над головой. А затем вдруг, яростно, будто этому его учила природа и кровь на протяжении тысячи лет, он обрушивал клинок, и тот со свистом рассекал воздух, останавливаясь у самого лепестка. Лезвие с хирургической точностью рассекало пополам переливчатого хищного жука, но оставляло цветок нетронутым — даже ветерок от движения клинка не тревожил его.

Верминаард никогда не видел этих тайных тренировок Аглаки, но юноша не оставался незамеченным. По приказу Даэгрефна сенешаль Роберт наблюдал за ним из‑за голубой живой изгороди, изумляясь тому, как юноша растёт в мудрости, осанке и изяществе.

Да и Аглака не всегда занимался в одиночестве. Спустя месяц после того, как он поселился в замке Нидус, в укромном уголке сада его стала навещать женщина в плаще. Она обучала его знанию трав, приёмам самозащиты и приглушённой, элементарной магии. Роберт вытягивал шею, чтобы подслушать их обоих, и голос женщины, дразняще доносящийся до слуха, очаровывал его своей музыкальностью и мелодичностью.

И своей узнаваемостью. Сенешаль уже слышал музыку этого голоса прежде. Однажды, в солнечный день в середине весны, женщина повернулась к нему, посмотрела прямо на него сквозь переплетение ветвей… Высокая, темноглазая, с рыжими волосами. Он сразу вспомнил это лицо. Л'Индаша Иман улыбнулась и подмигнула Роберту. Целую неделю после этого сенешаль спал урывками. Друидесса каким‑то образом пробиралась на территорию замка, и он гадал, достаточно ли она коварна, чтобы предать его, или достаточно безрассудна, чтобы рисковать своей жизнью и его — приходя сюда средь бела дня. И всё же он видел её каждый день, а тревогу в донжоне не поднимали, и полночных вызовов от лорда Нидуса не поступало.

Роберт начал дышать спокойнее — пока не увидел в саду самого Даэгрефна.

Аглака и Л'Индаша склонились над розой, и друидесса рассказывала юноше‑соламнийцу о садовнике Морте. Это был крепкий, добросердечный человек из Восточных Дебрей, который терпел угрюмость Даэгрефна, высаживая лилии и розы по всему замку. Но на втором году жизни Верминаарда терпение садовника иссякло, а вскоре исчез и сам Морт.

Но не раньше, чем он посадил десять тысяч подсолнухов, которые всходили и цвели и в сезон, и не в сезон, за одну ночь поднимаясь повсюду — от внутреннего двора до мусорной кучи, — и дразнили мрачного Даэгрефна своими яркими, дерзкими красками.

— Он был шутником, этот Морт‑садовник, — с хихиканьем прошептала Л'Индаша. — У него была толика магии и удивительное чувство юмора. Я ужасно по нему скучаю.

Аглака улыбнулся, но в этот миг в сад вошёл Даэгрефн. Роберт не заметил, как он подошёл, и сенешаль замер, когда лорд Нидуса остановился рядом с друидессой и юношей.

— Над чем смеёшься, Аглака? — спросил Даэгрефн, и мальчик спокойно поднял на него взгляд. Друидесса встала, отряхнула пыль с одеяний и шагнула обратно в живую изгородь.

Тогда Роберту стало ясно, что Л'Индаша невидима для Даэгрефна. Друидесса посмотрела прямо на сенешаля, подмигнула и улыбнулась в каком‑то странном, заговорщическом согласии.

Сон Роберта больше не тревожили страхи разоблачения.

Так оба юноши проходили разные уроки, по‑разному вступая во взрослую жизнь. Верминаард учился по книгам, у магов, через кропотливый труд. Его спутник — его заложник — учился исчезающей друидической традиции и тихой, естественной грации. Их обучение открывало им их многочисленные различия, но не давало ничего общего.

* * *

В утро охоты, у продуваемых ветром ворот замка Нидус, Верминаарду отводилось почётное место. Он помогал магу Церестесу в ритуале. Согласно древнему обычаю, на толстых деревянных воротах красной мареной и вайдой выводили подобие центикоры: красные и синие линии закручивались в замысловатый узор, притягивая и фокусируя взгляд охотника на нарисованном образе.

Говорили, что в Эпоху Света художники изображали добычу — центикору, виверну, а порой даже самих драконов — так правдоподобно, что картины вскрикивали, когда в них вонзались копья.

Сам Верминаард держал кисти для Церестеса, пока маг наносил первые и самые смелые линии. Юноша повторял старинные слова вместе со своим наставником. Когда охотники выстроились, чтобы метнуть копья в чучело, маг вручил Верминаарду заветное третье копьё — оно должно было полететь вслед за копьями, брошенными Даэгрефном и Робертом.

Всё было безупречно: церемония, слова, произнесённые магом в чёрной мантии, копьё Верминаарда, попавшее точно в сердце вихря из красных и синих линий. Верминаард гордо отступил, шепча молитву Тёмной Королеве, как его учил Церестес. Тем временем остальные охотники — всего их было пятьдесят — каждый бросал своё копьё в изображение, сопровождая бросок криком, хвастливым словом или молитвой, пока сбор охотников завершался и конюхи готовили лошадей.

…Всё было безупречно — пока Аглака не отказался присоединиться.

Самоуверенный соламниец отказался, заявив, что его копьём управляют Паладайн, Мишакаль и Бранчала — древние боги созидания, примирения и вдохновения. «Я этого не сделаю», — сказал он и больше не добавил ни слова.

Но Верминаард не позволил этой высокомерной выходке испортить день — его день. Разве не его копьё единственное поразило сердце нарисованного зверя? Ему оставалось лишь получить последнее подтверждение своего трофея.

Даэгрефн стоял у своей лошади, занятый седлом и снаряжением, закрепляя арсоны, которые удержат его в седле, если он воспользуется копьём. Поглощённый своими расчётами, он интересовался отказом Аглаки не больше, чем самим ритуалом. Когда последний охотник метнул копьё, лорд Нидуса уже сидел верхом. Он выполнил свою роль в ритуале лишь потому, что этого ждали от него люди.

Верминаард опустился на колени возле лошадей и бросил Амарах — рунные камни. Сегодня предсказание по рунам было мутным, как часто бывало. «Великан». «Колесница». «Град». Что‑то о преодолении сопротивления, о пути силы, о разрушении… хотя он не мог сложить это воедино.

Но руны наверняка были пророческими, несмотря на смех Церестеса, когда его подающий надежды ученик говорил об их силе. Ведь камни были древними и почитаемыми, не так ли? Просто ему не хватало мастерства. Слова отца, тихо прозвучавшие на краю его грёз, подтверждали для Верминаарда истинность всего, что он увидел в рунных предсказаниях.

— Верминаард поедет во главе охоты, — объявил Даэгрефн, приподнимаясь в стременах и прикрывая глаза ладонью, чтобы оглядеть северные просторы. Он вглядывался в горизонт, туда, где поднимались далёкие горы, где облака опускались вниз, и все пути вели через Таман-Бузак к мистическому, неизведанному сердцу Халькистов. — Он будет остриём копья Нидуса, и поедет он один.

Это было всё. С угрюмым молчанием, отведя взгляд, лорд Нидуса пристроился рядом с Робертом.

Яростная радость охватила Верминаарда. Судорожно убирая руны в мешочек на поясе, он вскочил в седло. Кабанье копьё дрожало и вибрировало в держателе у его правого колена, и он жадно вцепился в него.

Отец заметил! Он был в этом уверен. Это место в авангарде было знаком уважения, признанием храбрости и сметливости Верминаарда.

Ему не исполнилось и сезона после двадцатого дня рождения, а он уже поедет во главе опытной дружины.

* * *

Аглака, напротив, часто слышал рассказы отца об охоте на центикору. Тварь была смертельно опасна и удивительно хитра. Она заставляла охотников долго и изнурительно гнаться за собой, а затем разворачивалась и бросалась в атаку, когда копьеносцы отрывались от основной группы, и шансы сводились к одному или двум уставшим охотникам против огромного, хорошо защищённого монстра. На Восточных Рубежах любой, кто ехал в авангарде на охоте на центикору, делал это только после того, как завещал всё своё имущество родным и друзьям, прочёл Девять молитв Паладайну, Мишакаль и Кири‑Джолиту — богу охоты — и пропел над собой освящённую веками соламнийскую погребальную песнь.

Глаза Аглаки сузились, когда он смотрел на ликующего Верминаарда, который пристёгивался к седлу, упирался спиной, пытаясь скрыть мальчишескую улыбку под маской напускного спокойствия. Даэгрефн должен был понимать опасность лучше: он был опытным охотником и мечником, и, хоть и стал отступником, не забыл соламнийской выучки в стратегии и полевом командовании.

Из всех людей именно Даэгрефн знал бы…

И он знал. Конечно, знал.

— Прошу прощения, сэр, — осмелился юноша‑соламниец. Он поставил ногу в стремя лошади, приготовленной для него, когда Даэгрефн повернулся в седле и посмотрел на него отстранённо, безразлично. — Я бы хотел… позвольте мне ехать рядом с Верминаардом.

Роберт нервно взглянул на своего господина.

«Это должно сработать, — думал Аглака. — Несмотря на это странное пренебрежение к собственному сыну, Даэгрефн не станет рисковать Аглакой в глупой игре. Если Лака получит весть, что его сын пал на охоте, жизнь Абелаарда будет утрачена согласно условиям гебо‑науд».

Аглака был лучшей защитой, какую только мог получить Верминаард.

Даэгрефн даже не вздрогнул в ответ на просьбу юноши. С непроницаемым лицом он рассматривал наглеца, будто оценивал местность или комплект турнирных доспехов.

— Не забывай, мастер Аглака, — ответил лорд Нидуса спокойно и негромко, с лёгким упрёком, — что ты здесь не столько гость, сколько… пленник соглашения между Нидусом и Восточными Рубежами. Я не могу позволить тебе ехать в авангарде: ты можешь воспользоваться случаем, чтобы сбежать. Хуже того — ты можешь получить рану.

— Мне двадцать лет, сэр, — настаивал Аглака. — Двадцать, и я владею оружием, которым вы по своей доброте позволили мне овладеть.

— Это верно, — признал Даэгрефн. — По всем рассказам, ты куда искуснее этого неуклюжего увальня, твоего товарища.

Верминаард поморщился, но его лицо быстро вернулось к бесстрастной, непроницаемой маске.

— Что касается ваших опасений насчёт побега, лорд Даэгрефн… — продолжал Аглака. — Если я дам вам слово, сэр? Как сын соламнийского рыцаря?

Даэгрефн усмехнулся.

— Ты и представить себе не можешь, как мало значат для меня такие обещания, мальчик. Но если ты так уж хочешь ехать в авангарде, с тобой поедет Осман и отряд из двенадцати человек. На случай, если зов Восточных Рубежей станет слишком сильным.

Аглака скрыл довольную улыбку. Пока что партия была за ним. Даэгрефн уступил из опасения, что шпионы, которых он подозревал в своём гарнизоне, могут донести о разочаровании Аглаки его отцу. Если бы в авангард поставили одного Верминаарда, никакого сопровождения бы не было. Выехав во главе колонны, Аглака обеспечил защиту и Верминаарду: Осман был опытным охотником и верным человеком, и его дюжина бойцов защитит их обоих.

* * *

Когда молодые люди и их сопровождение двинулись во главе охоты, замок и поселение под ним съёжились до россыпи палаток и знамён на южных полях. Церестес воздел руки в Литании прощаний. Затем вокруг него поднялся красный туман, и маг исчез в вихре поблёкших знамён и раздробленного света. Все решили, что он вернулся в замок Нидус.

Молчаливый, обожжённый ветром Осман ехал между двумя юношами; его лицо было тёмным, как мореный дуб. Его глаза, чёрные и блестящие, сканировали местность в поисках следов и отпечатков копыт.

Верминаард справа от охотника кипел от злости и пригибался в седле, словно ехал навстречу мощному ледяному встречному ветру. Его предал этот мягкий западный юноша, ехавший слева от Османа, — вероломный Аглака, который отказался от братства ритуального броска, а затем потребовал себе славу охоты.

Его охоты — его почётного места, его шанса проявить благородство и храбрость, отличиться перед Даэгрефном. Аглака и эти няньки! Им не место рядом с ним. На миг он пожалел, что с ним не едет только Аглака. Плато Таман-Бузак — опасная земля, полная расселин и тупиков, где лошадь может споткнуться, а юноша — упасть…

Верминаард вырвался из этих кровавых грёз. В последние месяцы убийственные мысли приходили всё чаще, всё яростнее. Для соламнийца здесь таилась тысяча случайностей, тысяча ловушек и врагов. Верминаард грезил об этих ужасных мгновениях, смаковал их, пока грёзы не рассыпались перед холодной правдой гебо‑науд: любая беда, постигшая Аглаку, может обрушиться на Абелаарда в Соламнии.

И он не позволит беде коснуться брата.

В мрачной отрешённости Верминаард удерживал своего большого чёрного жеребца в ровном темпе рядом с чалой лошадью Османа. Пейзаж проплывал мимо в безликой, злой дымке.

Аглака с другой стороны долго и безмолвно молился Паладайну, Мишакаль и Кири‑Джолиту — богу охоты, как учил его отец Лака, когда Аглака ещё не дорос до того, чтобы держать копьё. «Пусть охота будет доброй, — умолял он богов, — а добыча падёт чисто и благородно. И пусть каждый охотник вернётся к своему очагу и своей семье в конце дня».

Грустно улыбнувшись соламнийцу, Верминаард окинул взглядом дружину охотников. «Они будут только мешать», — думал он, и перед глазами вставала центикора. Зверь был не слишком умен, вспыльчив и близорук, но если он развернётся, ворча, опустив клыки и наберет скорость для безрассудной, стремительной атаки, вся охота радикально изменится. Тогда его товарищи станут помехой, доспехи — недостаточной защитой, лошадь — слишком медленной, и между ним и гигантским толстокожим кабаном с трёхфутовыми клыками останутся только его копьё, сильная рука и хладнокровие.

Это была встреча, которой Верминаард жаждал. Он пришпорил коня, чтобы вырваться вперёд — обогнать Аглаку, обогнать Османа. В свои двадцать лет Верминаард был крепким и сильным, и физическая храбрость давалась ему легко. И, видимо, отец это замечал — потому и поставил его на почётное место: в авангард охоты, где он почти наверняка первым окажется в гуще схватки.

Ледяной дождь хлестал колонну всадников, пока они ехали на север через побуревшие, пробуждающиеся равнины в сторону Таман-Бузака. Острия их длинных копий с зазубринами поднимались и опускались в такт неровностям тропы. Когда они достигли высокогорных равнин, всадники рассыпались веером и поехали по четыре‑пять в ряд, разделившись на отряды, заранее распределённые лордом Даэгрефном.

Верминаард ехал в самом переднем и самом маленьком отряде. Он откинулся на железные арсоны седла и глубоко вдохнул влажный, прохладный воздух. Здесь, в низине, дышать было легче — воздух был гуще, питательнее, чем на границе леса, где замок Нидус нёс свою грозную стражу. Аглака, ехавший рядом, вдруг словно ожил, вдруг почувствовал себя в седле и в этом пути как дома.

Они дали лошадям передохнуть в узкой расселине между двумя скальными стенами — в сверкающем проходе, где полуденное солнце мерцало на чёрном обсидиане, пористых вулканических обломках и маленьком горном озерце, всё ещё покрытом коркой зимнего льда. Спешившись, Верминаард сделал большой глоток из фляги с друсом, висевшей у него на поясе, — это было зелье провидца, которое, по словам Церестеса, открывало путь к пророчествам для слуг Королевы Драконов.

Затем он снова достал мешочек с рунами, досадуя на мага, который твердил, что предсказывать собственное будущее невозможно. Он был уверен, что гадание на себя всё же возможно — каким‑то образом. Особенно сейчас, когда он был взбудоражен зельем друса: узоры на камнях будто мерцали, словно светящиеся прожилки.

— Осман! — окликнул он. Охотник, точивший нож у поваленного бревна, поднял голову и нахмурился.

— Только не руны, прошу вас, молодой господин. Я не люблю ни гаданий, ни вашего мага.

— Они не имеют к нему отношения, — солгал Верминаард. На самом деле маг дал ему эти камни, когда заметил, что юноша ими интересуется. — Они взращены под красной луной — под Лунитари. Все оракулы такие, потому что все они нейтральны.

Это было правдой. Пророчество — вещь нейтральная. А вот то, как ты его истолкуешь, может быть добром или злом. И когда читаешь камни для кого‑то другого… ну, порой узнаёшь то, что на самом деле волнует тебя самого. То, что напрямую тебя касается.

Осман нехотя подошёл к юноше. Он не доверял суевериям Верминаарда, его увлечённости мрачными ритуалами и обрядами. Будучи прямолинейным, здравомыслящим человеком, Осман не питал любви к запутанным гаданиям, которые Верминаард постоянно и с жаром подсовывал ему.

«Лучше уж отец, который ни во что не верит, чем этот юный колдун», — думал он.

— Спросите про охоту, Осман, — настаивал Верминаард. — Спросите, как сложится путь вашего отряда.

Осман откашлялся и посмотрел на Аглаку в надежде на помощь. Тот стоял на коленях у своей лошади, улыбнулся и покачал головой, затягивая подпругу. Он не собирался влезать в эту возню с символами и предзнаменованиями.

— Думаю, мы скоро это узнаем, мастер Верминаард, — спокойно ответил охотник и снова отвернулся к бревну.

Раздражённый, Верминаард сам бросил руны. Плоские, неровные камни рассыпались из его рук. Он пытался сделать старое неракское гадание: три камня в ряд, обозначающие настоящее, ближайшее будущее и исход события. Загадочные серебряные линии будто разлетались, мерцая на земле, словно огненные лезвия.

Тем временем Аглака поднялся и подвёл одну из лошадей к озерцу. Наклонившись, чтобы разбить лёд и дать животному напиться, юноша с изумлением увидел в зеркальной глади воды другое лицо — тёмное и безмятежное, взирающее на него.

— Великий Паладайн! — выдохнул он в потрясении.

То была темноглазая женщина, смотревшая на него спокойно. В её рыжих волосах запутались листья, а на лбу играл странный янтарный свет, будто она смотрела прямо в заходящее солнце.

Её глаза расширились. Она улыбнулась, будто узнав его, а затем исчезла в дымном вихре надо льдом. Теперь Аглака видел в воде своё отражение: он стоит с обнажённым мечом в нише среди гранита и обломков. Позади него стоял Верминаард, его оружие оставалось в ножнах, бездейственное.

Аглака отступил назад и судорожно вздохнул, пытаясь осмыслить увиденное.

В этот момент лошади вздрогнули и шарахнулись, их ноздри раздулись, улавливая резкий, затхлый запах, принесённый усилившимся ветром. Осман одним прыжком вскочил в седло, за ним мгновенно последовали Аглака и остальные воины. Встав в стременах, охотник оглядел однообразные поля. Наконец, словно старый провидец из варваров, Осман указал туда, где высокая трава колыхалась и вздрагивала — как поверхность озера, когда из глубин поднимается нечто огромное и непостижимое и беспокоит поверхность воды.

— Там, — спокойно объявил Осман, указывая на движущуюся борозду на горизонте. — Небольшая особь, но достойная охоты.

Верминаард сгрёб руны и вскочил в седло. Его товарищи уже мчались впереди, пришпорив коней в быстрый галоп к северному горизонту, где грохотала его центикора, и слава должна была вырваться из высокой травы.

* * *

Лошади у них были хорошие — быстрые и неутомимые. К середине утра центикора уже отчётливо виднелась впереди: она тяжело переставляла мощные ноги, двигаясь с медленной, неустанной силой.

Да, тварь была уродлива, согласился Верминаард — как ему и говорили. Её толстая шкура была покрыта засохшей грязью и водорослями, хвост длиной с руку был утолщён и усеян шипами, словно булава. Высотой с человека в холке, эта центикора явно была молодой — её рога были гладкими, без шрамов. Старая легенда гласила, что встретиться с её взглядом — значит умереть: будто сами скалы в предгорьях Халькистов — это останки несчастных охотников, обращённых в камень её взором.

Разумеется, Даэгрефн утверждал, что все эти легенды — вздор. Он сам убил двух центикор, и оба раза, по его словам, смотрел твари прямо в глаза, когда забирал её жизнь. В этом существе нет никакой магии, говорил Даэгрефн, никакой силы, кроме страха, порождённого буйным воображением горных народов.

Однако Осман как раз принадлежал к этим горным народам, и, когда всадники приблизились к центикоре, он приказал юношам занять позиции по обе стороны от неуклюже бредущего зверя. С ворчанием чудовище ввалилось в небольшой тупиковый каньон между двумя скалами. В конце концов, Даэгрефн назначил охотника своего рода стражем, и если центикора развернётся для атаки, юноши окажутся у неё по бокам — на безопасном расстоянии от острых рогов и легендарного взгляда, а вся слепая ярость близорукого зверя обрушится лишь на Османа и его отряд.

Огибая зверя справа, так, что бок коня задевал скальную стену, Верминаард выставил копьё. Лошадь под ним нервно вздрагивала, густой, зловонный запах твари висел в неподвижном, влажном воздухе. Верминаард приподнялся в стременах, крепко сжал колени и наклонился вперёд в седле.

Слева, скользя по чёрным вулканическим обломкам, центикора добралась до каменного тупика. Медленно и растерянно тварь развернулась, оказавшись лицом к лицу с Верминаардом. В эти мгновения — возможно, две или три секунды — их взгляды скрестились в тени скальных стен, и юноша увидел тусклый, пустой взгляд зверя, его глаза были серыми, как мокрый сланец.

«Он едва ли замечает меня, — ликующе подумал Верминаард. — А когда он развернётся, я брошусь на него и…»

И тут что‑то мелькнуло глубоко в глазах чудовища.

Верминаард покачнулся в седле. На мгновение ему показалось, что он выдумал этот странный, холодный свет, будто исходивший из самого нутра зверя, — одновременно леденящий и манящий, давящий какой‑то глубокой злобной силой. Но нет, это не было плодом воображения, не было порождением его собственных суеверных страхов: ведь как собственное сознание могло бы так сковать его, смутить и зачаровать?

Верминаард моргнул и неловко перехватил копьё. Язык этого света был ему почти знаком — словно мысли зверя дотянулись через полканьона и через тысячу лет, коснулись его разума и начали долгую, холодную проповедь. Но он так и не понял, что это значило. Взгляд был мутным, ускользающим, в конечном счёте таким же неразборчивым, как руны, которые он тщетно пытался прочесть.

«Я брошусь на него, — подумал он. — Я погоню его прямо на драгоценного Аглаку».

Мысли его вернулись в реальность, и он пришпорил жеребца. Зверь развернулся и побежал от него, грохоча копытами по неровной местности к другой стене каньона, где ждал Аглака — с выставленным копьём, на спокойной, уверенной лошади.

«Сейчас! — подумал Верминаард, подгоняя коня вслед за тяжело несущейся центикорой. — Сейчас, пока тварь сосредоточена на Аглаке!»

Для неопытного юноши это был бы тяжёлый бой. Центикора надвигалась на Аглаку: пасть раскрыта, рога вращаются, словно косы. Аглака нервно моргнул и крепче сжал дрожащей рукой копьё, вновь черпая уверенность из своего необычайного мужества, пока чудовище сокращало расстояние вдвое; тяжёлые шаги постепенно обретали текучесть, и зверь двигался по каменистым краям тупика на удивление быстро.

И тут неожиданно между юношей и атакующим зверем выехал Осман. Опытный охотник, стоявший на посту у входа в тупик, сразу увидел, как назревает катастрофа. Он мгновенно понял, что выбранная им позиция, казавшаяся самой вероятной точкой удара зверя, едва ли позволяла вовремя спасти юного соламнийца. Пришпорив коня по гравию, крича и свистя, чтобы отвлечь монстра, он добрался до Аглаки как раз вовремя: развернулся лицом к центикоре и выставил копьё, чтобы принять её атаку. Мягкая плоть на груди зверя была открыта из‑за его безрассудного натиска, и всё, что требовалось от ветерана‑охотника, — это удержать копьё, пока чудовище само нанижется на остриё, и тем самым добыть свой седьмой трофей. О его подвиге будут петь в замке Нидус, в деревнях у подножия гор, и охотники даже в Оплоте и Жакаре будут пересказывать эту историю.

Так могла бы закончиться эта охота, если бы преследование Верминаарда не отвлекло зверя.

Неловко развернувшись на передних ногах, разбрасывая гравий и землю, центикора метнулась в сторону несущегося юноши. Встревоженный, видя опасность, грозящую сыну господина, Осман пришпорил коня вперёд, поравнявшись с центикорой и выискивая слабое место, уязвимый участок среди грязной чешуи на спине монстра.

Внезапно зверь хлестнул толстым, похожим на булаву хвостом. Шип просвистел в воздухе и врезался в бок шлема Османа с таким звоном, что его услышала колонна Роберта, мчавшаяся в сотне ярдов от входа в каньон.

Осман вылетел из седла и тяжело упал на землю. Еще мгновение он попытался подняться, слабо вытянув руки над поникшей головой, но затем вздрогнул и замер. В тот же миг копьё Верминаарда глубоко вонзилось, с хрустом хрящей и костей, в грудь центикоры.

От удара о монстра юношу отбросило назад, на арсоны седла, и у него перехватило дыхание, а перед глазами вспыхнул красный свет. Он помнил только, как падал и его удержали ремни.

Потом он уже ничего не помнил.

Когда Верминаард пришёл в себя, рядом на коленях стоял Аглака. Огромная туша центикоры лежала всего в десяти ярдах, сломанное копьё глубоко засело в её внутренностях. Вокруг сгущались тени всадников, и когда он попытался встать, сенешаль Роберт подхватил его под руки, помогая удержаться.

— Что здесь произошло? — раздался резкий голос Даэгрефна, звучавший словно далёкое гудение в ушах.

— Центикора мертва, сэр, — откликнулся Аглака. — И убил её храбрый бросок Верминаарда.

— И не только центикору, — ледяным тоном провозгласил Даэгрефн. — Осман пал из‑за той же опрометчивой атаки. Займитесь его телом, а центикору оставьте здесь на съедение воронам и коршунам. Это недостойный трофей.

* * *

Верминаард не мог поверить в свою дурную удачу.

У него едва ли была секунда, чтобы возликовать, едва ли мгновение, чтобы окинуть взглядом взрыхлённую, изломанную землю, увидеть пар, поднимающийся от массивного тела зверя, и насладиться своим отважным поступком.

«Это вина Аглаки, — шептал Голос, проскальзывая в самые глубинные мыслей, пока он мрачно сидел в седле. — Он мог бы присоединиться к ритуалу, замкнуть круг охоты простым броском копья. Он отказался из‑за глупой, слепой верности исчезнувшему богу… и Осман погиб из‑за гордыни Аглаки и его беспомощности. Если бы он был достаточно мужественен, чтобы убить центикору…»

Верминаард возвращался домой в середине колонны, рядом с ним ехал Аглака. На протяжении полутора миль от тупикового каньона до края равнин младший юноша не произнёс ни слова, но когда они добрались до предгорий и узкого прохода, ведущего через Таман-Бузак на юг, к замку Нидус, Аглака наконец обратился к нему. Свежий ветер, встретивший их, стёр всякую память о травянистых равнинах, о зловонии центикоры и о запахе пота перепуганных лошадей.

— Твой отец придёт в себя, Верминаард, — успокаивал Аглака. — Он тяжело переживает потерю Османа, но скоро увидит, что твой поступок был храбрым, что ты просто пытался мне помочь.

Верминаард поморщился от этого нового укола, но промолчал, устремив взгляд на тропу впереди. Пару раз Аглаке казалось, что его спутник вот‑вот заговорит, но каждый раз тот качал головой и снова погружался в угрюмое молчание.

Они миновали каменный мост, гораздо шире, чем Дрид, — там лошади могли идти по три в ряд, а всадникам приходилось спешиться и вести животных, шагая по насыпи из камня и гравия, тихо переговариваясь и рассказывая истории о храбрости Османа.

— Как называется этот мост, Верминаард? — спросил Аглака.

— Кость Разбойника, — пробормотал тот коротко и отрывисто.

— Здесь какое‑то кладбище?

Верминаард уже готов был обрушиться на Аглаку с тирадой, отчитать его за гордыню, самодовольство и упрямую, кровожадную праведность, как вдруг воздух ощетинился стрелами. Из камней на дальнем конце моста впереди поднялась дюжина лучников: они прицелились, выстрелили и тут же перезарядили луки. Всадник во главе колонны Даэгрефна рухнул с моста в ущелье, чёрная неракская стрела торчала у него из спины.

— Неракцы! — заревел Даэгрефн. — Засада!

Из‑за скал позади них выступила вторая группа бандитов, тоже с луками, и мгновенно на отряд Даэгрефна обрушился новый шквал стрел. Непрерывный поток стрел затмил полуденное солнце, воины на каменном мосту заметались в замешательстве, а люди впереди и позади Верминаарда падали в ущелье, некоторые — пронзённые несколькими стрелами сразу.

Даэгрефн резко развернулся в седле и выкрикивал приказы своим людям. Верминаард напряжённо вслушивался в голос отца, пытаясь разобрать слова сквозь странные, яростные выкрики неракских лучников — те выпускали залп за залпом по загнанным в ловушку охотникам. Но тут глаза сами подсказали юноше, что происходит: все воины повернули щиты в сторону дальнего края моста и, рискуя подставить спины под стрелы, которые со свистом врезались в камни позади них, сердито, неуклюже потянулись к той стороне ущелья, что вела домой, — длинной, закованной в броню змеёй.

Из‑за скал позади них выступила вторая группа бандитов, тоже с луками, и мгновенно на отряд Даэгрефна обрушился новый шквал стрел. Непрерывный поток стрел затмил полуденное солнце, воины на каменном мосту заметались в замешательстве, а люди впереди и позади Верминаарда падали в ущелье, некоторые — пронзённые несколькими стрелами сразу.

Даэгрефн резко развернулся в седле и выкрикивал приказы своим людям. Верминаард напряжённо вслушивался в голос отца, пытаясь разобрать слова сквозь странные, яростные выкрики неракских лучников — те выпускали залп за залпом по загнанным в ловушку охотникам. Но тут глаза сами подсказали юноше, что происходит: все воины повернули щиты в сторону дальнего края моста и, рискуя подставить спины под стрелы, которые со свистом врезались в камни позади них, сердито, неуклюже потянулись к той стороне ущелья, что вела домой, — длинной, закованной в броню змеёй.

Медленно они двигались к бандитам — к оборванным людям, которые уже отшвырнули луки и выхватили длинные ножи и ржавые булавы. Когда Верминаард выбрался на твёрдую землю, десять человек из его отряда впереди уже сошлись с неракскими противниками, и ход боя уже смещался к Даэгрефну, к командиру гарнизона замка Нидус.

Верминаард оглянулся. Аглака спрыгнул с каменного моста и нашёл более надёжную опору, но за ним лежала россыпь тел. Дюжина людей Даэгрефна лежали, мёртвыми или умирающими, на каменном мосту, и ещё трое рухнули в ущелье. Всего пятнадцать — страшный удар по гарнизону замка.

Впереди юношей неракцы пошли в новое жестокое наступление. Сгорбившись и двигаясь боком, словно безумные крабы, они выглядели бы смешно, если бы не их длинные ножи — острые и блестящие. Люди Даэгрефна неуверенно отступали к мосту, снова подняв щиты и без толку размахивая мечами. Ещё один человек пал от неракских ножей — Эдред, и он вскрикнул лишь раз, прежде чем бандиты навалились на него. Вскоре весь отряд, от Даэгрефна до Верминаарда и Аглаки, сбился в кучу за лошадьми на краю ущелья, ноги скользили по щебню, мечи зажаты прямо перед собой. Они изготовились к обороне, а неракцы, перестроившись не далее чем в двадцати футах от их импровизированной линии, готовились к новой атаке.

Зажатый Аглакой с одной стороны и Робертом с другой, Верминаард бросил взгляд через плечо, мимо сбившихся в кучу лошадей, на мост. Там, среди нагромождения трупов, первые неракские лучники уже ступили на каменный пролёт.

Далеко позади, на другой стороне расщелины, из‑за скал вылетела девичья фигура — она неслась галопом на чалой кобыле, а за ней гнались двое конных бандитов. В капюшоне, тонкая, с красными юбками, подвязанными у бёдер, она казалась хрупкой, почти как эльфийка на фоне двух громоздких преследователей.

На правой ноге у неё была татуировка — силуэт чёрной драконьей головы размером с ладонь.

Девушка подняла руки, готовясь к битве, и Верминаард заметил верёвки, связывающие ей запястья.

"Пленница", — подумал он. — "И прекрасная. Блондинка, светлокожая, наверняка…

О чём я думаю, здесь, на острие меча?" — Он тряхнул головой, отгоняя отвлекающие мысли, когда люди вокруг него шагнули вперёд. Бандиты настигли девушку, и она с лошадью скрылась в скалах. Когда Верминаард снова оглянулся, её уже не было.

Наконец бандиты подсчитали численность. Они повернули, отступая перед превосходящими силами Даэгрефна, и воины лорда Нидуса погнали их, напирая мечами и выкрикивая имена павших.

По камням и гравию они гнали неракцев, прочь от моста, взлетая по горному перевалу, пока бандиты не растворились среди разветвляющихся троп и уступов нависшей скалы.

Прямо перед Верминаардом и Аглакой старый Роберт выхватил меч, швырнул прочь массивный щит и с криком бросился вдогонку за оборванным бородатым неракцем, который юркнул в узкий проход и исчез.

— За мной! — крикнул сенешаль, и когда Аглака замешкался, ветеран обернулся и смешно свирепо нахмурился.

— За мной, лорд Аглака! — пробасил Роберт. — Не то ваш меч годится только на жуков в саду!

Опрометчиво развернувшись, старик нырнул вслед за отступающим неракцем, и Верминаард с Аглакой, вскоре потерявшиеся в лабиринте камней и щебня, последовали за ним.

Мысли Верминаарда неслись быстрее ног, и он отстал. "Девушка… я должен был спасти её, промчаться обратно через мост, как рыцарь. Я мог бы найти путь среди лучников и увести её от пленителей. Она бы…"

Он тупо моргнул. Теперь с ним говорил Голос, полностью сплетённый с его собственными мыслями. Впереди Роберт повернул, проскользнул между двумя узкими скалами…

И тут же раздался крик — слишком много голосов. Вместо одного неракца — там оказалось трое.

Прорвавшись через узкий проход следом за Аглакой, Верминаард увидел старого сенешаля, зажатого парой бандитов. Один прижал его к чёрной скале, а другой, с кинжалом в руке, вскарабкался на камни сверху. Он свернулся кольцом, как гадюка, выжидая момент для удара. Третий, пригнувшись в десяти футах, извлёк кортик из длинного рукава и замахнулся, чтобы метнуть.

С звонким криком Аглака прыгнул к скалам, его ноги и короткий меч мелькнули в воздухе. Нераканец на уступе вздрогнул, потерял опору, судорожно цепляясь за скалу, и рухнул, сломав шею. Маленький меч Аглаки отбил летящий кортик прямо в воздухе, и в следующее мгновение юноша уже был на его владельце. Верминаард кружил вокруг борющейся пары, меч наготове, но словно оказался заперт за пределами боя. Роберт снёс второго точным ударом по подколенному сухожилию.

Аглака отчаянно боролся с бандитом, который был куда крупнее и сильнее. Соламниец не мог найти точку опоры для удара мечом. И всё это время тёмный Голос продолжал шевелить самые потаённые фантазии Верминаарда…

Оставь их. Что, если бандит победит? Разумеется, Лака ничего не сделает Абелаарду, если его сына постигнет… несчастный случай в бою. А Аглака сам навлёк это на себя своим высокомерным отказом метнуть ритуальное копьё…

Верминаард остановился, меч неуверенно кренился в руке. Бандит вырвался, упёрся спиной в обсидиановую скалу и, уперев ноги в грудь Аглаки, мощным толчком швырнул юношу в воздух.

Аглака грохнулся о дальнюю стену прохода, меч вылетел из его руки и со звоном заскользил по каменному полу. Оглушённый ударом, он судорожно потянулся к длинному ножу на поясе. Ревущий нераканец вскочил, бешено скользя ногами по гравию, и прыгнул к соламнийцу — ещё один блестящий кортик метил ему в горло.

Чувства Аглаки прояснились, и он нащупал рукоять ножа. В долю секунды после того, как бандит оторвался от земли, юноша выхватил оружие, поднял его быстро и уверенно…

И встретил последний бросок бандита, когда тот рухнул на лезвие Аглаки. Рот бандита открылся, глаза расширились. Аглака смотрел на него снизу вверх, хладнокровно и прямо, пока тот не осел мертвым грузом.

Роберт тем временем покончил с подрезанным противником. Ошеломлённый, стоя на коленях в щебне, он перевёл дух и нетвёрдо поднялся, с изумлением глядя на юношу, который пришёл ему на помощь.

Верминаард, с позорно чистым оружием, вжался в тень, надеясь, что тьма поглотит его, спрячет от обвиняющих глаз…

— Ты здорово снял их с меня, мастер Аглака, — пробормотал сенешаль.

Аглака улыбнулся и отряхнул нагрудник и тунику. Мокрый от пота и ободранный в возне среди скал, он привалился к большому камню, пока не восстановил равновесие и дыхание.

— Они не сильно отличались от любой другой разновидности вредителей, Роберт, — ответил он со смешком. Роберт тоже рассмеялся, вспомнив свою прежнюю подколку. Когда боевое напряжение схлынуло, они заметили Верминаарда, который стоял между узкими скалами, с обнажённым мечом, застывшим в руке.

Ничего не говори, — настаивал Голос. — Что бы ни случилось, не говори этого… Они не знают, что ты был здесь. Он понятия не имеет…

Верминаард послушался.

Соламниец внимательно оглядел Верминаарда, потом вытер лоб.

— Итак, наконец‑то ты нас нашёл, Верминаард! — с любопытством сказал он. — Тут было жарко. Твоя рука нам бы пригодилась.

— Ещё бы, — проворчал Роберт, скептически оглядывая его. Он мог поклясться, что видел Верминаарда раньше в ходе схватки. Слегка прихрамывая после взбучки, которую ему устроили неракцы, он прошёл мимо юноши обратно на горную тропу, направляясь к мосту и остальным спутникам.

— Неважно, — быстро добавил Аглака, и его голос звучал бодро и мелодично. — Неважно, потому что, как видишь, от твоей задержки не было вреда, а от твоего промедления — убытка.

* * *

Они нашли Даэгрефна недалеко от моста: он собирал людей и подсчитывал потери.

Из сорока дружинников, отправившихся на утреннюю охоту с лордом Нидуса, осталось лишь два с небольшим десятка. Осман, разумеется, пал в стычке с центикорой. Неракская засада унесла жизни пятнадцати лучших воинов Даэгрефна.

Когда двое дружинников, простоватые парни из Керна, вернулись с погони, неся на пиках две неракские головы, Даэгрефн отвернулся и ничего не сказал — он разделял их горечь и злость. Кроме этой особенно несчастливой пары бандитов и троих, убитых Аглакой и Робертом, стычка не принесла отряду Даэгрефна никакой компенсации. Неракцы растворились в скалах, оставив на тропах мёртвецов и разруху.

"А девушка?", — думал Верминаард, стоя в стороне, пока Роберт рассказывал Даэгрефну, как Аглака проявил отвагу и стремительность в борьбе с бандитами. "Кто бы она ни была… связанная, пленная и… и в ужасной беде, я знаю."

Даэгрефн коротко кивнул на речи Роберта. Аглака, быть может, и был сыном Лаки, но несмотря на древнюю вражду, юноша проявил себя с исключительным благородством. Лорд Нидуса перевёл взгляд с растрёпанного, приветливого соламнийца на другого юношу — более мрачного, крупного и решительно неутомимого, который теперь сидел на лошади, погружённый в лабиринт своих мыслей.

Верминаард не заметил, что Даэгрефн смотрел на него, — его мысли были в ином месте, высоко на дальнем, солнечном краю каменного моста.

"Если бы мне лишь дали шанс доказать это, она… она бы…"

Он не мог вообразить, что случилось бы.

Запертый в собственных размышлениях, беседуя с тёмным Голосом, что поднимался из его мыслей и откуда‑то глубже его мыслей, он возвращался в Замок Нидус, замыкая колонну.

* * *

С зубчатых стен замка часовые наблюдали приближение потрёпанной колонны всадников Даэгрефна. Почти тут же те из них, у кого глаз был острее, начали считать — и пересчитали снова: два с лишним десятка человек выезжали из угасающего света предгорий, факелы уже были подняты навстречу наступающему вечеру.

Быстро, с нарастающей тревогой, часовые подняли тревогу в замке. Вскоре, с ропотом и слухами, все собрались во дворе. Там посудомойка переминалась с ноги на ногу рядом со старым астрологом из Восточных Дебрей, а сокольничий неловко привалился к крепостной стене, переговариваясь шёпотом с поваром. Никто не предвидел этих мрачных вестей. Никогда ещё рядовая охота не оборачивалась такой катастрофой, и лишь дважды прежде неракцы нападали на кого‑то так близко к Нидусу.

Аглака прокручивал в уме нерадостные события дня и понимал, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем он сможет вернуться домой, на Восточные Рубежи. Восемь долгих лет прошло… сколько ещё пройдёт, прежде чем шаткий мир не освободит его от Нидуса? Его юность выливалась в гебо‑науд, и к этому времени он уже должен был получить рыцарство. Или, быть может, даже исполнить своё самое тайное желание — служить Паладайну всем своим существом.

Возможно, Даэгрефн был прав, говоря, что ему нужен надзиратель, чтобы не поддаться зову Восточных Рубежей. Как и павшие сегодня, Аглака не выбрал ни своей судьбы, ни своего окружения.

* * *

У входа в высокую пещеру, почти на милю выше трёх высоких башен замка, был один, кто понимал всё куда яснее. Церестес прикрыл золотые глаза от красного на закате солнца и пересчитал приближающиеся войска. Потом его взгляд сузился и сфокусировался, а птицы вокруг входа в пещеру притихли в каком‑то тревожном ожидании.

На этот раз он смог пересчитать все дыры на истрёпанном передовом знамени. Его взгляд жадно метнулся вниз по колонне.

Хорошо. Аглака и Верминаард — оба на месте.

Довольный, он удалился в сгущающуюся тьму, в огромную округлую камеру, лишённую света и сквозняков, безмолвную, если не считать непрестанного капанья воды где‑то ещё глубже в пещере.

Это было назначенное место. Она сказала ему во сне, когда он снова умолял её открыть его цель здесь. И хотя годы его службы Даэгрефну были невелики, по меркам его народа, его держали в неведении, испытывая терпение.

Тихо сначала, вплетая свой голос в медленную, ритмичную музыку воды, Она пришла к нему — Тёмная Королева Такхизис, первая среди темного пантеона, её голос сокровенен, как его собственные мысли.

"Так вот как это для них", — размышлял Церестес. — "Для Аглаки и Верминаарда, с которыми она говорит с самого детства. Каким они слышат её Голос в собственных фантазиях."

Это не игра, — напомнила ему богиня, её голос зазвучал громче, сладостный и низкий, как далёкий гул пчёл, как звук ночи над Обителью Богов. — Какое тебе дело до их слуха, до мягких уговоров, что приводят их ко мне? Это моё и их. Какое тебе до этого дело?

— Разумеется, никакого, — ответил Церестес, зная, что её вопрос — не вопрос, но суровое напоминание о его границах.

В глубинах пещеры звук воды стих. Теперь он был один, со своими мыслями и её тихим, вкрадчивым Голосом.

Стань собой, жрец, — настаивала Такхизис. — Яви свой истинный облик перед своей королевой.

Церестес кашлянул и нервно оглянулся на тусклую полоску света за спиной.

О, мы одни, — утешила она. — Те, внизу, слишком заняты засадой и несчастьем, поглощены подсчётом своих маленьких смертей. Никто не пойдет за тобой сюда.

— Ты уверена? — спросил он и тут же пожалел о своих словах.

В глубинах пещеры тьма завихрилась и заклубилась.

Теперь не время для вопросов, — сказала Госпожа, и её тьма хлынула, окружая Церестеса. Пустота потянула его, лепя, вытягивая его из тела в более древнюю, более знакомую форму, заброшенную годы назад. Зелёный полусвет выступил из стен, и он увидел пол камеры, ряды сталагмитов, словно острые зубы, россыпь обломанных костей и угля.

Он увидел и свои руки, когда они начали болезненное превращение, которым повелевала его Госпожа: красные перепонки проросли между пальцами, а сами пальцы вытянулись в длинные когти с хрустом костей и сухожилий. Единожды он вскрикнул — как всегда, когда Превращение, словно впервые, — накатывало на него, — но крик уже вышел за пределы человеческого, превратившись в ужасающий рёв, подобный скрежету разрываемого металла. Мышцы его ног вздулись и стали толще, рёбра прогнулись и вытянулись, когда из спины вырвались крылья, и он рос все быстрее, да, Церестес рос, превращаясь в того, кем всегда был, кем всегда будет. Краснота его чешуи чернела в зелёном свете камеры, в знакомой агонии, что отмечала это Превращение. И смех Такхизис звенел так громко в его разуме, что он прикрыл лапами втянувшиеся уши, вообразив, что смех этот вырвался из его мыслей и отразился эхом от стен пещеры.

Когда смех затих, Церестес медленно свернулся в центре камеры. Ему становилось тесно, спинные шипы скрежетали, упираясь в дальнюю стену пещеры. Вскоре свет от входа оказался полностью перекрыт его огромным, громоздким телом.

Сурово, когда боль улеглась в крыльях, в его необъятных бедрах, в длинном хвосте, вырвавшемся из основания позвоночника, голос Госпожи зазвучал вокруг. На потолке камеры, отражаясь в легионах всполошённых летучих мышей, среди мерцающего наклона сталактитов, её золотой глаз безжалостно глядел вниз на свернувшегося красного дракона, которым был Церестес.

Ты больше не Церестес, — утешила Госпожа, — но ты снова Уголь, и всецело моё творение…

— Превращение мучительно, Ваше Величество, — возразил Уголь, его голос был сухим и скрежещущим, и говорил он теперь на драконьем языке, полном шипящих и жёстких согласных. Его голос был похож на шелест крыльев летучих мышей.

«Мучительно». — Голос Королевы Драконов был ледяным, насмешливым. — Не так мучительно, как было Сператусу, Красной Мантии, когда я устроила твоё… повышение до мага при Даэгрефне! Если ты такой привередливый, когда дело касается боли, Уголь, а Превращение и впрямь мучительно, то, может быть, тебе больше никогда не следует превращаться?

Уголь неуютно завозился. Облик Церестеса был его завесой, его защитной маской в мире, где драконы ещё не могли открыто заявить о себе. Восемь лет он ходил в человеческом обличье.

О да! — продолжала Такхизис, чуя его мысли, словно отдаленный запах крови. — Представь себе, что ты всегда такой как сейчас, свернувшийся здесь, как гигантский змей, как долинный червь из былых веков, неспособный выбраться наружу. Добыча собственных страстей, быть может, или копий жадных до славы рыцарей?

— Поступай со мной как угодно, Госпожа, — прорычал дракон, закрывая свои мысли от неё коротким, мощным заклятием маскировки. Он пошевелился на полу камеры, его стеснённые движения сдвинули камни и застарелый помёт летучих мышей, вспугнув их, и те с писком бросились в темноту, кожаными крыльями задевая Угля в своём хаотичном полёте.

Очень хорошо. Держи свои мысли при себе. Пусть не говорят, что Тёмная Королева… вторгается, — уступила Такхизис с иронией. — Я более не буду допытываться, хотя если бы я захотела, это заклятие твоё оказалось бы тонким, как… как…

— Как паутина? — спросил Уголь с мрачной, зубастой усмешкой. Хорошо, что она остановилась на заклятии маскировки. Он не чувствовал вторжений, никаких попыток её острого, таинственного взора пронзить завесы его собственной магии.

Возможно, она и не могла этого. Не тогда, когда она витала в Бездне, ожидая шанса проникнуть в этот мир.

Да. Пока не найдут зелёный камень, богиня томилась за порталом, бледной тенью того, чем ей ещё предстояло стать.

Ты снова спрашивал, зачем я послала тебя сюда. Что ж, у меня есть огни, которые тебе нужно зажечь, — сказала она. — И все они начинаются с тех двоих.

— С Верминаарда и Аглаки? — спросил Уголь, его сокрытые магией мысли понеслись вперед. — Что мне делать с ними?

Продолжай свою роль мага. Не открывай никому, что ты мой жрец — пока во всяком случае. Продолжай обучать Аглаку и Верминаарда; взращивай их. Но стань больше, чем их наставником. Будь отныне их наперсником, очами, что формируют их мир.

Один станет твоим спутником в грядущие годы, когда мы станем сильнее и многочисленнее в этой враждебной стране.

Один из двоих станет твоим спутником.

Уголь открыл золотой глаз, с любопытством и тревогой глядя на свет в потолке камеры.

— Который, Ваше Высочество? — спросил он, и его грубый голос был пропитан подозрением.

Они сами выберут. Аглака и Верминаард. В этом мире есть место лишь для одного из них.

И, возможно, они уже выбрали. Старший — более податлив, младший — более дерзок. Верминаарда будет легче обыграть, Аглака — более гордая добыча. Но они выберут. Я предоставлю им шанс.

— Почему эти двое? — спросил Уголь, и в долгом молчании, что последовало, он услышал, как воздух загудел и затрещал, как небесный свод перед ударом молнии. Он испугался, что разгневал её, оскорбил, но после долгой паузы она решила рассказать.

Лака. У меня давние счёты с Лакой. Как ещё лучше отплатить ему, и проклятому Ордену…

— А если другой будет избран, — лукаво добавил Уголь, — что может быть страшнее для Ордена, чем иметь твоего слугу, порождённого великим мятежником Даэгрефном!

Такхизис молчала. В глубинах пещеры Уголь слышал, как его последние слова отозвались эхом, и эхо кружилось, ловя само себя, пока не потекло поверх звуков и тёмные глубины горы не ощетинились сплетающимися голосами и словами: "другой… избран… порождён…"

Я предоставлю повод, — сказала Такхизис, разрезая устоявшуюся тишину. — Сначала девушка. Затем другие… обстоятельства.

— Какая девушка? — жадно спросил Уголь, его длинный, раздвоенный язык возбуждённо и горячо замелькал в темноте. — Ты ничего не говорила мне о девушке, Госпожа.

Я говорю о той, кого избрал Паладайн. О той, кого он посылает к друидессе — насчёт рун. Или так я полагаю.

— Руны? — спросил Уголь, закрывая глаза, стараясь придать голосу нотку безразличия, небрежности. — Я думал, это лишь игра. Я и впрямь занимал Верминаарда ими, когда его вопросы меня утомляли.

И впрямь лишь игра, — ответила Такхизис. — Пока что. Пока пустая руна не прозвучит.

Уголь открыл второй глаз с двойным веком. В косом свете камеры его взор был золотым и коварным.

— Пустая руна? — спросил он. — Значит, старая легенда правдива?

Паладайн утаивал её слишком долго. Со времён… Хумы.

Уголь скрыл усмешку. Госпожа всё ещё запиналась на имени соламнийского героя, чьё копьё загнало её в Бездну.

Он утаивал её так долго, — продолжала Такхизис, — но магов учат: пустой камень — это замена, на случай, если другой камень утерян или повреждён.

— Верно, — признал Церестес. — Так я и сказал Верминаарду, который без устали копается в рунном знании.

Так я и увидела, — сказала Такхизис. — Быть может, настанет время, когда все руны лягут перед ним, и пустая руна украсится своими символами…

— И что тогда? — Дракон жадно, алчно ловил запретное знание. — Что тогда, Госпожа?

Тогда мы обретём величайший из оракулов, промурлыкала Такхизис. Прорицание, что лежало безмолвным и разбитым, потому что руна была пуста, её символ забыт.

Все эти годы, оказывается, Л'Индаша Иман хранила Тайну.

"Л'Индаша Иман? Из друидов?" — подумал Уголь. — "И она не использовала эту силу? Такхизис лжёт. Или что‑то утаивает."

Девушка, — сказала Такхизис, и её глубокий голос лениво растекался по словам. — Она как‑то связана с рунами… с их звучанием. Я знаю это.

Уголь неуютно завозился в тесной камере, ожидая раскрытия связи между девушкой и рунами, которую Такхизис, казалось, собиралась прояснить.

Когда я… пришла сюда, мне было запрещено многое. То, что он утаил от меня в моём изгнании. То, что я тоже забыла. Так что ты должен продолжать узнавать для меня, делать для меня… пока что.

"Этот лёд в её голосе", — подумал Уголь. — "Она знает больше и не говорит. Но с этими рунами…"

Неракцы держат её у себя сейчас, — сообщила ему Такхизис. — Они готовят её в первые жертвы для моего Храма — из‑за её лавандовых глаз. Но они не уничтожат её, и не будут держать вечно.

— А если они разгадают её тайны прежде… прежде нас, Госпожа? У неракцев есть привычка собирать чужие тайны.

Голос богини поднялся мягко, после ещё одной долгой, тягостной паузы. Неракцы — мои слуги. Они не восстанут. Но если восстанут, и если осмелятся озвучить руну…

Все боги узнают об этом разом. И кого, мой дорогой Церестес, почитают сотни жрецов? Кто держит армии в Оплоте и Восточных Дебрях? Всё, что неракцы смогли бы вычитать в рунах, — это их собственные смерти.

— Этот… спор с Лакой, — осторожно начал дракон, меняя русло беседы.

Будет стоить ему сына, — перебила Такхизис. — В этом я уверена.

— Но что с другим? С этим Верминаардом…

Он не меньший сын Лаки Драконоборца, дурак! — резко оборвала Тёмная Королева. Стены пещеры будто отступили, и дракон начал медленное Превращение обратно в человеческий облик, обратно в тёмного мага Церестеса.

Он должен был это знать. Молчание о рождении Верминаарда. Жестокость и явная неприязнь Даэгрефна к мальчику. Отсутствие физического сходства между отцом и сыном.

Поражённый вестями Госпожи, Церестес вдруг почувствовал себя хрупким, растерянным и озябшим, когда запутанная история обмана и предательств начала вырисовываться на краю его понимания — нечто, что ему нужно было узнать, что ему следовало использовать.

Я использую одного, — сказала Такхизис и тихо рассмеялась. — Другой… на замену. У лорда Лаки избыток сыновей, а мне понадобится лишь один. Ибо в жилах Лаки Драконоборца течёт кровь Хумы, а род Хумы связан со звучанием руны. Мне нужен лишь один из рода Хумы. Им будет последний выживший.

— Н‑но как, Ваше Высочество? Каково место этих юношей? — спросил Церестес. Но богиня не ответила. Тёмный глаз над ним угас, и изнурённый маг рухнул в центре камеры, его чёрные мантии, окровавленные и изорванные Превращением, — были раскиданы по дальним углам пещеры. Косой лунный свет уже серебрился и тянулся лучом от входа, и маг, пошатываясь, поднялся и скорчился на краю этого света, зашивая мантии заклятиями.

Я одержу победу, — предрекла Такхизис, и её голос был не более чем шёпотом мысли или отголоском памяти. — Что бы кто ни выбрал, я буду торжествовать. Ступай и исполни мою волю, Церестес…

Верминаард никак не мог забыть ту девушку.

По ночам, посреди своих размышлений, его неотступно преследовал её силуэт в капюшоне и чёрная татуировка на ноге — так же, как и тот мимолётный образ, когда её лошадь развернулась на дальнем краю каменного моста и девушка поехала прочь, привязанная к седлу и под охраной бандитов. Когда Аглака склонялся для молитвы, Верминаард доставал руны Амарах и сосредоточенно вертел их в руке, словно на древних камнях вот‑вот проступит новый символ, который даст ему ключ к разгадке её имени, её происхождения…

Почему бандиты держали её в плену?

Он и сам не понимал, чем она так его притягивала, но думал о ней все часы бодрствования — и особенно тогда, когда должен был заниматься науками.

Вскоре после охоты, благодаря влиянию Церестеса, Даэгрефн назначил мага официальным наставником юношей. Это было скорее признанием, нежели повышением, но теперь Церестес всерьёз взялся за их обучение, проводя строгие занятия по высшей астрономии, математике и обрядам. Пока Верминаард выводил на пергаменте фазы чёрной луны и осваивал всё более могущественные тёмные заклинания, Церестес спорил с Аглакой: того теперь принуждали посещать лекции, и он упрямо сидел в углу, по‑прежнему отказываясь отдаваться новым тайнам.

Под этим новым учебным гнётом мысли Верминаарда всё чаще блуждали, уносясь в долгие приключенческие фантазии, где он спасал девушку от драконов, от огров и прочих опасностей.

Маг стучал по столу, и мысли Верминаарда неохотно возвращались в солярий замка — в залитый солнцем класс, который вдруг казался странным из‑за его собственного воображения и всепоглощающих грёз. Аглака, погружённый в изучение трав, а не книг по чародейству, поглядывал на него с беспокойством, а Церестес хмурился и тыкал пальцем в текст. Верминаард вновь собирался с силами, давал обещания…

И через несколько минут он снова терялся в мыслях о девушке.

Однажды, в самый разгар лета, когда её образ всё ещё владел им безраздельно, он похвастал Аглаке всем, что нафантазировал.

Это был поздний вечер, из тех летних ночей, когда сама тьма мешкает и мир словно застывает в полусвете чуть не до полуночи, вечер, когда соловьи не дают покоя беспокойным. После нескольких минут отработки медленного, грациозного боевого удара ногой Аглака привалился к зубчатой стене и принялся задавать тревожные вопросы.

Видел ли он её глаза?

Выражение её лица? Какого цвета у неё волосы?

Он улыбался, слушая, как Верминаард запинается и уворачивается от ответов.

— Небось ты бы, конечно, смог нарисовать её портрет? — холодно парировал Верминаард.

Не далее чем в десяти шагах три ворона зловеще уселись на зубцы стены, и Аглака поёжился, отвернувшись. — Я видел немногим больше твоего, Верминаард, хотя готов поспорить, что узнал бы её по тому, как она сидит в седле.

Он перевёл взгляд через стену, на краснеющий запад, где солнце опускалось на соламнийские предгорья.

— Снова лето, Верминаард, — продолжил он, и голос его звучал всё глуше и тише, едва различимый сквозь зловещий шорох и возню устраивающихся на ночлег птиц. — А когда приходит лето, сны выплёскиваются даже в часы бодрствования. Отец велел мне беречься этого времени. «Летний дым и морок, болезненная томность света» — так он это называл.

— Твой отец прямо поэт, — проворчал Верминаард, уловив лишь последнюю фразу. — Но с меня довольно и его стихов, и твоих предостережений на этот долгий сезон.

Аглака приподнял бровь. Когда Верминаард начинал ворчать и громко что-то заявлять, это всегда было признаком дерзости и вызова — выезд на охоту, скажем, или восхождение по отвесной скале. Он был предсказуем, и хотя облик деяния мог меняться, Аглака знал: дело назревает, Верминаард устал от теней, его тянуло к действию и азарту открытий.

Аглака улыбнулся про себя и прикрыл глаза от последнего краснеющего потока солнечного света.

Дело назревало, и он был совсем не против.

Ведь друидка отдалилась от него после той битвы с неракцами: сказала, что научила его всему, чему могла. И что теперь оставалось ему в Нидусе, кроме этой долгой неволи да тёмных уроков, которые он отказывался постигать? Да ещё эти мятущиеся собственные мысли.

— А потому с поэзией покончено, — заявил Верминаард, понизив голос до шёпота, и притянул Аглаку к себе за ворот — хватка была твёрдой, властной. — Когда время года сменится и ночи перестанут быть донельзя короткими, я отправлюсь в Нераку — чтобы найти её.

Аглака спокойно улыбнулся, глядя в лицо, словно бы являвшее собой его собственное отражение.

* * *

Верминаард гадал на рунах, выискивая подходящий план и благоприятную ночь. В одиночестве своих покоев, склонившись над столом в тусклом свете свечей, он размышлял над Кругом Жизни — шестью неровными рунными камнями, выложенными по освящённому веками узору: они отражали энергии прошлого и указывали на грядущие испытания.

Пусть другие смеются над ним. Пусть Роберт, Даэгрефн и даже Аглака называют руны ребячеством и вздором.

Смех их стихнет, когда он отыщет ключ к пророчеству.

Верминаард торжественно разложил камни перед собой и долго, пристально вглядывался в изрезанные линиями грани, отгоняя прочь мысли о девушке, об отцовском гневе, об опасностях Нераки.

Но камни вновь хранили молчание. «Старинная пословица права, — с горечью подумал он, — человек не может прочесть в рунах собственное будущее».

Именно эта пословица, эта давящая тишина и привели Верминаарда к Церестесу.

Маг полулежал в мягком кресле, закинув ноги на подоконник, и не отрывал взгляда от созвездия Хиддукеля, косо застывшего в чёрном небе за окном.

Войдя в комнату, Верминаард затаил дыхание. Присутствие мага всегда внушало ему трепет, а прореха в вышине неба — там, где прежде сияли звёзды Такхизис, исчезнувшие три тысячи лет назад, — словно манила его, пока он крался к середине комнаты. Теперь, оказавшись здесь, он вдруг понял, что просить мага прочесть руны — дерзость и неуважение. Юноша переминался с ноги на ногу, неловко поглядывая назад, на дверь.

Маг вздохнул и чуть наклонил астролябию в сторону созвездия.

— Чего изволите, юный господин? — спросил он; голос его был тягучим, низким и неожиданно гулко прозвучал в тесной, захламлённой комнате — словно Верминаард слышал его не столько на уроках, сколько в каком‑то полузабытом сне.

— Я… я видел её на краю каменного моста. В тот день, когда была охота и засада, — пробормотал Верминаард.

Церестес кивнул; его золотые глаза вдруг стали пристальными, сосредоточенными. Приободрённый, Верминаард выпалил остальное, выдавая свой секрет:

— Она не выходит у меня из головы уже целый сезон, господин. Она — пленница бандитов: ведь никто не связывает союзника.

— Аглака мог бы возразить на это, — саркастически заметил маг; вся его напряжённость тут же исчезла, а взгляд стал полуприкрытым, рассеянным. — Или Абелаард. Но ты хочешь спасти эту девушку?

— Прочтите руны, господин. Пожалуйста!

Маг повернулся к камням у своих ног и, медленно ведя рукой слева направо, коснулся каждого кончиком костлявого пальца.

— Берёза. Гром. Молот, — пробормотал он и поднял взгляд на юношу. — Если в этом затхлом гадании вообще есть хоть крупица смысла, Верминаард, я бы счёл это весьма благоприятным предзнаменованием. Вдохновлённый этой женщиной, ты отправишься в путь — путь начинаний. И в завершающем аспекте — Молот: он символ и мощи великанов, и источника этой мощи.

Глаза Верминаарда расширились.

— Значит, всё так, как я и думал! Мне суждено её найти!

Церестес покачал головой:

— Осторожнее, юный господин, осторожнее. Помни о порядке камней.

Он повторил тот же жест — медленно провёл рукой слева направо, касаясь каждого камня по очереди.

— То, что было. То, что есть. То, чему ещё предстоит быть, — а не то, что непременно случится.

— Я не скажу отцу, что вы гадали на рунах для меня, — произнёс Верминаард и расплылся в широкой, хищной улыбке.

Церестес отвернулся к окну, пряча такую же улыбку. Череп Чемоша теперь сиял отчётливо, обрамлённый камнем, тьмой и тёмно‑пурпурным небом на западе. Всё складывалось до нелепого просто.

* * *

Так Верминаард из Нидуса получил благословение мага и завуалированное указание рунных камней. Он не стал задерживаться в покоях Церестеса: час был поздний, а завтра предстояло еще многое успеть. Собрав камни, он почтительно поклонился и попятился к двери — она тихо закрылась за ним.

Маг остался у окна, размышляя о скользящих звёздах и прохладных завихрениях ночного ветра над крепостью: ветер разносил солому и бледные листья. Улыбка Церестеса стала шире.

Игра начиналась, а он так любил игры. Такхизис уже привела свои планы в движение — пока они оставались для мага загадкой, но ему пока и не нужны были подробности.

Таинственная девушка была уже близко — этого было достаточно. Издалека ничего не подозревающего юношу тянуло к ней, к той призрачной фигуре, которую он увидел — точнее, лишь мельком заметил — несколько месяцев назад пасмурным днём в горах. Эту женщину приведут в замок Нидус, и, когда она окажется в безопасности под его крышей, Церестес не сомневался: раскрыть её секрет удастся очень скоро.

Но дорога в Нераку была долгой и полной угроз. Она пролегала через высокие пустынные степи к югу от замка, затем сворачивала на восток, ныряя в узкий перевал между предгорьями, окружающими гору Беркант, и печально известный Неракский лес. И даже после многих опасных миль пути путешествие не заканчивалось. Дальше путь шёл на юг — между двумя вулканами, которые теперь тлели и бурлили, пробуждаясь к новой жизни. Лишь миновав их Верминаард доберётся до лагерей, кольцом окружавших город, — и только тогда его поиски девушки по-настоящему начнутся.

В самом сердце Нераки Тёмная Королева возводила скрытый храм.

Маг отошёл от окна и опустился в мягкое кресло. Ночь сменялась утром: звёзды будто клонились и манили, пробуждались первые птицы, поднимались и слуги. Тишину нарушила робкая песня адерина, примостившегося где‑то на зубцах стены, а следом — одинокие шаги конюха, который брёл через двор к конюшням.

Церестес на мгновение прикрыл глаза, отдаваясь тихому угасанию ночи. Руны приободрили юношу — а маг знал, что так и будет. Потому он и придумал это туманное, многообещающее толкование, соткав историю из безжизненных, бессмысленных камней.

Он презрительно потешался над человеческой глупостью. Пока не прозвучит пустая руна, пока её символ не будет восстановлен, люди с тем же успехом могут гадать по своим ногтям.

Церестес поднялся с кресла и бесшумно скользнул к центру комнаты.

«Быть может, Такхизис права», — думал он, накладывая заклинание, чтобы скрыть свои мысли на случай, если кто‑то — а может, и сама Тёмная Королева — воспользуется ночью и состоянием сна, чтобы проникнуть в его сознание.

Возможно, Паладайн избрал эту девушку, чтобы она каким‑то образом хранила тайну исчезнувшей руны. Если это так, значит, она владеет могущественным знанием — ключом к всеведущему оракулу. Обладая этим оракулом, Такхизис сможет отыскать зелёный самоцвет — последний компонент портала, который она возводит в Нераке. Он станет краеугольным камнем её храма, и, когда камень займёт своё место, она сможет вернуться в мир Кринна — в тот светлый и притягательный мир, который некогда отравила и осквернила, чтобы вновь окутать его своей неизбывной тьмой.

Но тот же самый оракул в иных руках мог полностью преградить ей путь.

И воздвигнуть собственную тьму — его собственную.

А чего, в конце концов, можно добиться, владея умами обоими потомков Хумы?

Церестес улыбнулся и опустился на колени у очага, рассеянно выводя рунные узоры на золе очага.

Берёза. Гром. Молот. Эти символы могли относиться и к нему — и, пожалуй, подходили куда лучше, чем к юношеским, навеянным луной планам спасения.

Он унял нарастающее возбуждение, подобрал полы одеяния и свернулся калачиком у очага. Он лежал, словно спящий кот, словно свернувшаяся змея.

Вновь он напомнил себе: грани пустой руны всё ещё утрачены. И пока они не будут восстановлены, все прорицания тщетны. И всё же чёткие символы гадания Верминаарда не выходили у него из головы, даже когда он закрывал глаза…

Берёза. Гром. Молот.

Он погрузился в глубокий драконий сон, который отлично восстановит его силы к полудню. Он проснётся у очага, в чёрных одеждах, припудренных и перепачканных золой, с твёрдой решимостью последовать за Верминаардом в Нераку.

Ведь, в конце концов, Верминаард и Аглака нуждаются в защите — ведь Даэгрефн платит Церестесу жалование. Наверняка Такхизис с этим согласится.

К тому же, похоже, Она намерена испытать юношей, позволив им это приключение, — а значит, сам он не может захватить девушку…

К тому же один из юношей, без сомнения, станет жрецом Тёмной Владычицы, а драконья королева платит ему куда более суровой монетой…

А ещё есть вопрос пропавшей руны. И, наконец, храм в Нераке.

Он увидит этот храм, твёрдо решил Церестес, — но не ради Такхизис. В обсидиановых камнях храма таятся тайны, не менее загадочные, чем те, что заключены в шестнадцатой, скрытой руне. Но это иные тайны — тайны мирской архитектуры, политики, власти и стратегий сотни тёмных жрецов, ожидающих прибытия своей госпожи.

Драконий взор мог прочесть эти тайны — простые интриги людей, к которым богиня ещё не снизошла.

А затем, пока Такхизис будет надёжно заточена за порталом, он истолкует руны, отыщет зелёный самоцвет и навсегда вырвет его из её хватки. Возможно, из камня сделают кольцо власти — символ его нового миропорядка.

Церестес пробормотал что‑то в смутном предвкушении; пелена заклинаний, словно дым, окутывала его лицо. «Я сам — эта руна, пустая руна», — подумал он, и его грёзы становились всё причудливее, пока он наконец не соскользнул в сон.

В конце концов, он — дракон. Высшее существо. Он способен сотворить собственное пророчество — и желаемое свершится.

* * *

Верминаард ещё раз проверил свой план.

Сын конюха был подкуплен — так же, как и стражники у восточных ворот.

В конюшне его будут ждать две лошади: одна — для него самого, другая — для девушки, которую он приведёт обратно. А восточные ворота замка останутся загадочным образом открытыми и без охраны в течение часа после полуночи.

Всё было продумано до мелочей, выверено, и всё же Верминаард ёрзал за столом во время скудного раннего ужина, сидя за молчаливым, мрачным столом вместе с Даэгрефном, Аглакой, Робертом и магом. Он нервно нависал над холодной едой, уверенный, что все взгляды устремлены на него, а чужие мысли вот‑вот раскроют его тайный замысел.

Он проклинал себя за то, что вообще имел глупость кому‑то довериться. Будь он предоставлен самому себе, Даэгрефн мог бы неделями, а то и месяцами не обмолвиться с ним и словом. Верминаард мог бы спокойно съездить хоть к Ледяной Стене и обратно — путь туда и обратно составил бы около девятисот миль, — и лорд Нидуса даже не заметил бы его отсутствия.

Но, возможно, маг успел предупредить лорда Нидуса. Или Аглака проговорился — разумеется, из неуёмной заботы о его безопасности. Хотя Верминаард не намекнул ни тому, ни другому, что именно эта ночь назначена для побега, он боялся, что они всё равно уже знают. Ведь вкрадчивый Голос, который долго молчал, пока он готовил своё приключение, прошлой ночью снова принялся подзуживать его: эта ночь — с оседающими тучами и затихающими летними ветрами — идеальна для незаметного ухода.

Может, кто‑то ещё слышал тот же Голос, те же подначивания?

И всё же все они казались невозмутимыми, сидя в своих креслах с высокими спинками. Жёлтый свет от очага плясал на кубке с вином в руке Церестеса, на сверкающем ноже Аглаки — тот изящно и ловко нарезал оленину, действуя с присущими соламнийцам манерами, которые не выветрились за девять лет в замке Нидус.

Маг и Аглака закончили трапезу и, извинившись, удалились. Верминаард тоже отодвинул стул, собираясь последовать за Аглакой, но ледяной взгляд Даэгрефна остановил его, не дав толком подняться. На долгую минуту он так и замер, пока наконец не поднялся Роберт, пробормотав что‑то лорду Нидуса про «налоги» и «жалованье лучникам», после чего двое старших мужчин отошли к очагу — между ними легли гроссбух и ещё одна бутылка вина.

Наконец пятясь, покидая зал, Верминаард бросил ещё один взгляд на седые головы, склонившиеся над замковыми записями. Косой луч света увеличивал тень его отца, и казалось, будто Даэгрефн заполняет зал тонкой, расплывчатой тьмой, сквозь которую крадутся поджарые гончие, подбирая остатки под столом. Эта тень словно следовала за юношей по коридору и вверх по лестнице, в его покои, где сгорбленный силуэт под одеялами подсказал ему, что Аглака уже крепко уснул.

Он тихо накинул на плечи тяжёлый плащ, неспешно пристегнул меч и нож, взял лук. Потом — тот самый маленький украшенный драгоценными камнями кинжал, что Аглака подарил ему после гебо‑науд. До Нераки — два дня пути верхом, и он решил, что лучше добывать еду по дороге, чем привлекать к себе внимание, забирая припасы из кладовых Роберта, где всё строго учитывалось. Он вытащил из‑под матраса мешочек с рунами, затаив дыхание, когда камни громко стукнулись друг о друга внутри него.

Аглака не шелохнулся, лежа в тяжёлом, непробиваемом молчании глубокого сна.

Верминаард склонился над краем кровати Аглаки и в замешательстве уставился на закутанную фигуру — юноша был плотно укрыт одеялами, хотя ночь выдалась непривычно тёплой. Они с соламнийским юношей большую часть времени проводили либо в молчании, либо в спорах и соперничестве: вместе ходили в долгие вылазки за добычей по нагорьям, сходились в учебных схватках на требовательных тренировочных площадках Роберта. Верминаард, куда более крупный и сильный из них двоих, неизменно одолевал Аглаку в испытаниях на силу, а тот по‑прежнему наотрез отказывался состязаться в классе Церестеса, стоически презирая наставления тёмного мага.

— В тебе нет поражения, — прошептал Верминаард и тут же осёкся, удивлённый уважением в собственном голосе. Тихо, со злостью он вытащил из ножен маленький подаренный кинжал и швырнул его на край постели Аглаки.

За восемь лет, что кинжал провёл у Верминаарда, магия, которую Аглака приписывал оружию, так и не проявилась. Защита от зла, как же! Он ни разу не видел, чтобы клинок хоть что‑то сделал, ни разу не видел, чтобы он воссиял свирепым, тайным светом настоящего зачарованного оружия. Если кинжал не защитил его от мелких зол замка Нидус, какой от него прок на тёмных горных дорогах?

В конце концов, это всего‑навсего маленький нож, яркая игрушка для ребёнка. А он отправлялся по серьезному делу: на юг, в Нераку, глухой ночью.

Верминаард неловко выпрямился и зашагал к двери. В коридоре было темно и сыро; он снял сапоги, чтобы бесшумно спуститься по лестнице, прислушиваясь к каждому звуку в замке — к скрипу оседающих балок, к глухому гулу голосов снизу, к шороху и рычанию собак в главном зале. Дважды ему пришлось замирать, затаив дыхание в тёмных закоулках коридоров, пока проходила стража. Казалось, прошли часы, прежде чем он шагнул в ночной воздух, во двор, и бросился через замковый двор к конюшням у восточной стены.

Он расстанется со всем этим без сожаления — с замком, с гарнизоном и в особенности с Даэгрефном. Впереди манила новизной свобода, пугающая и вдохновляющая одновременно, и Верминаард жаждал вкусить её, пока пробирался к одинокому огоньку, что мерцал в тени восточной башни.

Дверь конюшни была открыта, стойла тускло освещены "забытым" одиноким фонарём — в точности как обещал подкупленный мальчишка. Верминаард скользнул внутрь и прикрыл дверь за собой, на мгновение вздрогнув от фигуры в капюшоне, что стояла между стойлами, затягивая подпругу на седле чёрной кобылы.

Похоже, юный Фрит был готов усердно отрабатывать свои тайно полученные деньги. В соседнем стойле ждал осёдланный чёрный жеребец Верминаарда — Орлог, готовый к предстоящему пути.

Верминаард осмотрел работу мальчишки.

— Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо. Фрит, ты седлаешь лошадь как рыцарь. Когда вернусь, я позабочусь, вместе с моим отцом, чтобы твоя доля возвысилась.

— Позаботься о собственной доле, — ответил человек в капюшоне и повернулся к нему с кривой ухмылкой и блестящими глазами.

— Аглака! — слишком громко выкрикнул Верминаард. Затем, в ярости схватив юношу за капюшон, он грубо швырнул его на пол конюшни.

— Что ты здесь делаешь? — прошипел Верминаард; его кулак замер в дюйме от лица Аглаки.

— Я еду с тобой, — прошептал юноша; его светлые глаза были внимательны и бесстрашны. Он ни разу не дрогнул — ни когда Верминаард стащил его на пол, ни когда пнул, ни даже теперь, когда тяжёлые костяшки Верминаарда сулили разбитый нос.

Верминаард медленно отвёл руку. Лошади, сбитые с толку возней у их ног, нервно всхрапывали и били копытами по стенкам стойл, а в замке залаяли собаки.

— Возвращайся в постель, — торопливо сказал Верминаард, распахивая дверь конюшни и тревожно поглядывая в сторону крепости.

Окна были тёмными. Хорошо. Должно быть, Даэгрефн уже спит. Время ещё есть.

Но этого времени оставалось всё меньше.

Дыханием воспроизводя старое успокаивающее заклинание, которому Церестес научил его для разговоров с Даэгрефном, Верминаард вывел лошадей во двор. Небо внезапно прояснилось — пугающе внезапно — и земля залилась лунным серебряным светом.

— Я еду с тобой, — повторил Аглака, отряхивая солому с волос. — Я тебе нужен.

— Ни за что! Просто подай мой мешок.

Аглака крякнул, взваливая поклажу на жеребца. Лай в крепости стал громче, настойчивее, и первый огонёк — кажется, из покоев Роберта — замигал на другом конце двора.

— Теперь ты помоги мне, — сказал Аглака, когда Верминаард отвернулся. — Держи. Они будут здесь с минуты на минуту.

Верминаард уже хотел пришпорить жеребца к восточным воротам, рискуя шумом переполошить замок и привлечь внимание дюжины стражников. Лучше уж быть остановленным сейчас, ответить перед Даэгрефном за полуночную выходку, чем скакать через Халькистовы горы с этим… с этим сопляком на хвосте. Это было его приключение, его мечта, его предсказание — целых полгода подготовки, — а Аглака окажется…

— А ты хоть узнал бы её, Верминаард?

— Что?! — крикнул он, рванувшись в сторону, потеряв равновесие, в панике цепляясь за поводья и луку, накренившись, покачнувшись в седле…

…и выровнявшись, задыхаясь от страха и ярости, холодно уставясь на Аглаку, который каким‑то образом уже умудрился забросить и себя, и свой мешок на вторую лошадь.

— Узнал бы ты эту девушку, если б перед тобой поставили десять неракских женщин?

— Конечно! А теперь дай мне…

— Какого цвета у неё глаза? Аглака был настойчив, метя в болезненную правду.

— Возвращайся в постель!

— Какого цвета у неё глаза, Верминаард?

— Я знаю, что они будут цвета моря или неба… но ты‑то, полагаю, их видел? — выплюнул Верминаард; его конь приплясывал, кружился на месте. Он хотел ударить юношу, выбить его из седла и поехать дальше, но сомнения уже поднимались — та подспудная тревога, которую он так старался от себя скрыть…

В тот день стоял туман. Он видел её издалека.

— Какого цвета у неё глаза, чёрт тебя дери?! — рявкнул Верминаард, и крепость взорвалась россыпью огней, криков и лая.

— К воротам! — крикнул Аглака.

* * *

Они вырвались в ночь раньше, чем сонный гарнизон успел собраться и броситься за ними в погоню. Стремительно мчась по каменистой тропе, так что из‑под копыт летели камни и гравий, они держали безрассудный темп. Наконец, там, где тропа выходила на поросшую травой равнину, Аглака обогнал Верминаарда, который постепенно, нехотя перевёл Орлога сначала на рысь, а потом и на шаг.

Позади башни замка Нидус растворились в дали и в странной тёмной стене облаков, опустившейся — или будто опустившейся — откуда‑то из ясного ночного неба. Оглянувшись через плечо, Аглака тихо присвистнул.

— Мы немало прошли за короткое время, мастер Верминаард, — с иронией заметил он, мягко, ободряюще похлопав кобылу по боку.

Верминаард холодно посмотрел на спутника.

— Как ты узнал, Аглака? — спросил он.

— Узнал?

— Что я сегодня ночью отправляюсь в Нераку. Я никому не говорил о сроке.

— Не говорил, — согласился Аглака и направил кобылу к высокому зелёному участку ежовника; та охотно наклонилась и принялась щипать траву. — Но я понял по твоим действиям. Ты начистил сапоги — впервые за месяц. Две накидки перекинуты через изножье кровати, а ещё — твои старые дорожные перчатки. Если кто‑то и готовился к дороге, да ещё так явно и заметно, то это ты, Верминаард из Нидуса.

Лицо Верминаарда пылало; он последовал за Аглакой, медленно ведя жеребца по сухой земле. Конь жадно хватал сочный ежовник, пока Аглака перечислял события дня: как Верминаард точил клинки и перетягивал тетиву лука, как дважды проходил мимо конюшни, проверяя, в порядке ли лошади.

— И наконец, — продолжил юноша, спешившись и доставая полоску квит‑па — вяленых плодов, которыми традиционно запасаются эльфийские путешественники, — ты держался ещё дальше от Роберта и Даэгрефна, чем обычно, словно Даэгрефн и правда мог обратить внимание на то, что у тебя на уме.

Верминаард кивнул, с тоской поглядывая на квит‑па. Романтика поисков пропитания уже рассеялась, и на смену ей пришёл самый обычный дорожный голод.

Он знал, что слаб: едва два часа пути от замка Нидус, а он бы с радостью променял меч на горстку сушёных плодов.

— Где твой кинжал?

Вопрос Аглаки застал его врасплох.

Не говоря ни слова, Верминаард спешился, позволяя неловкому моменту пройти. Он пробормотал что‑то про «забыл», про «торопливый отъезд» и добавил: «Да и вообще, я предпочитаю меч». Аглака ничего не сказал, лишь спокойно на него посмотрел.

— Надеюсь, твоя «торопливость» не помешала тебе взять вторую накидку, — заметил он, кивнув на гряду облаков к северу, поднимавшуюся над той землёй, которую они оставили позади. — За нами идёт буря — с севера на юг, быстро, с потоками воды и тьмой на целый день. Судя по тому, как летали ночные птицы, она будет здесь примерно к полудню.

Верминаард нахмурился. Откуда Аглака знает все эти приметы и умеет предсказывать погоду?

Аглака улыбнулся и одним лёгким движением вскочил в седло, будто сбросил какую‑то таинственную тяжесть у ворот замка Нидус.

— Так что лучше, чтобы у тебя была непромокаемая накидка, Верминаард. Иначе нам скоро придётся искать пещеру или рощицу — сухое место, чтобы переждать бурю.

Верминаард снова поднялся в седло Орлога и повёл коня к предгорьям, к каменистой местности над великим Неракским лесом. Аглака на мгновение задержался, глядя, как его спутник уезжает вперёд.

— Где же твой кинжал на самом деле? — прошептал он. С грустным видом он достал из‑под плаща маленький сверкающий клинок и поднял его в бледном свете Солинари.

— Он защитит тебя от зла, брат Верминаард, — твёрдо произнёс соламнийский юноша. — Даже если владеть им придётся мне.

* * *

Обещанная буря так и не настигла их, но тёмные тучи добрались.

Около часа юноши ехали навстречу холодному влажному ветру, а пряди пепельного тумана тянулись и проплывали над ними. Температура стремительно падала, и вскоре дыхание стало клубиться паром, а бока трусящих лошадей покрылись испариной от резкого похолодания.

Но дождя так и не было. Мрачный полдень миновал, а Верминаард и Аглака продолжали двигаться на юг — туда, где лес упирался в крутой горный кряж. По ту сторону, как обещал Аглака, лежали Равнины Нераки и сам посёлок.

Вокруг тучи сгущались, закрывая скальные стены и оседая густым туманом, который полностью поглотил солнце. Они ехали сквозь плывущую серость, не видя тропы впереди, пока Верминаард не доверил путь Орлогу: он ослабил поводья, позволяя жеребцу самому пробираться по узкому проходу. Аглака следовал вплотную — нос его кобылы был в считанных дюймах от мечущегося хвоста Орлога.

Ходили легенды о горных разбойниках: говорили, что у них от природы острое зрение и они способны выслеживать неосторожных путников сквозь бурю и туман. Они подзывали намеченных жертв с обочин дороги. Спрятавшись в дымке и полумраке, разбойники кричали обманчиво — то как раненые воины, то как потерявшиеся дети.

Верминаард приподнялся в седле, его рука беспокойно легла на рукоять меча. Дважды он вздрагивал от звуков в тумане: то от внезапного суетливого взмаха крыльев грачей, то от чего‑то крупного, слепо ломившегося сквозь высокие заросли этерны в предгорьях. Он уже убедил себя, что эти звуки ничего не значат — всего лишь игра страхов и воображения, — когда Голос вновь настиг его, будто поднимаясь навстречу из холода и тумана…

…или будто бы это говорил сам туман.

Превосходно, лорд Верминаард, — сказал Голос, и знакомые интонации были сладки от похвалы. Верминаард быстро обернулся, но голова Аглаки была повёрнута в сторону, плечи расслаблены.

Он не слышал Голоса. Хорошо.

Разумеется, он не слышит, лорд Верминаард, — ворвался Голос, низкий и мелодичный, ни мужской, ни женский, как всегда. — Зачем мне позволять ему слышать то, что проходит между нами? Он не смог бы… понять. Он другой, но дело гораздо глубже. Ты ведь понимаешь? Как еще я могу выделить тебя… из всех?

Верминаард туманно кивнул, потом с беспокойством оглянулся сквозь туман на спутника.

Только посмотри на него, — уговаривал Голос, и туман будто забавлялся резкими чертами лица Аглаки, смягчая их, придавая им детскую округлость. — Он ни о чём не догадывается. И нет у него ни инструментов, ни способностей.

Верминаард моргнул. Аглака всегда казался ему достаточно сообразительным. На юноше лежало некое благословение, некий дар — подобный ристингу мастера рун, где простой камень одним движением резца превращается в нечто волшебное. И Аглака умел принять поражение — на тренировочном поле, на охоте, где бы его ни настигла неудача — и обратить его в благородство, так что поражение переставало унижать, а победа уже не имела прежнего значения.

Но ныне иные обстоятельства, — настаивал Голос, повышая тон и громкость, заглушая его великодушные мысли. — И на сей раз победа имеет значение — значение большее, чем что бы то ни было и кто бы то ни был, да, ибо именно эта победа прославит твоё имя.

— Верминаард? Сбавь скорость, — потребовал Аглака. — Моя маленькая кобыла не привыкла гнаться за таким, как Орлог.

Все твои ошибки и проступки, — продолжал Голос, всё выше и пронзительнее, — будут исправлены, если ты вернёшь девушку. Ты заслужишь расположение отца, да, и уважение гарнизона — Роберта, мага и всех прочих. К чему тебе тогда рунные камни, когда будущее обеспечено, нерушимо и радостно?

Поводья дрожали в руках Верминаарда. Слишком хорошо, это пророчество, слишком хорошо…

Слишком хорошо, если ты не совершишь этого один, — продолжал Голос, едва различимый гул на грани слуха, — ибо если этот сопляк поможет тебе, кого твой отец сочтёт спасителем? И кого маг?

И кого сама девушка, в конце концов?

— Подожди! — крикнул Аглака, но Верминаард уже пришпорил Орлога и рванулся вперёд по тропе, растворяясь в сером тумане.

* * *

Голос Аглаки затих позади, а натужные крики «Верминаард!» отдавались эхом в лабиринте скал, утёсов и густого леса. Порой казалось, будто в тумане кричат два или три голоса сразу.

«Хорошо, — подумал Верминаард, направляя Орлога сквозь коварный туман. — Пусть сам находит дорогу обратно в Нидус. Или пусть находит что похуже, мне всё равно. Нерака — моя, и девушка — моя. Он мне не нужен, чтобы найти путь».

Была ли это его собственная мысль, или это вернулся Голос, заглушённый мраком и расстоянием, пока он уже не мог отличить его от собственных размышлений?

Он потянулся к мешочку рун на поясе. Камни успокаивающе застучали, когда Орлог прошёл через ущелье, заваленное щебнем и соснами, а тропа сузилась и пошла на подъём к юго‑востоку, врезаясь в предгорья под нависающей чёрной громадой горы Беркант.

Инстинктивно Верминаард коснулся рукояти меча. Видеть он стал лучше. Он был в самом сердце разбойничьих земель — в каменистых нагорьях, которые патрулировала отборная неракская кавалерия, куда более грозная, чем обычные разбойники, наводившая ужас на охотников и всадников от Нидуса до самых травяных равнин Восточных Дебрей и Трота. Когда‑то это были всего лишь ловкие бандиты, но теперь они стали дисциплинированными и куда более смертоносными, а ряды их росли по мере того, как некая великая, непостижимая сила толкала их на всё более дерзкие и успешные набеги.

Он нервно кашлянул. Именно сейчас ему не помешал бы спутник. Голос полностью исчез.

Ведя жеребца по склону, он двигался наугад, вознося молитвы богам тьмы. Он просил о безопасном пути: Такхизис, Саргоннаса — её супруга-Консорта, Хиддукеля, Чемоша, Зебоим и прочих — пока имена не иссякли. Тогда, повинуясь более глубокому, первобытному инстинкту, он обнажил меч и положил клинок поперёк луки седла.

И тут же, словно извращённый ответ на его молитвы, тени мелькнули в тумане вокруг: тёмные всадники на грани видимости — некоторые едва ли в десяти ярдах от того места, где он дрожал верхом на Орлоге. Верминаард услышал фырканье и ржание лошадей, сдавленную торопливую перекличку — то ли команды, то ли указания, на ломаном Общем и ещё на каком‑то языке, которого он не понимал, — грубом, полном жёстких согласных и гортанных звуков.

Силуэты кружили на угрожающем расстоянии. Будь у них факелы — как у обычной кавалерии, нередко использующей их в тумане, — его бы тут же обнаружили.

Снова бандиты. Несомненно, именно они его окружали — двигаясь без огней, как и положено разбойничьим всадникам. Их путь лежал на запад — без сомнения, через лес, а затем на север, к высокогорным равнинам Таман‑Бузака. Скоро их дороги пересекутся, и никакой туман не скроет того, что он чужак, что он один и несёт на себе символы замка Нидус.

На мгновение он застыл в седле, парализованный страхом и нерешительностью. Они будут пытать, а потом бросят умирать на высокогорных равнинах и насадят его голову на пику.

Где же Аглака, когда так нужны его смекалка и хладнокровие?

В отчаянии Верминаард развернулся и поехал обратно. Если он вернётся и проедет среди них, скрытый мглой и расстоянием, бандиты могут принять его за своего. Тогда они вряд ли станут присматриваться, а туман даст ему хоть немного времени, чтобы придумать, как ускользнуть.

* * *

Бандиты неспешно вошли в лес; массивные валлиновые деревья и высокие вечнозелёные сосновые кроны чернели на фоне тумана. Ехавший среди них Верминаард ссутулился в седле, надвинув капюшон на глаза.

Неужели туман снова редеет? Слева он заметил тёмный силуэт: какой‑то всадник остановился и будто ждал его. Он крепче сжал рукоять меча.

Миг настал. Будет ли он сражаться, как сражался бы его отец, как Роберт — да и Аглака, если уж на то пошло? Или отступит, как отступил у каменного моста два сезона назад, когда храбрость и мастерство могли бы сразу принести ему ту самую девушку?

Он решил пробиться сквозь них всех — или погибнуть в попытке. Рука дрожала на эфесе меча, пока он готовился вступить в схватку.

И тут туман рассеялся вокруг силуэта, и Верминаард увидел, что это вовсе не всадник, а высокий каменный выступ — дольмен, воздвигнутый пять тысяч лет назад первыми обитателями высокогорных неракских равнин. Его затрясло от облегчения.

За камнем разбойники продолжали углубляться во всё более густой лесной лабиринт. Их голоса кружились вокруг Верминаарда, превращая пространство в кошмар навигатора: звуки сливались в какофонию, и юноша двигался вслепую, объятый страхом, а единственной его опорой оставалась быстро тающая надежда на спасение.

«Это словно Бездна, — подумал он, — где душа распутывается и пожирается».

— Чепуха, — успокоил Голос, поднимаясь из чёрных камней и омывая его холодным, умиротворяющим потоком слов. — Бездны нет вне чёрных глубин твоего «я», она существует лишь в твоём воображении. Будь мужчиной! Будь как твой отец и ставь себя против этих немногих! Ибо время придёт…

— Где ты? — крикнул кто‑то впереди. Лошади вокруг него остановились.

— Видишь? Я уже послал тебе помощь… твоё спасение…

— Где ты, Верминаард? — снова раздался крик.

Аглака. Заблудившийся и бродивший теперь в тумане.

Разбойник в двадцати футах впереди приподнялся в седле и втянул носом воздух. Тихо и грубо выругавшись по‑неракски, он дёрнул за рукав ближайшего товарища.

— Прямо на тропе Джелек, готов спорить, — прошипел бандит, размашисто указывая на широкую тропу, уходившую на запад сквозь деревья. — Кто бы это ни был, туман развернул бедолагу, и теперь он сам напросился на всё, что мы ему можем дать.

Его товарищ злорадно рассмеялся, и со всех сторон позади Верминаарда из лабиринта тумана и теней стали выныривать всадники, направляясь на запад, к концу перевала, навстречу отчаянному, беззащитному голосу, что манил их, словно стаю волков добыча.

Верминаард остановил Орлога, когда последний из бандитов проскакал едва в дюжине футов от его правого бока. Шепча молитву Хиддукелю и Саргоннасу, юноша замер без движения, пока всадник не растворился в тумане и не исчез.

Голос вернул ему Аглаку. В этом Верминаард не сомневался. А крик соламнийского юноши увлёк бандитов прочь — в туман и лес.

Возможно, они нагонят Аглаку. Возможно, он от них уйдёт. Что ж, Аглака умён, находчив. Может, и выживет.

Верминаард подавил злорадную улыбку. А потом на мгновение в его мыслях мелькнул Абелаард — и отцовский договор с Лакой, и тот ответный удар, что обрушатся, если Аглака не вернётся.

Он постарался об этом не думать.

Размером с лошадь обсидиановая скала, так напугавшая его, снова нависла слева, совсем близко. Верминаард улыбнулся ещё раз. Ещё сотня ярдов — и он выберется из леса, обратно на открытые предгорья.

Внезапно то, что он принимал за скалу, двинулось вперёд и подняло руку в перчатке. Верминаард ахнул, нащупывая меч, и…

— Хвала богам, это ты, Верминаард! — воскликнул Аглака.

— Аглака! Что… как…

Соламнийский юноша весело рассмеялся и по-дружески хлопнул Верминаарда по плечу.

— Когда Орлог рванулся и унёс тебя, я думал, что мы не найдём друг друга ещё несколько дней. А потом… клянусь Паладайном! Разбойники! Я укрыл кобылу за камнем ярдах в ста к востоку отсюда и успокоил её. Хорошая лошадка — спокойная, покладистая: даже не фыркнула и не всхрапнула, пока весь отряд прошёл в двух шагах от меня.

— Я увидел тебя впереди них и понял, что тебе, пожалуй, нужна помощь. Поэтому, когда все проехали, я стал звать тебя в лесу, и… ну, эти странные лесные отзвуки сработали даже лучше, чем я надеялся: вот ты здесь, а они… ну, они где‑то в другом месте.

Он откинулся в седле и просиял.

Верминаард молча шмыгнул носом и кивнул; в голове у него мешались вина, злость и недоумение. Всё вернулось к тому, что было до тумана, до пророчества Голоса, до его попытки оставить Аглаку в тёмном одиночестве Халькистов.

Теперь он снова с ним — с этой раздражающей бодростью и ещё более раздражающей сообразительностью, — а дорога к Нераке понемногу открывалась перед ними.

По крайней мере, пока.

Лошади медленно двинулись вверх по склону на восток, и с юга поднялся ветер, разгоняя туман с их пути.

— Посмотри на небо! — заметил Аглака, указывая на серый просвет в облаках. — Я‑то думал, это только туман. Но уже и сумерки. Мы с тобой целый день метались туда‑сюда. Хвала Паладайну, что хоть нашли друг друга до наступления ночи!

— Так какого цвета у неё глаза? — допытывался Верминаард, пока они с Аглакой вели лошадей по узкой тропе вдоль скальной стены, подыскивая высокое укрытие подальше от ночи и её хищников — и звериных, и человеческих.

— Трудно объяснить, Верминаард, — ответил юноша. — О, смотри — здесь какая-то пещера. Я так и думал. Наверху на плато растёт множество драсиловых деревьев, а я никогда не видел, чтобы прорубленная тропа вела в никуда.

— Пещера, говоришь? — Верминаард забыл и про глаза, и про цвета при такой перспективе. — Какая…

— Летучие мыши — наверняка, — перебил Аглака. — Пауки у входа, а в темноте, если она уходит достаточно глубоко, — те странные слепые сверчки. Возможно, медведь. Он уставился на Верминаарда с притворным испугом. — Хотя вряд ли: ему ведь пришлось бы протискиваться через все эти корневые переплетения. Но если медведь на нас бросится, нас ведь на этот раз двое.

«На этот раз?» — подумал Верминаард, и его мысль виновато метнулась обратно к схватке с бандитами на мосту. Что он знает? Что подозревает?

Если бы не летучие мыши, выпархивавшие в горные сумерки, пещера показалась бы уютной, даже приятной. У входа был разбросан тростник, а её обитатель уходил совсем недавно и намеревался вернуться — судя по отсутствию пыли и паутины, свежей душистой соломе и аккуратно сложенным у входа мётлам.

— Зайдём, — предложил Верминаард, шагнув под нависающую скалу.

— Здесь чьё-то жилище, — возразил Аглака, щурясь в темноту.

— Тогда можешь спать снаружи, — холодно ответил Верминаард. Он шагнул внутрь и занялся поисками подходящей растопки. Аглака в нерешительности постоял у входа, потом полез по скале повыше, к обзорной точке.

Роясь в соломе и расставленной утвари, Верминаард поднял кувшин и рассматривал его с растущим, тревожным ощущением, что уже был здесь — или по крайней мере видел всё это раньше.

— Смотри, Верминаард! — воскликнул Аглака от входа в пещеру. — Морковь и редис! Здесь, чуть выше, маленький огород. Не солнечный акр, конечно, из-за тени от драсиловых деревьев, но почва на удивление хорошая для такой каменистой местности! Не знаю, как им это удалось на такой высоте. Ещё и поздние помидоры, а весь участок обсажен лилейниками-однодневками! Некоторые цветут! Тебе правда стоит посмотреть! У одного — будто лицо…

— Ты нашёл что-нибудь для костра? — отрезал Верминаард, его внимание снова приковали обломки на полу пещеры. Аглака раздражал его всей этой ботанической премудростью — травы, сорняки, цветы. Ему это казалось неуместным, нелепым. Он грубо отмахнулся от спутника. Лучше сжечь какую найдётся деревяшку в пещере — стулья, скажем, или дубовое ведро, — чем ждать, пока Аглака копается, уткнувшись опять в свои лилейники.

Его взгляд снова вернулся к ведру. Оно каким-то образом было центром пещеры, фокусом странного чувства узнавания, которым, казалось, было пропитано это место. Он подошёл осторожно. Здесь мог жить волшебник, а волшебники, как известно, могут наделить вещь огнём, ядом, разрушительными чарами — так что стоит неосторожной руке коснуться её, и пламя пронзит кости, а яд — жилы. И даже через тысячу лет после ухода или смерти волшебника заклятие может вспыхнуть и поразить.

У этого ведра были все признаки. Линия рваных меток по краю — не выветривание и не сколы, а намеренные резы искусной руки.

Верминаард прислушался к Голосу. Что бы это ни было, оно наверняка хранило массу тайных знаний и магии.

Но Голос снова молчал.

Верминаард тихо выругался и заглянул на дно ведра. Моргнул и заглянул снова.

В рисунке влажных древесных волокон на дне было что-то, что мерцало и менялось. В один миг это была спираль, водоворот, потом — тёмный центр паутины, как руна хагал, что сулит беду и крутой излом в судьбе.

А потом, словно он вглядывался в те самые хрустальные шары и сферы в Башне Высшего Волшебства, ему привиделся скалистый пейзаж — похожий на Халькисты, но ещё более мрачный, ещё более суровый, и рука, тянущаяся к нему из глубины кружащихся древесных волокон, тянущаяся, хватающая — и не достающая…

Верминаард тряхнул головой и посмотрел снова. Рука и паутина, скалы и руна — всё исчезло из виду, оказавшись всего лишь игрой света на потемневшем от влаги дереве ведра. Снаружи снова подал голос Аглака — что‑то про водосборы.

Но теперь Верминаарда манил дальний конец пещеры. Небольшая насыпь в тёмном углу — куда более скромная и куда менее загадочная, чем ведро, но отчего‑то невероятно притягательная. Тихо, бросив один быстрый взгляд через плечо, он прокрался к теням и этой странной конструкции.

Земля и камни. Здесь кого‑то похоронили.

Необъяснимая печаль накрыла юношу, когда он опустился на колени у могилы. Что‑то шевельнулось где‑то на грани памяти — тёплое, едва уловимое, хрупкое чувство покоя…

— Верминаард! — в третий раз крикнул Аглака, и мысли разом рассеялись. С раздражённым рычанием Верминаард сорвался с места, чтобы найти его.

Когда он шёл к выходу из пещеры, взгляд его зацепился за что‑то блестящее в соломе. Он опустился на колено и поднял небольшой кулон: серебряная цепочка была порвана, а самоцвет размером с ноготь большого пальца искрился. Потерев камень подолом туники, Верминаард подивился его тёмно‑фиолетовому оттенку — цвету где‑то между фиолетовым и синим. В кулоне не чувствовалось ни магии, ни дурного предзнаменования, но при дворе в Нидусе за него могли бы неплохо заплатить.

Или он мог бы сделать подарок таинственной юной даме.

Он почти не думал об этом, просто бросил кулон в мешочек вместе с рунными камнями. Тот мягко звякнул и перекатился по ним — звук вышел такой, будто где‑то в глубине пещеры кто‑то отворил потайную дверь. Верминаард пожал плечами и поспешил вверх по тропе к огороду, где Аглака склонился над веерообразным растением, не отрывая взгляда от единственного цветка, выросшего на одиноком цветоносе.

— Видишь? — сияя, сказал Аглака и бережно обхватил ещё не сорванный цветок ладонью. Он поманил Верминаарда подойти ближе.

— Прелестно, — без всякого воодушевления отозвался тот, чьи глаза были устремлены куда‑то вдаль, настороженно высматривая опасность — будь то хищник или бандит.

— Он прекрасного персикового оттенка, а зона «глазка» — такого странного фиолетового цвета… А вот эта отметина — будто лицо, а может, скорее маска. И сам цветок — идеальный треугольник, — настаивал Аглака, но Верминаард его не слушал.

— Нам нужно найти место получше, чтобы переждать ночь, Аглака. Надо двигаться дальше, пока нас не настигла темнота.

— Я не понимаю, Верминаард.

«В пещере есть что‑то потустороннее, — хотел сказать он. — Какое‑то… присутствие. Не знаю, дружелюбное оно или враждебное, но это ведро внутри…»

— Не говори ему, — настоял Голос, поднимаясь от входа в пещеру, словно говорила сама чёрная, сверкающая гора. — Ты знаешь, как невежды смеются над твоими знаниями, рунами и знамениями. Говори об опасности. О глубине пещеры…

— Пещера уходит вглубь бесконечно, — послушно произнёс Верминаард. — Готов поспорить, она пронизывает всю гору, и неизвестно, сколько в ней ответвлений, залов и проходов. В этих глубинах может прятаться что угодно, и я не собираюсь снова рисковать твоей безопасностью.

Он выдавил кривую усмешку, обращаясь к своему несносному спутнику, и тот улыбнулся в ответ.

— Опасность невелика, Верминаард. Корни драсилового дерева уходят вниз футов на сто, а то и глубже. Они разрастаются над пещерами, чтобы… ну, полагаю, им нужно какое‑то питание из воздуха пещеры. Они умеют прорастать сквозь камень, но не умеют вовремя остановиться. Задняя часть той пещеры, скорее всего, заплетена сплошь корнями, образуя клетку или заслон. Ничто крупнее человека там не пройдёт, да и рослый человек едва ли сможет там пробраться, а кто-то мельче — уж точно не соперник тебе.

— Но может быть что‑то ещё, — пробормотал Верминаард. — Что‑то, чего не учесть в твоей ботанике. Скорпионы, например. Или какая‑нибудь пещерная гадюка.

Аглака нахмурился.

— Темнеет. И тут…

Верминаард не стал ждать.

— Мы поедем прямо сейчас. В конце концов, ты — на моей ответственности.

Он почти убедил себя собственными оправданиями.

Но пещера и маленький огород всё равно не давали ему покоя, пока они с Аглакой седлали лошадей и ехали на юг, а тьма растворялась за его плечом в тревожном красном свете заката над Халькистами. Это место не отпускало его и позже, когда он грелся у ночного костра, свет которого Аглака ловко приглушил, чтобы не привлекать зверей, бандитов и кого похуже.

Оно преследовало его и утром, когда они миновали южный край Неракского леса — Кровавую Рощу, где, по слухам, висели жертвы разбойников, высохшие и почерневшие, словно несобранный виноград, а дикие кошки сновали по лесным тропам в поисках ещё более жуткой добычи.

— Тёмно и глубоко, — напевал Голос, словно манивший из теней леса. — Тёмно и глубоко, и пустые тайны висят в тлении, в тлении и забвении…

Разве это не место, где находят конец враги? И недобрые, нелюбимые отцы?

Верминаард внимал Голосу, его бездонному обольщению. Он живо представил, как Даэгрефн медленно раскачивается на чёрных ветвях склонённой гниющей этерны, а воздух кишит коршунами, хищными птицами…

— Нет! — вырвалось у него; он рванул мысли обратно, к солнечному свету, к дыханию, к прохладным равнинам Нераки и раскинувшимся травам.

Аглаке, ехавшему рядом на кобыле и смотревшему на него с тревогой и заботой, он пробормотал: — Ничего. Я, должно быть… должно быть, уснул. Не бери в голову.

— Это голос, верно? — тихо спросил Аглака, перегнувшись через седло.

— Голос? Не будь глупцом! — Его собственный ответ прозвучал резко, испуганно.

Аглака замедлил кобылу и остановил её. Верминаард тихо выругался, натянул поводья жеребца и осторожно направил его обратно к тому месту, где ждал Аглака, с мрачным и торжественным лицом.

— Для тебя, может, и глупость, Верминаард, — сказал Аглака, всё ещё неестественно тихо, — но я сам иногда слышал голос. Может, я и свихнулся малость оттого, что слишком долго глядел на красную луну, но этот голос говорил мне вещи, о которых лучше не говорить. И лучше не слушать.

— Тогда не слушай, — выпалил Верминаард. Потом тише, осторожнее: — А что он тебе говорил?

— Что я исключителен, — ответил Аглака со странной полуулыбкой, — и исключителен так, как никто другой. Это хмельное вино, которое наливает тот голос: он твердит, что говорит со мной одним, что некое стечение времени и пространства привело меня — и только меня — к высокому уделу и великому предназначению. Он говорит и более тёмные вещи: что мой отец бросил меня, что он и твой отец считают меня лишь пешкой в какой‑то долгой политической игре. Но неважно, что говорит голос, потому что я выбираю не верить ему. Я верю тому, что сказал мой отец перед отъездом: что он любит меня, что бы ни случилось.

Верминаард шмыгнул носом и пришпорил Орлога, перейдя на рысь, направляясь на юг по неракским равнинам. Но его мысли снова свернули в слепой туннель, в конце которого Голос свернулся кольцом в глубинах его памяти, а желанные слова Голоса были глубже, слаще, чем туповатый скепсис Аглаки.

Он тоже выберет не верить. Но не верить Аглаке. И он резко сменил тему. — Какого цвета у неё глаза, в последний раз спрашиваю?

Аглака подыскивал образ, слова для оттенка и света, и вдруг нашёл. — Они точно такого цвета, как «глазок» того лилейника, — радостно сказал он.

Верминаард стиснул зубы и молча проклял Аглаку, помянув всех тёмных богов. С яростью он пришпорил Орлога вперёд.

— Подожди меня! — крикнул Аглака, пуская кобылу галопом. — Подожди меня, Верминаард!

А Верминаард уже мчался в плоскую степь неракского плато.

* * *

Город Нерака был пристанищем бродяг — временным, грязным местом.

Порядочные горцы, которые первыми населили его, — козопасы и скромные, сметливые фермеры — с годами были вытеснены непрекращающимся потоком разбойников и грабителей, головорезов и бездельников всех стран и народов. На этом бы всё и закончилось: деревня вымерла бы сама по себе, когда добыча стала бы скудной, если бы не здание, выросшее в самом её центре.

Ибо Такхизис избрала это место — так, как она всегда избирала: тихо и тайно, там, где чёрные обсидиановые фундаменты храма не вызовут тревоги. Ибо, когда она вернётся в мир и восстановит свою власть, Нерака должна была стать сердцем её империи.

И это сердце уже начинало биться.

Когда Аглака и Верминаард приближались с севера по плоской вулканической равнине, первым, что они увидели, был шпиль храма. Искривлённый, словно древний дуб в сердце города, он извивался среди недостроенных городских стен, затмевая южное небо своей громадой и странной мерцающей аурой тьмы, окружавшей его.

За пределами храмовых стен, среди строительных лесов и ветхих караульных будок, по всей округе пылали сотни костров; чёрный дым кузниц, кухонь и святилищ смешивался с отвратительным запахом кожевенных мастерских и скотобоен. За самой деревней, на отдалённых равнинах, почти в случайном порядке были разбросаны десятки приземистых чёрных шатров; над ними реяло множество вымпелов и знамён — ближайшие к Верминаарду — бело‑чёрные, а вдали — синие и жёлтые, красные и зелёные; на каждом красовалась грозная морда дракона, и все они развевались на переменчивых горных ветрах.

Двое юношей притаились менее чем в пятидесяти ярдах от самого северного лагеря. Укрывшись высокой травой, они понемногу ели сырые овощи, которые Аглака благоразумно собрал в огороде над пещерой.

— Чувствую себя кроликом, — пробормотал Верминаард. — Прячусь в траве и грызу редис.

Аглака хмыкнул и покачал головой. Потом приподнялся, чтобы выглянуть поверх травы, и серьёзно вгляделся в сторону армейских знамён.

— Я и не думал, что разбойников так много, — заявил он. — Неудивительно, что Даэгрефн до сих пор не перебил их всех.

— Хватит о разбойниках. Куда теперь? — спросил Верминаард. — Где она?

Аглака с любопытством посмотрел на него.

— Среди всех этих флагов и суматохи не разобрать. Придётся разведать, держась на расстоянии, не теряя головы, и прислушиваясь так же внимательно, как и приглядываясь. Даже разбойники не смогут вечно скрывать её от нас.

* * *

Но время и правда тянулось долго, пока юноши обходили отдалённые лагеря.

Не успели они двинуться на запад, описывая широкий круг против часовой стрелки вокруг деревни, как их присутствие снова скрыл очередной густой туман. Он возник словно из ниоткуда и накрыл город, так что сквозь плотную пелену виднелись лишь башни храма, а цвета знамён поблекли, растворились в десятке слоёв серого.

Они обходили не какую‑то разрозненную шайку бандитов или неорганизованную кучку головорезов. Вокруг Нераки собирались зачатки настоящей армии, и, судя по языкам, акцентам и диалектам, доносившимся до них сквозь туман, это была армия, собранная из далёких и экзотических мест — из Оплота и Восточных Дебрей, а также из Керна и других краёв, где говор звучал ещё непривычнее. Воины были далеко не всегда бдительны и далеко не все готовы к бою, но их число было велико — и продолжало расти.

— Видишь? — прошептал Аглака. — Некоторые только сейчас ставят палатки. Сейчас время прибытий, но ради чего они прибывают — загадка.

— Что бы это ни было, — заметил Верминаард, — отец должен знать. Ему не понравится огромная неракская армия у собственного порога.

— Да и им он вряд ли придётся по душе, — согласился Аглака. — Может, девушка нам всё расскажет.

— Если я вообще её найду, — мрачно пробормотал Верминаард. — Возможно, вся эта затея была не самой разумной.

И тут к нему явился Голос — его интонации были такими же мягкими и загадочными, как туман, а тембр — мелодичнее и женственнее, чем когда‑либо прежде.

— Неразумной? Конечно нет. Ты так далеко зашёл, и так хорошо держался, а тюрьма уже рядом. Загон, как они его называют, на западной стороне, посреди зелёного лагеря.

Подчинись мне. Пусть вокруг туман, часовые и грядущие опасности — я здесь, чтобы вести тебя.

— Но их же так много! — возразил Верминаард вслух; его голос прозвучал пронзительно и тонко в туманном воздухе. Аглака оглянулся на него с тревогой и жестом велел молчать.

— Придёт день, — продолжал Голос тихо и маняще, — когда ты будешь благодарен за их многочисленность. Ты вернёшься сюда, Верминаард из Нидуса, и всю эту власть я дам тебе, и славу её — ибо она издавна принадлежит мне, и я вольна даровать её тому, кому пожелаю…

— Держись позади меня, — резко прошептал Аглака, — и пригнись, как положено!

Верминаард глупо моргнул: мысли, запутавшиеся в лабиринте Голоса, рассеялись из‑за предостережения спутника. Он вдруг осознал, что стоит в полный рост в траве по пояс — лёгкая мишень, будь туман чуть прозрачнее, а часовые чуть бдительнее.

Он тут же присел, но Голос ещё не закончил с ним.

— Подчинись мне, — нараспев произнёс он. — Это всё — моё, и я могу даровать это за малейшую услугу. Я покажу тебе это, когда часы раскроют свой ход.

— Нет, — твёрдо сказал Аглака — никому и ничему, стоя спиной к Верминаарду. Старший юноша обернулся к нему в изумлении, и, оглянувшись через плечо, Аглака смущённо усмехнулся.

— Опять этот голос, Верминаард, — признался он. — Пришёл ко мне с очередной порцией лжи. Наверное, забылся в ссоре.

— Хватит с нас голосов, — решительно заявил Верминаард. — Нам нужно найти девушку. Этот туман не может длиться вечно.

* * *

«...Может, если им управляет дракон», — подумал Уголь, свернувшись менее чем в ста ярдах от юношей. Его мысли были скрыты от вторжения, а крылья двигались медленно, ритмично, раздувая магически вызванный туман, расползавшийся по земле, всё темнее и гуще.

Приказы Такхизис были как нельзя кстати, размышлял дракон. Что может быть лучше, чем завладеть девушкой чужими руками — руками Верминаарда и Аглаки?

Он улыбнулся, обнажив многочисленные ряды длинных зубов. Золотые глаза блеснули, высматривая в тумане, — и снова нашли Верминаарда и Аглаку, пригнувшихся в траве и выжидающих. Недолго осталось, пока они не найдут Загон.

Чешуя пошла рябью — красная, золотая, снова красная — в свирепом предвкушении. Всё складывалось как надо.

Только этот голос его тревожил. Аглака теперь говорил о нём свободно и часто, и, судя по его рассказам, можно было подумать, что он спорит с ним ежедневно. Возможно, это галлюцинация, порождённая одиночеством в замке Нидус, — но дракон подозревал иное.

Возможно, именно этот голос подвигнул Аглаку на то, чтобы отказаться от магии, когда Уголь под видом мага Церестеса предлагал юноше учиться. Может, этот голос отговорил его.

Другой, казалось, был слеп к уговорам этого голоса — да и любого голоса. Но он был туп и упрям, не из тех, кого берут словами и доводами. Аглака был умом, а Верминаард — мышцами этого похода, и под прикрытием магического тумана пройдет совсем немного времени, прежде чем девушка окажется у них в руках. А там, в безопасности Нидуса, в доверии к своим спасителям, её уста раскроются навстречу тёмному магу по имени Церестес. Она расскажет ему о друидах, и рунах, и великих замыслах, не зная, что говорит всё это прямо в уши дракону.

Он узнает раньше всех. Раньше Верминаарда и Даэгрефна — это несомненно, но и раньше Аглаки. А значит, раньше шпионов Лаки и самого Лаки…

И раньше Такхизис. Раньше, чем Тёмная Королева узнает, и найдёт недостающую руну, и камень, и ключ к своему земному царству.

Он выведает всё: и о девушке, и о руне, и про юношей, и всё, что скрывал храм, темнеющий в тумане, который он же и породил. Он выведает всё, и когда миссия Драконьей Королевы рухнет у врат её собственного храма, он станет владыкой гор и земель за ними. Священнослужители будут подчиняться ему, и именно его властный голос зазвучит в ушах сильных и богатых, а не какой-то тонкий, вкрадчивый шёпот в разуме одинокого соламнийского мальчишки.

Дракон заурчал — издав низкий, рокочущий звук, который юноши и часовые по ту сторону тумана приняли за гром, за надвигающуюся бурю с севера.

* * *

«Это комедия зеркал», — думала богиня, возлежа в тёплых, кружащихся ночных ветрах Бездны.

Вокруг неё лежала тьма поверх тьмы, тьма, наслаивавшаяся на тьму, пока те места, откуда свет бежал безвозвратно, не казались туманными, почти светящимися в сравнении с ещё более тёмными местами, окружавшими их, — мраком не только теней, но и духа.

Но Такхизис смеялась теперь, и её низкий мелодичный смех отдавался эхом в великой пустоте вокруг. Комедия зеркал: один персонаж наблюдает за другим, тот — за третьим, наблюдающим за четвёртым, и всё это — на глазах у нее самой, что смотрит извне, из‑за пределов маленького мирка их пьесы, где шпионы и соглядатаи снуют взад‑вперёд.

Уголь, разумеется, не знал, что она за ним наблюдает, пока он сидел, бескрылый и тупой, в высоких, затянутых туманом травах. Пусть подходит к её храму; пусть смотрит, что увидит.

Она победит, что бы он ни обнаружил.

Что до юношей, они знали её лишь мимолётно — когда то, что они называли «Голосом», являлось к ним и говорило им тёмные, невообразимые вещи. Один из них будет её — выкручен из своей высокой родословной под её волю и замысел.

Для второго не останется места.

Поворачиваясь в извечном мраке, трепеща своими вымпелами‑крыльями, она ринулась вниз на десять тысяч саженей, стремительно падая, снижаясь, грезя, пока наконец не поплыла среди дикой, всеобъемлющей какофонии ошеломляющих звуков, бестелесных голосов, сплетённых в неразбериху, носимых извечной тьмой. Она смеялась посреди хаоса звуков — и думала о Лаке.

Его породистый род, процветавший с Эпохи Света, закончится предательством сына.

Это будет последняя капля крови Хумы, думала она. С одним из двоих — неважно, с Верминаардом или Аглакой, ей было всё равно, хотя она уже начала подозревать, с каким именно, — род прервётся.

Она подумала о Хуме — и вздрогнула. Вспомнила, как сверкающее копьё взорвалось в её груди, как ослепительно закрутилась тьма и затрещал небосвод, когда копьё швырнуло её в негативный план мрака и хаоса, как ночные ветры закружились вокруг, поднимая и швыряя её, и как непрестанно ныли и жужжали эти голоса на грани небытия — истеричный гнус проклятых.

Она уничтожила его в той битве, но ценой трёх тысяч лет изгнания. Уничтожила его — без брата и без наследника, — и столетиями после она грёзила, веря, что его род угас, пав в той последней битве, там, в конце Второй Драконьей Войны.

Но были кузены, и у кузенов были сыновья. Лака был последним. Далёкий по происхождению и по крови, но всё же родич Хумы. А затем появился Аглака.

А вместе с Аглакой — визит Лаки в Нидус, под кров его старого друга Даэгрефна, с чьей пригожей женой он забыл о верности, о чести, о Клятве и Мере, — пусть лишь на одно светлое утро…

Так вместе с Аглакой появился на свет ребёнок Верминаард, светловолосый и голубоглазый, не похожий на Даэгрефна, но вылитый свой настоящий отец.

Так род Хумы вновь дал побег. Словно рассеялся, чтобы ускользнуть от неё, сбить с толку в её трёхтысячелетних поисках. Но она нашла их обоих — обоих сыновей Лаки, — и время, обстоятельства и её собственные уловки свели их наконец вместе.

И прежде чем она выберет между ними — вернее, прежде чем один из них выберет её, — оставался вопрос девушки.

Какое‑то время Такхизис позволяла неракцам держать девушку. Разумеется, эта мягкосердечная несчастная Л'Инданша выдаст себя и бросится на выручку — во враждебном краю, где завесы, которые Паладайн набросил на её убежище, больше не защитят её.

Но прошли недели, и друидка не подала ни единого знака. Тогда она обратилась к сыновьям Лаки: они приведут ей девушку — они и тот хитрый подчинённый, что, сам того не зная, разгоняет туман, скрывая их передвижения от неракских стражей.

Когда девушка окажется в Нидусе, начнётся выведывание. Что‑то в её мыслях сопротивлялось любому вторжению, а сны её были непроницаемы и неисповедимы.

Несомненно, Паладайн скрыл её тоже.

Но рано или поздно девушка покинет Нидус, и её путь приведёт к Л'Инданше Иман, к тайне пустой руны. Тогда все составные части займут свои места — загадочная Джудит из Соламнии, бессмертная друидка и последний из рода Хумы.

Последний из рода Хумы. В какой бы роли он ни выступил. Она скоро испытает его во тьме, выбранной ею самой. О да. Всё на местах. Всё обретёт смысл, когда Такхизис соберёт их вместе. В этом она уверена.

Голоса выли и бормотали вокруг неё в хаосе плача. Королева Драконов расправила свои чёрные крылья.

Придёт время, и руна перестанет быть пустой — её украсят давно утраченные противостоящие символы, и когда последняя руна встанет в ряд с остальными, их пророческая сила станет совершенной. Тогда она найдёт зелёный замковый камень Храма, ибо восстановленные руны пронзят всё — сквозь века камня и сквозь затуманенный хаос истории. Руны — это знание, и с этим знанием Такхизис сможет открыть врата в мир. И вернуться, чтобы править им.

Она расправила крылья и повернулась в знойном, сухом ветре, поднимаясь к краю Бездны, к застывшему, разъятому небосводу, за который ей не дано переступить. Он выглядел грозно и таинственно, словно толстый лёд над бездонным водоёмом. Там, в сердце небытия, Такхизис накренилась и заскользила, паря на восходящем потоке и на собственных тёмных замыслах.

Как и сказал Голос Верминаарду, Загон лежал к западу — в лагере среди леса зелёных знамён.

Он подобрался ближе, почти к самым знамёнам, где услышал, как хлюпает носом и покашливает простуженный часовой. Аглака шёл следом, не теряясь, пригнувшись в тени большого зелёного шатра, вглядываясь через лагерь в неракский частокол.

— Я такого никогда не видел, — изумился Аглака. — Частокол — живой.

Верминаард взглянул на частокол ещё раз.

И правда: Загон был живым и рос — плотное кольцо деревьев с тонкими стволами, стоявших так близко друг к другу, что и мышь едва протиснулась бы между ними. Ветви раскинулись и сплелись, образовав сетчатый полог, который, без сомнения, укрывал от дождя и почти не пропускал солнечный свет. У узкого входа в Загон прохаживались часовые, и воздух, казалось, щетинился и потрескивал перед ними.

Аглака улыбнулся.

— Проще, чем я думал.

Верминаард непонимающе посмотрел на него.

— Это драсиловые деревья, — объяснил юный соламниец. — Помнишь те, что росли над пещерой в горах?

Верминаард не помнил.

Со вздохом Аглака продолжил, откидываясь в тень:

— Они всегда растут над пещерами. В этом весь смысл. Значит, вся эта область лежит над пещерой — возможно, над целой системой пещер. Когда найдём вход, всё будет просто. Мы проберемся под Загон и сделаем подкоп.

— Разве это не трудно? Пробиваться через всю эту горную породу? — Верминаард по-прежнему не понимал.

— Деревья уже сделали это за нас, — с удовольствием ответил Аглака. — Системы корней раздробили породу до рыхлой земли, готов поспорить. Мы вдвоём, с мечом и ножом, за пару часов продолбим дыру, достаточно большую, чтобы вытащить девушку — вытащить всю её свиту, если понадобится. Потом — назад, туда, где мы оставили лошадей, и в Нидус, пока неракцы не поняли, что их… подкопали.

* * *

Пещеры оказалось нетрудно найти.

И Аглака был прав: всё плато было источено туннелями и расщелинами. Туннели ветвились и разрастались, образуя запутанную сеть, тянувшуюся прямо на запад — к неракским стенам, к центру города и к самому храму.

Аглака вёл. Словно у него было подземное чутьё гнома, он пробирался через тёмную, сбивающую с толку систему туннелей, вытянув руки перед собой. Отвергая слепые проходы почти инстинктивно, он ощупывал вход, качал головой и шёл дальше.

Глубоко в туннелях Аглака вынул из поясной сумки огниво и маленькую лампу. Резко и тихо присев — так что Верминаард чуть не споткнулся о него в потёмках, — юный соламниец ловко зажёг лампу и поднял её над головой.

Тьма немного отступила. Среди хаоса и беспорядка, щебня и помёта странные, полупрозрачные сверчки с жужжанием бродили вслепую по блестящим каменным стенам и старым, затянутым паутиной балкам, что поддерживали туннели впереди.

— Я и понятия не имел, что они… — начал Верминаард. Но глубина и протяжённость пещер поставили его в тупик.

Другой звук, высокий и мелодичный, просочился к юношам, словно хор тысячи далёких голосов, — гармонии столь замысловатые, что сама музыка балансировала на грани хаоса. Как бы прекрасен ни был этот звук, он отвлекал, и Верминаард закрыл уши.

— Что это? — прошептал он, но Аглака лишь покачал головой.

— Тебе ли не знать. Это отзвук магии, — объяснил невысокий юноша. — Той, что окружает Загон — оболочка из энергии или света. Раз мы не можем ни обойти её, ни пройти сквозь, мы идём под ней и прямо к девушке.

— Откуда ты знаешь, Аглака? — Верминаард едва протиснулся сквозь сеть из толстых корней. — Ты ведь не слушаешь, когда речь идет о магии.

— Я не прислушиваюсь к Церестесу, — загадочно поправил Аглака и передал лампу товарищу.

Хотя Верминаард уже совершенно заблудился, сбитый с пути в туннелях, и каждый проход казался неотличим от предыдущего, он понимал, что медленно, но верно Аглака ведёт их куда‑то. Неохотно он поднял лампу, давая невысокому юнцу свет, чтобы тот видел дорогу.

Спасение было идеей Верминаарда, в конце концов, — направленное рунами и сомнениями в тёмные ночи замка Нидус, — и вот этот чужак, этот заложник перехватил командование своей ловкостью и знанием дела.

«Я не пророк», — думал он. И всё же он видел, как ляжет эта карта — как об этом предприятии будет доложено в доме, и кому достанется вся слава за спасение.

Он злобно взглянул на Аглаку. Тот свернул в туннель, кивнул и взволнованно поманил Верминаарда.

— Вот оно! — прошептал он. Его голубые глаза на мгновение поймали свет лампы, мелькнув необъяснимым ярко-красным. — Корни драсиловых деревьев. Похоже, кольцо из них, как круг грибов. Мы прямо под Загоном, готов поспорить. Дальше только копать и лезть вверх, Верминаард. Поставь лампу там, где она даст больше всего света.

Враждебность Верминаарда исчезла с этой вестью. Мысли о девушке пронеслись, как свежий ветер в сырой и затхлой пещере. Верминаард вклинил лампу в трещину стены туннеля, расщеплённую одним из корней драсилового дерева, что слепо прошёл сквозь потолок и пол пещеры. Выхватив меч, он послушно кинулся к Аглаке, готовый рыть, копать и бить всё, что встанет между ним и пленённой девушкой.

Он был так близок к воплощению своих грёз. Она будет несравненно прекрасной. Верминаард переспал со своей долей служанок и молочниц в замке, но ни одна из них не сравнится с этим созданием. Её глаза будут бледно‑голубыми звёздами, а шёлковые волосы — цвета льна. Она сразу узнает в нём того, кто задумал и привёл в движение всё, ради её спасения, и будет вечно благодарна — настолько благодарна, что никогда не захочет говорить с другим мужчиной. То, как она произнесёт его имя…

— Верминаард! Я сказал, можешь начинать! Ты где витаешь?

— Ты не поймёшь. И не дави на меня.

Прошло всего несколько минут — и вот корни над ними уже завязались узлами, толстые, как верёвки, как пальцы, отростки цеплялись за оружие, тупя его в своей плотной волокнистой сети. Верминаард тщетно колотил по сплетению корней, грязи и камня, что будто расступались перед ним и поглощали его, пока он карабкался мимо корней потоньше — к гигантам, толщиной в лодыжку, в ногу чудовища, что пробивались сквозь породу и сверху, и снизу, слепо ища воздуха, воды и пропитания.

Медленно сеть корней окружила их. Это было похоже на подземный частокол — зеркальное отражение Загона, стоявшего прямо над ними.

— Мы могли бы рубить тут как дровосеки целую неделю, — проворчал Аглака, — и всё равно твои плечи через эту чащу не пролезут.

Верминаард судорожно хватал ртом воздух, вытирая грязный лоб. От пыли и пота воздух в пещере постепенно становился непригодным для дыхания.

— Вернёмся наверх. Пробьёмся с боем, — сказал Верминаард, отступая туда, откуда пришёл.

— Чепуха, — ответил Аглака. — Ты видел, сколько их. И огры тоже там есть — я учуял их вонь сквозь туман. Готов поспорить, они заперты где-то поблизости, наверняка порабощены магией — строить стену вокруг храма. Пленники или нет, но они будут драться за разбойников, а не помогать нам. Нет, между разбойниками и их прислужниками — это всё ещё лучший выход.

Верминаард скривился и с трудом вывернул ступню из под длинного отростка.

Аглака хитро ухмыльнулся.

— Слушай. Я говорил только про дровосеков, — сказал он. — А не про взломщиков.

Верминаард нахмурился. Опять. В этом хитроумном соламнийском мозгу зрел план — без сомнения, что-то сложное и замысловатое, полное хитросплетений и иллюзий, масок и двусмысленных речей. Он вложил меч в ножны — руки уже онемели от рубки — и сел на пол пещеры, ожидая подробных объяснений.

Он удивился тому, насколько простым оказался план.

Но он ему ни в малейшей степени не понравился.

И его мысли заметались между запертой над ними женщиной — и коварных чарах Аглаки Драконоборца.

* * *

Хагалаз и Иса, двое юных разбойников‑часовых, несли стражу у узкого входа в Загон. Это был не более чем небольшой проём в драсиловых деревьях, который в последнее время завешивали занавесом по распоряжению их обходительного сержанта — он уважал достоинство и скромность пленницы.

Сейчас как раз было то самое время, когда занавес особенно выручал девушку: служанки вносили кувшины с тёплой водой, выливали её в ванну пленницы, а затем учтиво отступали из живого ограждения, склонив головы и держа в руках пустые кувшины. Вскоре мужчины слышали, как девушка двигается за плотной тканью. Она что‑то бормотала себе под нос, и казалось, будто в Загоне звучат два голоса, будто идёт приглушённый разговор, — но в этом не было ничего нового. Джудит из Солантуса всегда разговаривала сама с собой, или шептала заклинания, или молилась своим чужеземным богам.

Мысли стражников едва ли были заняты её молитвами. Вместо этого они завершали долгое обсуждение того, что скрывается под пурпурным плащом и дорожной туникой леди Джудит. Каждый часовой подначивал другого чуть сдвинуть занавес и заглянуть внутрь, пока девушка раздевается перед купанием.

Они уверяли себя, что интерес этот — чисто культурный. Жёнам и матерям Нераки могло бы быть любопытно, как одевается богатая соламнийская девушка, тем более что она родом из одного из древнейших и наиболее почитаемых городов той западной страны.

Интерес, говорили они себе, академический — по крайней мере, пока что, ведь приказы сержанта были строги. Храмовые жрецы велели ему не поднимать на девушку руку. По крайней мере до тех пор, пока Такхизис не подаст им знак насчёт её судьбы.

Так что пока интерес оставался академическим, как и их внимание. Они по‑учёному перемигивались и, затаив дыхание, тихонько подглядывали сквозь занавес. Это была куда лучшая служба, чем охранять зловонную банду из пятидесяти огров.

* * *

Аглака карабкался выше сквозь упругие сплетения, хватаясь за грубые, шершавые корни, за высохший помёт, за ил и гравийную пыль. Наконец, удерживая равновесие в дюжине футов над Верминаардом, он дальше тянуться не мог. Осыпающийся потолок пещеры нависал прямо над головой, и сквозь тонкий слой земли и камня до него долетал приглушённый голос девушки.

Он стиснул зубы и начал копать — сперва медленно и осторожно, но со всё возрастающей спешкой, когда бормотание стихло и он впервые услышал голос девушки ясно:

— Во имя Бранчалы…

Потом был свет — и над ним повис надтреснутый край деревянной ванны. Вода кружилась и сочилась над ним, но он оставался сухим.

— Паладайн! — выдохнул он.

Вода собиралась в лужу и удерживалась на какой-то странной мерцающей натянутости в воздухе. Это было похоже на то, как смотришь на ливень сквозь стекло или лёд, и на мгновение Аглака подумал, что над ним и правда стекло. Он покачнулся на своей лестнице из грубых корней, цепляясь за опору во тьме разлома.

— Кто… кто вы? — прошептала девушка, вглядываясь сквозь лужу. Он узнал лицо, лавандовое платье, прижатое к груди, и яркие сине-лавандовые глаза.

— В-ваш спаситель, милостью Паладайна! Нас двое. Другой ждёт внизу, — пробормотал он торжествующе и рванулся к свету.

И тут он обнаружил магическую оболочку, что лежала между ним и изумлённой девушкой. Заряженный магией воздух поймал его, оттолкнул. Он рухнул обратно в корни с грохотом и ругательством, тупо уставясь на неё вверх. С его рук сыпались искры, пока он пытался восстановить равновесие, а волосы встали дыбом.

— Вы думаете, простая линия деревьев может удержать меня? — прошипела девушка Аглаке. — Или удержать стражников, если им вздумается меня потревожить? Жрецы из того храма наложили на Загон охранный знак.

— Охранный знак?

— Древний символ. Заряжается шаманской ворожбой, когда восходит чёрная луна.

Аглака сглотнул. Эта девушка-заложница знала магию, превосходящую его самые смелые мечты. — Как нам… — начал он, но быстрый взмах её руки призвал его к молчанию.

— Я знаю контрзаклинание, — прошептала она. — Я не отправилась бы в горы без хитрости, но для заклинания мне нужен ещё один голос.

— Ещё один голос? Зачем?

— Нет времени. Повторяй за мной. Потом отойди назад. В этой ванне огромная течь. И ты прямо под ней.

Покраснев, отводя взгляд и кое‑как удерживаясь среди сплетения корней, юноша ждал, пока Джудит оденется, а затем повторял за ней ускользающие, непонятные эльфийские слова, которые она ему диктовала. Это был короткий стих: гласные в нём сплетались в едва уловимых сочетаниях. Дважды девушке приходилось останавливать его, поправлять и начинать заново в этом странном заклинании.

Но на третий раз всё сработало.

С торжеством и облегчением Аглака произнёс последнюю строчку, и воздух над ним всколыхнулся и щёлкнул. Потоки мыльной воды хлынули из проломленной ванны, и Джудит, теперь полностью одетая в лавандовое одеяние, скользнула сквозь мокрое отверстие и обхватила своего спасителя за талию.

— Скорее! — приказала она сквозь стиснутые зубы, выпутывая рукав, зацепившийся за отросток одного из корней. — Ты спас не просто даму в беде.

* * *

Верминаард мрачно ждал в пещере, прижимая руку к сочащейся кровью ране на плече — он поранился, наткнувшись спиной на острый сломанный корень. Потом он услышал её голос — приглушённый, мелодичный, низкий, а не та звонкая арфа, которую он себе воображал, — и его вдруг заглушил грохот над головой: какофония криков, воплей и грохота рушащихся построек и навесов, трясущихся и падающих.

Джудит быстро спустилась в свет лампы, Аглака осторожно провёл её сквозь решётки корней. Оба были мокрыми, капающими мыльной водой, и лишь много позже Верминаард узнал почему.

Верминаард возмущённо отступил.

— Это был твой план, — вкрадчиво подсказал Голос. — Твой план, и хороший, задуманный в благородном порыве… всё то, из чего рождается героизм… — На мгновение Голос запнулся и зарычал, будто на краю непроизносимого слова. Потом продолжил: — Всё — Хума, и копья, и славная победа. Это была твоя идея и твоё дело, — а кто выводит девушку? И зачем он её выводит?

Голос повторял вопросы снова и снова, каждый раз тише, пока они совсем не слились с мыслями Верминаарда, и юноша забыл о Голосе полностью, задавая вопросы самому себе, пока протягивал руку, чтобы помочь девушке пройти сквозь последние сплетения корней.

— Спасибо, — выдохнула она и откинула капюшон.

За её спиной сталактит с грохотом рухнул на пол пещеры.

Впервые Верминаард заглянул в лицо девушки, о которой мечтал и которую преследовал два сезона. Тёмные волосы блестели, как обсидиан, в мигающем свете лампы; это было не то прядёное золото, что он воображал. И хотя кожа её была безупречной, а прикосновение руки — как тонкий шёлк или бархат, сама рука была тёмной, не фарфоровой и не алебастровой, как обещали ему стихи.

И глаза. Глубокие, лавандовые, почти странно‑синие, яркие и бездонные. Как глазок того лилейника.

Она совсем не была той девушкой, которую он себе воображал.

За её спиной камнепад раскрыл пещеру для мерцающего, туманного света сверху. Она толкнула Верминаарда к выходу из пещеры и крикнула, пока он разглядывал ее в изумлении, чуть отшатнувшись:

— Не стой столбом, а то нас всех раздавит! Выведи нас отсюда!

* * *

Они выбрались из пещеры как раз в тот момент, когда она обрушилась у них за спиной. Верминаард резко развернулся, разинув рот, а проход позади него рухнул с пыльным грохотом: всё плато оседало, концентрическими волнами расходясь до самого основания неракских стен, за считаные секунды сметая палатки, навесы и временные хижины.

Он едва мог говорить. Его приказ двигаться быстрее, чтобы забрать лошадей, прозвучал сухим, хриплым карканьем посреди оглушающего грохота. Они поспешили к лесистому взгорью, где нервно ожидали их Орлог и кобыла Аглаки, и больше не оглядывались, когда башня содрогнулась, а в городе Нерака вспыхивали первые пожары.

* * *

Они не оглядывались, но недалеко от зелёного лагеря рухнул ещё один загон — на этот раз сложенный из камня и брёвен, — когда огры навалились на него изнутри. Их было два десятка: они освободились от чар благодаря заклинанию Джудит и Аглаки, а к ним присоединились ещё тридцать, чьи цепи лопнули на строительных лесах у стен. Словно только что пробудившись, вялые и неповоротливые, чудовища брели среди рухнувших палаток, подбирали факелы и, кружа опасными кругами, быстро поджигали всё больше соломы и дерева. В свете факелов они казались тёмными и громоздкими, закутанными в шкуры и меха; их желтоватая кожа и иссиня‑чёрные волосы поблескивали в разгорающемся пламени, пока огонь расползался по поселению.

Ведомые тёмным инстинктом, огры потянулись туда, где прозвучало заклинание, — туда, где впервые была сломана сковывавшая их магия. Они добрались до Загона и сбились в кучу, таращась друг на друга, в тупой растерянности выкорчёвывая столбы палаток и ломая плетёные стены.

Затем один из них — седой и мелковатый для своего народа — поднял морду и принюхался к порывистому ветру.

— Лошадь! — выкрикнул он, и его изуродованный рот наполнился слюной при мысли о еде. — Лошадь… и молодые люди!

С ликующим рокочущим воплем древний огр ринулся к зелёным флагам, и остальные чудовища последовали за ним.

* * *

Уголь услышал крики часовых — имя «Джудит» взмывало из дыма, словно сигнал тревоги, — и довольно взмахнул крыльями, когда магический туман сгустился над городом и равнинами, смешиваясь с дымом и погружая город в густую, непроглядную тьму.

Теперь она у них. Уголь был в этом уверен. И им понадобится покров из теней и туч, чтобы скрыть свой путь на запад через горы.

Дракон шевельнулся и пророкотал. Он сделал всё, что мог. Он вернётся в замок Нидус и будет ждать их прибытия. Там он снова станет Церестесом — обаятельным, остроумным и учёным, чтобы произвести впечатление на пленницу. Он очарует владеющую рунами девушку, будет исследовать её, словно потерянную руну, вплетать в свои замысловатые мысли и планы, пока она не расскажет ему всё, чему научилась у друидов.

Он выкрадет её из‑под носа у юных людей.

А когда он познает её сердце, он познает и сердце всех рун.

* * *

Дракон тяжело поднялся в небо, взмыл над лабиринтом тумана в чистый горный воздух и обратил свои золотые глаза к северо‑западу, к замку Нидус, где и без того бурлили слухи о загадочном исчезновении.

На второй день пути юношей их отсутствие стало невыносимым для сенешаля Роберта. Он уговаривал, упрашивал и в конце концов распёк хозяина замка. Лорд Даэгрефн, потерянный в воспоминаниях о предательстве и зиме, наконец встрепенулся от резких слов своего слуги и заметил, что юношей и правда нет.

— Куда бы они могли так надолго увести своих лошадей, Роберт? — рявкнул он, шагая по залам замка ко входу, к подворью и конюшне за ними. Со злости он выхватил факел из кованого держателя на стене. Факел ударился о пол, зашипел и погас, а Роберт за его спиной закашлялся.

— Два дня в седле — долго, если вы на охоте, господин. Боюсь худшего: они решили стать героями, как многие молодые люди склонны, и отправились прямо к Нераке, замышляя какой‑нибудь поход.

— Тогда это вина Верминаарда! — вскипел Даэгрефн, резко развернувшись к Роберту у залитой солнцем двери, ведущей на подворье. — А вдруг что‑то случится с Аглакой?

— Господин?

— Если Аглака погибнет в каком‑нибудь безумном предприятии, Абелаард обречен!

Роберт замялся. — Насколько я понимаю, таковы правила гебо‑науд, но не думаю…

— Где этот дурак, что помогал им с лошадьми? — заорал Даэгрефн и зашагал к далёкой конюшне.

* * *

Фрита уже давно след простыл, когда Даэгрефн ворвался в двери конюшни.

Мальчишка почувствовал, что всё к этому идёт, ещё час или два назад. Молодые господа всё не возвращались, хотя мастер Верминаард клялся, что лошади понадобятся им лишь на одну ночь. В замке стоял переполох, и громче всех орал старый Даэгрефн — сам лорд Грозовая Ворона.

Наконец отца Фрита вызвали в зал совета. Это могло означать только одно.

— Не за государственными делами вызывают конюха, — пробормотал Фрит, заворачивая сыр и каравай хлеба в свои единственные чистые чулки. — Им нужно кого-то наказать, и нашелся козёл отпущения, и они ещё до расспросов будут знать, что па́ ничего не ведает.

— А я ведаю. — Он сунул шерстяной свёрток под мышку. Сыр уже начал попахивать.

— Уф! — Фрит тут же переложил ношу. — Великий Реоркс, лишь бы им в голову не пришло спустить собак!

Бесшумно он выскользнул из конюшни и вскочил на резвого серого жеребца, рассудив, что Даэгрефн может убить его лишь однажды. Миновав ворота, он направил коня на север, к укрытию горных перевалов, по долгой дороге к Гаргату. Замок растаял за его спиной, и ему уже никогда не суждено было вернуться в него, никогда не суждено узнать, что юноши благополучно вернутся домой с таинственной девушкой и что гнев Даэгрефна уляжется меньше чем за неделю.

Не суждено было юному Фриту узнать — лишь много лет спустя, когда минет двенадцать зим и далёкие вести утратят остроту, — что его отец будет казнён разъярённым Даэгрефном за страшное преступление: за то, что он не уследил за собственным сыном.

* * *

Но в тот самый миг, когда Аглака открыл Верминаарду свой план, ещё до того, как неракские стражники обнаружили пропажу девушки, а Уголь взмыл над туманом, почти одновременно с тем, как сын конюха Фрит решил бежать из замка Нидус, — в глубинах Бездны разворачивался самый грандиозный из всех планов.

Такхизис наблюдала за всем, кое‑что даже предвидя, её золотой глаз лениво скользил от стражника к дракону, от юноши‑искателя к конюху, и мысли неслись поверх действий и слов, пытаясь постичь, что будет дальше.

Они как руны, — решила она. — Аглака, Верминаард, девушка‑пленница, Даэгрефн и дракон. Так или иначе они сошлись, все вместе оказались вплетены в эту маленькую историю спасения.

Такхизис улыбнулась. Читать такие сближения — её задача. То, что было. То, что есть. То, что может произойти.

Даэгрефн был прост. Дикая, неукротимая сила гнева. Где бы он ни проявлялся в раскладе, всё становилось нестабильным… взрывоопасным.

Дракон был полной противоположностью Даэгрефну. Всегда спокойный и внешне безмятежный, вдумчивый и с головой ушедший в свои замыслы, Уголь нанизывал мысли сами на себя, сплетал и запутывал их, пока не начинал подозревать себя самого, обманывая себя собственной ложью.

Юноши тоже были противоположностями. Когда они сверлили друг друга взглядами — в гневе, в соперничестве или даже в редком согласии, — казалось, будто они смотрят в зеркало, каждый — отражение другого. Таковы братья, — с нежностью подумала она. Но когда левая рука Верминаарда поднималась, правая рука Аглаки отвечала, так что каждый был обращён вспять другому.

А в рунной науке, вспомнила Тёмная Госпожа, перевёрнутый символ — тоже противоположность себе: руна Солнца, перевёрнутая, предвещала тьму, перевёрнутая руна Урожая предвещала голод.

Баланс. Всё держалось на балансе. Это она знала уже десять тысяч лет, и мелкие волнения смертных следовали тому же обширному узору.

Но девушка была иной. Непарная, непостижимая, и пока нечитаемая, она пришла с запада, ведомая направляющей рукой Паладайна. Такхизис не могла прочесть её мыслей, не могла ещё разгадать её тайну или найти её противоположность.

Возможно, она и есть — пустая руна.

Магия шамана, окружавшая Загон, была для девушки испытанием: примитивное заклятие, легко снимаемое и магом, и жрецом, если бы нашлись ещё жрецы, чтобы его снять. Но раз с этим девушка справилась, значит — она была большим, чем Такхизис предполагала.

Пока что Такхизис будет наблюдать. Девушка была полезнее живой и на свободе. Если она — пустая руна, а когда Тёмная Госпожа ошибалась? — Джудит приведёт Такхизис к Л'Индаше Иман, к тайне предзнаменования.

Девушка была чибисом, приманкой, которая выманит жрицу‑друидку из укрытия.

С этим замыслом придётся действовать осторожно. Как только Джудит доберётся до замка Нидус, Такхизис велит магу наложить охранное заклинание куда более могущественное, чем то, что окружало Загон в Нераке. Она поможет ему в наложении, вдохнёт силу в его жалкое мастерство, так чтобы ни один чародей — даже искусная Л'Индаша Иман — не сможет пройти сквозь охрану незамеченным.

Нет, жрица‑друидка не разрушит её планы. Рано или поздно Джудит приведет к Л'Индаше, и когда придёт время, шпионы Такхизис последуют за ней. Она найдёт жрицу‑друидку, расшифрует руну, и через восстановленные пророчества Такхизис отыщет ещё один камень — зелёный, бесценный и скрытый целое столетие, — который замкнёт круг её храма, воздвигнет обещанные башни из глубин её снов.

Она снова повернулась во тьме, на жарком ветру, наблюдая и ожидая.

Верминаард не мог поверить, пока они втроём забирали лошадей и скакали на запад сквозь рассеивающийся туман, что он и Аглака спасли ту самую девушку.

Он оглянулся на Джудит дважды. Она сидела позади Аглаки на кобыле. Тёмные волосы, тёмная кожа, горящие сине-лавандовые глаза, которые Аглака ему обещал.

И чёрная татуировка — драконья голова, — которую он видел на её правой ноге в тот день на мосту.

И всё же она была совсем не той девушкой, какую он ожидал. Он снова спрашивал себя: где светлые волосы, бледные глаза, кроткий и благодарный нрав? Она должна была быть при смерти — беззащитной.

Но Джудит была хороша собой, высока и приветлива, с острым умом и уверенностью, которые провели их втроём даже сквозь самый густой туман. Она вела их по обрывкам памяти — вспоминала обугленные деревья и нагромождения камней, которые видела лишь раз или два, и по этим скудным ориентирам направляла их в сторону Неракского леса и Тропы Джелек.

Сначала Верминаард сомневался в ней, но когда туман спал, он оглянулся. Удаляясь вдали, виднелась Нерака — послеобеденное солнце ярко освещало правую сторону Тёмной Башни Такхизис.

Сотни маленьких огней горели на зубчатых стенах и башнях, быстро распространяясь по окрестным лагерям.

— Пожар охватил город! — крикнул он своим спутникам, и Аглака развернул кобылу. Стоя в стременах, Джудит смотрела поверх головы Аглаки вдаль, её глаза-самоцветы были яркими и зоркими.

— Огры, — сказала она, и голос её был спокойным и странно мелодичным. — Как я и предполагала. Наше заклинание освободило и их. Лучше держаться выбранного пути. Вон там, далеко впереди и правее, должен быть Неракский лес.

Верминаард проследил за её жестом и увидел серо-зелёную массу на далёком горизонте. Девушка оказалась права. Они и впрямь двигались на север.

Он снова бросил взгляд на её ногу. Да, та самая нога, точно.

Последнюю милю, а то и больше, ещё до того как туман окончательно рассеялся, Джудит и Аглака тихо разговаривали. Верминаард с седла Орлога улавливал обрывки их беседы. Джудит беззаботно щебетала о далёких соламнийских краях, а Аглака сыпал вопросами, его голос то и дело опасно поднимался выше шёпота, срываясь от волнения в холодном, разреженном воздухе.

— Вокруг Великой Библиотеки Палантаса, — объясняла Джудит, пока Аглака вел кобылу через нагромождение упавших камней, — высажено больше сотни видов роз. Иные цветут не переставая.

— А есть там голубые маргаритки? Целебные? — жадно спросил Аглака. — А нард и чёрный ирис?

Верминаард пробормотал что-то злое и невнятное.

Джудит обернулась и посмотрела на громоздкую фигуру на чёрном жеребце. Лицо её окаменело в холодной хмурости, она крепче сжала края мантии, защищаясь от прохладного горного ветра. Этот Верминаард красив, подумала она. Эти синие глаза, эти плечи, руки, толстые, как драсиловые стволы. Хотя на правой руке глубокая рана — наверное, он получил её в тоннеле. Я потом осмотрю, если позволит. Но в нём есть что-то бурное и мрачное. Это заставляет…

Верминаард глухо рыкнул сквозь стиснутые зубы:

— Может, если вы двое прекратите болтовню о библиотеках и розах на достаточно долгое время, чтобы высмотреть возвышенность, то окажетесь полезны на долгом пути домой.

Джудит отвернулась. Удивительно синие глаза — да, но голос резкий и придирчивый.

— Легко, Верминаард, — бодро ответил Аглака. — После такой утомительной езды, да ещё с кобылой, несущей двойную ношу, мудро искать привал так рано.

Они ехали ещё около часа в угрюмом молчании, и лишь пронзительный крик хищных птиц аккомпанировал им. А потом, когда солнце начало садиться и небо потемнело, в кромешных сумерках Неракского леса раздался глухой, далёкий крик совы. И новый гул — глубокий и ещё более далёкий — поднялся на равнинах позади. В сгущающейся тьме они добрались до возвышенности и оглянулись на юг: дюжина факелов рассыпалась по широким равнинам, неутомимо и неуклонно двигаясь на север.

— Кавалерия, — определил Верминаард.

Джудит покачала головой.

— Огры. Твоя идея с возвышенностью выглядит всё лучше и лучше. По камням ехать — меньше наследим, чем на траве.

— Как думаешь… — начал Аглака.

— Нет. Они, скорее всего, не за нами, — объяснила Джудит. — А если и были, то уже отвлеклись на другие звуки и запахи. Огры как известно — глупы, и я видела их в Нераке достаточно, чтобы знать: эта их репутация — заслуженная. Это охота, несомненно, но случайная и неорганизованная. Мы в безопасности, если не окажемся у них на пути. Кроме того, — она подвела итог, доставая из-за пояса мешочек, — твою руку нужно лечить, Верминаард.

Всадники свернули на высокую, каменистую тропу, которая вела к мрачным обсидиановым скалам, окаймлявшим западную границу Неракских равнин. Они проехали ещё милю в угасающем свете, пока Аглака не натянул поводья у входа в маленькое ущелье — впадину в скалах не шире тридцати футов, окаймлённую кустарником, щебнем и единственной узкой тропой, что петляла вверх по склону.

— Смотрите! — воскликнул Аглака, указывая на место в тени скалы. — Там, чуть в стороне от дороги. Это готовый лагерь — заброшенное ложе из тростника и погасший костёр, которому не больше двух дней.

Он наклонился вперёд и вгляделся в землю.

— И какой-то знак из камней. Не знаю, зачем он здесь, но такой же свежий, как и костёр — если судить по следам вокруг.

Джудит тоже принялась изучать их, прослеживая взглядом за указывающим пальцем Аглаки.

— Камни? А. Это пара охранных знаков — ничего больше. Логр и Ир. Вода и тисовый лук, путь и защита. Здесь это обычное дело. Путники и разбойники ставят их одинаково, хотя не припомню, чтобы эти два когда-либо ставили вместе.

— Я видел два знака рядом на краю сада в Нидусе, — заметил Аглака. — Каун и Каун. Язва и язва. Лорда Даэгрефна до крапивницы пробрало, когда он прошёл между ними. Я решил, что это старый садовник постарался.

— Но эти руны указывают на серьёзное дело, — сказала Джудит.

Аглака кивнул, не сводя глаз с пышной зелени вокруг охранных знаков. Розы и окопник, розмарин и золототысячник — красный символ любви среди трав исцеления, памяти и изгнания меланхолии.

— Это и впрямь благословенное место, — прошептал он.

Верминаард, не проявив интереса к растительности, вытянул шею к камням, разглядывая руны с восхищением.

— То, что недавно было хорошим лагерем, вероятно, всё ещё хорошее место для ночёвки, — осторожно заметила Джудит, вглядываясь в горизонт в поисках признаков разбойников или погони.

— Не всегда так, девушка, — раздражённо сказал Верминаард. — Как, по-твоему, почему это место покинули?

— Никаких драматических причин, — спокойно заявила Джудит, глядя на рослого парня. — Кто‑то просто двинулся дальше. Ты планируешь остаться здесь на две ночи? Или завтра мы куда‑то направляемся?

Аглака спрятал улыбку и соскользнул с кобылы. Подойдя к лагерю, он присел перед погасшим костром и одобрительно присвистнул.

— Кто‑то знает все тонкости лагерного дела, — заметил он, подняв на обоих спутников широко раскрытые глаза. — Дров — горсть, а костёр горел всю ночь!

— Откуда ты знаешь? — угрюмо спросил Верминаард, спешиваясь с усталого жеребца.

— Не ходили за добавкой, — серьёзно ответил Аглака, указывая на следы вокруг костра. — Значит, этого хватило.

— Мы не можем разводить огонь, ты же знаешь, — сказала Джудит. — Огры его увидят.

— Доверься мне, — сказал Аглака. — Я могу разжечь такой костёр, что даже орёл не заметит.

Верминаард сверкнул взглядом на юного соламнийца. Красуется перед девушкой, очаровывает её своей бойкой западной манерой.

Он угрюмо отступил в сторону. Придёт время, когда сила будет иметь значение. Тогда эти лавандовые глаза обратятся к нему, и история сложится иначе.

В самом лагере было что‑то особенное: запах цветов, этерны и какого‑то странного, экзотического благовония, будто в нём таилась глубокая, скрытая мудрость. Верминаард беспокойно переминался с ноги на ногу, стоя на страже, а Аглака разжигал костёр с тихим, почти сокровенным почтением. Лишь Джудит казалась невозмутимой: она весело заваривала травяной чай из ягод и листьев, собранных неподалёку.

— Бодрящий напиток, — заявила она, — после долгого пути.

И всё это время, даже когда она промывала и зашивала раненое плечо Верминаарда, она продолжала потихоньку рассказывать Аглаке легенды о Палантасе — о Башне Верховного Жреца, о Башне Высшего Волшебства, о извилистых улицах, что соединяли один аристократический квартал Соламнии за другим, словно тонкие спирали паутины связывают её опорные нити и радиусы.

— Я бы не хотел идти на запад, — произнёс Верминаард, потирая свежезашитое плечо, хотя Джудит советовала этого не делать, пока сгущалась тьма. — Слишком много пышности и соламнийских церемоний.

— Ты лукавишь. Это потому, что Даэгрефн больше не верит в Орден, — прямо заявил Аглака.

— А что с того? — оборонительно спросил Верминаард, поворачиваясь к спутнику. Аглака стоял на коленях рядом с Джудит, пока заваривался чай; их лица сияли, омытые последними лучами заходящего солнца.

— Ничего, Верминаард. Прости. Просто день выдался долгим, и я немного скучаю по Ордену… и по отцу, и по дому на Восточных Рубежах.

И всё это время, даже когда она промывала и зашивала раненое плечо Верминаарда, она продолжала потихоньку рассказывать Аглаке легенды о Палантасе — о Башне Верховного Жреца, о Башне Высшего Волшебства, о извилистых улицах, что соединяли один аристократический квартал Соламнии с другим, словно тонкие спирали паутины связывают её опорные нити и радиусы.

— Я бы не хотел идти на запад, — произнёс Верминаард, потирая свежезашитое плечо, хотя Джудит советовала этого не делать, пока сгущалась тьма. — Слишком много пышности и соламнийских церемоний.

— Ты лукавишь. Это потому, что Даэгрефн больше не верит в Орден, — прямо заявил Аглака.

— А что с того? — оборонительно спросил Верминаард, поворачиваясь к спутнику. Аглака стоял на коленях рядом с Джудит, пока заваривался чай; их лица сияли, омытые последними лучами заходящего солнца.

— Ничего, Верминаард. Прости. Просто день выдался долгим, и я немного скучаю по Ордену… и по отцу, и по дому на Восточных Рубежах.

— Соберись, Аглака, — холодно сказал Верминаард. — Ты не первый, кого изгнали, знаешь ли. И вся эта болтовня о Соламнии, Палантасе, Клятве и Мере через какое-то время начинает попросту раздражать.

— Тогда не слушай, — спокойно заявила Джудит, улыбаясь и вызывающе глядя на этого крупного, грубого белобрысого болвана, которого, казалось, коробило от чужой радости. — Просто стой там и следи за ограми.

Побагровев, Верминаард отступил. Затем повернулся с презрительной усмешкой — снова к своему мужскому делу. Он будет стоять на страже. Они для этого не годятся.

И тут он услышал соламнийскую речь.

— Est othas calathansas bara… — начала Джудит, и понесся новый, чужой разговор: двое соламнийцев у костра укрылись в старинном языке, в его текучих звуках и музыкальных, внезапных гласных. Сдержанный смех Джудит звенел в потоке слов, и Аглака, радуясь, что снова слышит звуки родного дома, Ордена, отцовского языка, смеялся вместе с ней. Так счастлив он не был почти десять лет.

Верминаард пытался слушать и узнавал слово тут и там. Но было так, будто туман вернулся, будто чувства его приглушили и заперли. С тех пор как Даэгрефн покинул Соламнийский Орден, этот язык был запрещён в Замке Нидус, и те немногие простые глаголы, что он выучил от слуг Аглаки и от редких соламнийских послов, мало помогали ему в стремительной беседе.

Это было выше его сил. Бормоча, он запихнул пожитки в седельную сумку — руны Амарах, квит-па, лиловую подвеску — и зашагал пешком к возвышенности.

Пусть сближаются, исключив его, в жеманной, подхалимской манере придворных или проходимцев. У него есть дела поважнее! Приключения, которые ждут на суровых Неракских равнинах, где крепкая рука стоит больше, чем какое-нибудь столичное знание манер, дальних краёв и красивых слов!

Есть женщины и получше — сговорчивее и покладистее.

Он едва мог поверить, оглянувшись, как далеко ушёл от лагеря. Маленькое ущелье внизу укрывало их от равнин в поднимающейся неракской ночи. Солнце давно село, и заря быстро угасала. Он прошел добрых футов двести или около того вверх по крутой горной тропе, среди чахлой этерны и мелких лиственных растений, которые горцы называли брушереями…

— Чёрт побери! — воскликнул он. — Они и меня уже ботанику изучать заставили! — Его взгляд метнулся вверх по скале к плато, лишённому пышной окружающей растительности, где четыре драсиловых дерева стояли кругом, мрачные и чёрные на фоне последних лучей заката, словно знак от богов.

* * *

— Вот и вход, — сказал себе Верминаард, нагибаясь, чтобы проникнуть в пещеру. Четверо летучих мышей мелькнули у самых ушей, стрекоча, и он вздрогнул, когда одна коснулась его лица.

Он решился, когда узнал деревья и наконец вспомнил, что они всегда растут над пещерами. Он войдёт в пещеру — войдёт один — и проберётся мимо густого сплетения корней и отростков, исследуя темноту настолько далеко, насколько ему хватит мужества.

— Что куда дальше, чем зашёл бы Аглака, — пробормотал он и пригнулся в осязаемом мраке, медленно продвигаясь вглубь пещеры.

Вскоре до него донёсся Голос — знакомый и обнимающий, как всегда, но в его напеве было что-то новое, какая-то тревожная, навязчивая нотка, которую Верминаард никогда прежде не слышал. Впервые он остановился и задумался, стоит ли идти дальше.

— Довольно этого дня, — пропела почти что гипнотическим голосом, низкая, женственная речь, пока Верминаард замирал, хватая ртом воздух, и оседал на колени, привалившись к влажной стене пещеры. — Довольно предательства солнца, мелких обманов звёзд в их беге. Оставь их позади, принц Верминаард, владыка тысяч лиг и наследник драконов…

Неясные очертания мельтешили в тенях впереди — призрачные, закутанные в мантии фигуры сливались с тьмой, их голоса мешались с низким гулом насекомых, который он впервые услышал в глубинах неракских пещер, звуком, похожим на высокий, пронзительный гул из руин у Обители Богов. Он стоял, колени дрожали, и шептал молитвы Хиддукелю, Зебоим, Такхизис.

И с окончанием третьей молитвы было так, словно Сама Госпожа простёрла руку и обняла его. В тёплой темноте он зашагал глубже в пещеру, мимо бестелесных фигур.

С каждым шагом он набирался сил и мужества.

Один голос поднялся над всем этим гулом — чарующий Голос его детства, из тысячи мыслей, что прошли через его осаждённый разум. — В сладострастной тьме кроется истина, — настаивал он, и тут, когда закутанные фигуры заколебались и заплясали на краю зрения Верминаарда, напев усилился, становясь всё ритмичнее, всё мелодичнее, пока пещера не загудела холодной и мрачной песнью.

 

Оставь презренный свет,

Все погаси огни.

Услышь как тьма поет,

Кипит, в твоей крови...

 

Пусть сердце закричит

Впервые о любви...

А после замолчит,

И все умрет внутри...

 

Любовь как острый нож,

Как соль на ране, смерть...

Как Алая Луна в ночи -

Омоет кровью твердь...

 

Он шёл за песней в забытьи, пока вновь проступившие сталактиты странно капали и плавились вокруг него, а пещера клубилась и вращалась, словно сердце водоворота. Голоса звали его из самых стен; бледные руки, казалось, тянулись из камня, хватая за тунику, за волосы, холодно трогая рану на руке, пока его рука безвольно не опустилась, а пальцы не онемели на рукояти обнажённого меча. Впереди тени дёргались и кувыркались, стрекоча, как летучие мыши, и то и дело за ними вспыхивали в темноте яркие вспышки цвета — бледно-лиловый, густой красный, иногда зелёный.

Потом все тени и странные огни сошлись в один узкий коридор, от которого исходило зеленовато-белое болезненное свечение — словно умирающий фосфорный огонь, словно угасающая душа болот. Верминаард шёл бессознательно, шаркая ногами по сухой глине коридора, а вслед за ним исчезал тающей струйкой свет.

* * *

Аглака поднял взгляд и заметил, что Верминаард исчез.

Взмахом руки, соламнийский парень остановил цветистый рассказ Джудит о пурпурном клематисе, что обвивал западные стены Даргаардской крепости.

— Верминаард! — позвал он, и в голосе его прозвучала нотка тревоги. Он быстро вскочил на ноги у костра и бросился ко входу в маленькое ущелье, где перед ним раскинулись равнины — на десять миль, до потемневшего на востоке горизонта.

Ни следа. Аглака удручённо уставился через низину на чёрный край Неракского леса, где вдалеке плясали факелы огров, неуклонно двигаясь на север и прочь.

От чудовищ они были в безопасности, но Верминаарда нигде не было. Если он ушёл в гневе, мог уже отойти на милю. На милю в любую сторону…

Аглака просиял, резко развернулся и бросился к тропе вдоль скалы. И точно — следы в пыли. Он опустился на колени, узнал отпечаток огромного сапога Верминаарда…

И вздрогнул, когда рука Джудит легла ему на плечо.

— Если ты твёрдо решил его найти, не ходи один, — настояла она.

Аглака улыбнулся, но улыбка угасла, когда следы повели в пещеру — низкую, поросшую колючкой нору в скале, обрамлённую выносливым можжевельником и синей порослью этерны. Осторожно, пока Джудит всё ещё цеплялась за его руку ради равновесия, безопасности и опоры, парень шагнул в темноту, идя по следам, пока зрение не подвело и он не потерял их в странном, бледно-зелёном свете.

— Джудит! Смотри! — позвал Аглака. — Что это?

— Не знаю точно, — заявила девушка. — И мне не нравится с первого взгляда то, что я вижу.

— И всё же, — настаивал Аглака, — Верминаард почти что семья — навроде брата. Ну, точнее, просто брат. И он вечно так делает. Я ни капли не осудил бы тебя, если бы ты подождала здесь. Сам бы так сделал, если бы был выбор. Но по чести, я должен идти дальше и узнать, что с ним стало.

Мягко высвободившись из хватки Джудит, парень шагнул вглубь пещеры. Девушка тут же пошла за ним, и вместе они двинулись к странному, тревожному свечению.

Они не прошли и дюжины шагов, как из света поднялся Голос — мелодичный, соблазнительный и ядовитый.

— Ещё не время, — сказал он. — Ждите… ещё не время.

— Что это? — спросила Джудит. — Кто это?

Аглака вздрогнул и потянул её за руку.

— Скорее, — прошептал он.

* * *

Они нашли его в расширенном конце прохода, у источника света.

Верминаард стоял, заворожённый, перед зелёным светящимся сталактитом. Древнее каменное образование мерцало, текло и кипело холодным, нездоровым светом, и на глазах у изумлённых пришельцев оно приняло форму булавы — длинной, узкой, увенчанной чудовищной шипастой головой, что светилась, как какой-нибудь зачарованный самоцвет.

Когда Аглака и Джудит ступили в последнюю камеру и Верминаард резко повернулся к ним, Голос зазвучал снова — мгновенно. Он говорил как всегда: тихо и опасно, поднимаясь мелодично из самой глубокой толщи земли, отдаваясь эхом от влажных, мерцающих стен пещеры, — но впервые обратился одновременно и к Верминаарду, и к Аглаке.

— От Эпохи Света избрала я вас обоих, — провозгласил он, и Джудит, понимая, что слова не предназначены для неё, осторожно попятилась к выходу из пещеры.

Но остановилась, когда Голос продолжил:

— Я знала вас с тех пор, знала по обету в вашей крови, по звучанию вашей крови, ожидая во тьме три тысячи лет.

Аглака нахмурился. Это была пустая болтовня, как всегда, та же обманчивая поэзия, которую он игнорировал уже дюжину лет. И всё-таки на этот раз…

Он покосился на Верминаарда, который снова покачивался в экстатическом исступлении перед светящимся камнем, глаза полуприкрыты, на губах бессмысленная улыбка.

— Я избрала вас среди тысяч, — продолжал Голос, медовый и настойчивый. — Тебя — за силу и отвагу, лорд Верминаард, а тебя, лорд Аглака, — за изобретательность и изящество.

Булава становилась всё глубже по цвету и силе свечения, пока её зелень не потемнела до кроваво-лиловой, до чёрной, а затем до цвета за пределами самого чёрного, пока, казалось, не остался лишь её контур — тень на тёмном фоне стен пещеры, силуэт, ещё более тёмный.

— И хотя оба вы воистину достойны… о, воистину достойны, — продолжал Голос, — и хотя я могла бы предложить обоим исполнение вашего заветнейшего желания…

Пока слова изливались из света и обнимали их, Аглака увидел в светящейся головке булавы стены Замка Восточных Рубежей. На мгновение показалось, что восточные ворота замка, в одном из углов которых он вырезал своё имя, когда только научился писать, медленно отворяются, и кто-то — его изрезанное морщинами худое лицо, омытое чистым и ясным светом — стоит в проёме с распростёртыми руками.

Аглака моргнул. Глаза защипало, и на мгновение слёзы затуманили зрение.

Но Верминаард видел ясно, хладнокровно — иное видение: замок, бойницы его в огне, башни рушатся. А над ним он летит на спине… он не мог разобрать, что это было, но существо было огромным, его широкие плечи мощно исчерчены мускулами. Вокруг него небо затемнено взмахами чёрных крыльев. Свет солнца угасал, и он знал, что разрушение внизу — раздавленная, беззащитная крепость — было делом его собственных рук, сердца и воли, и он упивался свирепым, величественным её крушением.

— Мне нужен лишь один из вас. Тот, кто достаточно смел, чтобы схватить ночь? — подталкивал, дразнил Голос.

Верминаард торжествующе улыбнулся. Он видел достаточно. Он бросил взгляд через плечо на Аглаку, который стоял, загораживая собой Джудит от светящихся камней.

— Не делай этого, Верминаард, — настаивал Аглака, мучительно борясь с собственным искушением. — Если выберешь это, ты забудешь, что вообще способен выбирать.

— Для тебя — власть, лорд Верминаард, и господство, которое надлежит вырвать силой и волей. И есть брачная ночь крови и тьмы, добровольно повенчанными с твоей душой.

Если выберешь это, тебе больше не придётся выбирать, ибо люди падут перед тобой, и все крепости людей.

— В этом голосе ловушка, — предостёрёг Аглака.

— Пусть так, — заявил Верминаард и уверенно бросился к булаве. — Моя сила освободит меня от любых ловушек.

— Нет! — крикнул Аглака.

— Иди домой, мальчишка, — прошипел Верминаард и обхватил рукоять булавы.

Тёмный огонь побежал вверх по сжимающей булаву руке Верминаарда, ринулся сквозь запястье и предплечье ручейками лилового пламени. Аккуратные швы Джудит на его плече лопнули, и кровь хлынула, клубясь и кипя на наэлектризованной коже. Верминаард извивался в пульсирующем пламени, его гримаса медленно превращалась в мрачную, нечестивую ухмылку, когда он вырвал булаву из камня.

Аглака вскрикнул и бросился к Верминаарду, но крепкая хватка Джудит удержала его.

— Ты ничего не можешь сделать, — убеждала она. — Он в руках богини.

Медленно, неохотно они попятились к выходу из пещеры и там стояли, дрожа в притихшем ночном воздухе, беспомощно вслушиваясь в крики и возгласы юноши, что спутался в глубинах земли с камнем, огнём и абсолютной тьмой.

Оставшись наедине с богиней, Верминаард стиснул зубы, упиваясь болью. Всё его тело ощетинилось сверкающим огнём, искры сыпались с волос и пальцев. Голос вернулся — успокаивающий и мягкий, по-матерински ласковый, но при этом тревожно соблазнительный и странный. Он пел ему последний куплет той песни, что привела его сюда, — песни любви, погребальной и колыбельной, сплетённых в замысловатую, сбивающую с толку мелодию:

 

Любовь как острый нож,

Как соль на ране, смерть...

Как Алая Луна в ночи -

Омоет кровью твердь...

 

И всё же Верминаард держался, собирая воедино всё своё отчаяние и гнев, чтобы не выпустить оружие из рук, пока оно сотрясало и обжигало его, пока не лишило равновесия, так что он сжимал рукоять уже лишь для того, чтобы устоять, чтобы не упасть туда, откуда уже никогда, никогда не подняться.

А потом, наконец, всё закончилось.

— Ты подойдёшь, — выдохнул Голос — вся соблазнительность исчезла, после долгого, тягучего молчания, на которое отвечали лишь затихающие потрескивания каменной булавы да рыдания юноши, вырвавшего её из живого камня. — Да, ты подойдёшь…

— Все прочие узы расторгнуты, — успокаивающе произнёс Голос. — Узы семьи, крови, дружбы или клятвы… все они.

Кроме тех, что связывают тебя со мной.

— Аглака, — прошептал Верминаард. — Что с Аглакой?

— Ты используешь его. А затем сможешь уничтожить. Я открою тебе, как и когда.

О, ты подойдёшь, — снова повторил Голос, вновь гипнотически мягкий.

"О, я подойду, — пропели в ответ мысли Верминаарда. — Я сделаю больше, чем просто подойду…

Ибо я тоже выбираю тебя, Такхизис."

* * *

— Уйдём отсюда, Аглака, — настаивала Джудит. — Оставь его.

Молодой соламниец покачал головой.

Они стояли вместе у подножия горной тропы, нервно поглядывая вверх, в скалы, где крики и грохот стихли, сменившись зловещей тишиной.

— Уходи, — шепнула Джудит. — Через горы хватает троп. Мы можем обойти Джелек и, в обход Даэгрефна, проехать через маленький перевал к югу от руин у Обители Богов и быть в Восточных Рубежах до завтрашнего дня. Домой, Аглака! Я могу вывести тебя домой!

Аглака с любопытством посмотрел на свою новую спутницу.

— Ты хорошо знаешь перевалы, Джудит, — заметил он, — и дорогу к Восточным Рубежам. Для западной девицы у тебя слишком восточная география.

Джудит покраснела и отвела взгляд.

— Спрашивай лучше о собственном пути, Аглака Драконоборец, ибо ты отправишься прямиком в саму Бездну, если будешь следовать за ним.

Она с отвращением указала на пещеру, и на миг между ними повисло неловкое молчание. Первые ночные ветры пронеслись над ними, неся запах дыма и глухие отголоски криков с равнин.

— Я не могу его бросить, Джудит, — объяснил Аглака. — Нас всё ещё связывает гебо-науд, и то, что он теперь нарушит свою часть, не значит, что я могу нарушить свою — мою и моего отца.

— Глупая соламнийская казуистика Меры, — пробормотала девушка. — Твоя честь сведёт тебя в могилу, Аглака.

— О, я прекрасно знаю, что будет дальше, — ответил Аглака. — Он изменился… изменился навсегда. Мы оба слышали Голос, когда Верминаард взял булаву. Теперь он с ней, кто бы она ни была, и я больше чем подозреваю, — она поглотит его целиком, а заодно попытается убить меня.

— Тогда иди на запад, — настаивала Джудит.

— Не всё так просто. Между нами — кровь. Верминаард — мой брат.

— Твой брат?! — изумилась Джудит. — Но этого не может быть! Ты не можешь быть его братом… хотя черты у вас и впрямь схожи… но нет, Лака…

Глаза Аглаки сузились. Что она знала о его отце?

— К-к тому же, — быстро залепетала Джудит, — откуда ты можешь быть уверен?

— Я уверен, потому что знаю это, — заявил Аглака. — Так же, как знаю, что он принял Тёмных Богов и что я больше никогда не услышу этот Голос. Быть может, он принял саму Тёмную Королеву, но он всё ещё может изменить свой выбор… и отвергнуть её.

Джудит с недоверием посмотрела на Аглаку.

— Он мой брат, Джудит, — настаивал Аглака. — И я — всё, что у него осталось, хоть он этого и не знает.

— Уже нет, — прошептала девушка и указала к выходу из пещеры, где в ночной воздух выступила тёмная, массивная фигура.

* * *

Верминаард заслонил глаза от лунного света. Вход в пещеру казался невыносимо ярким, словно он шагнул из полночной тьмы в самый разгар полуденного солнца.

Джудит и Аглака стояли, держась за руки, и ждали; их лица были обращены к нему, глаза расширены от смятения и ужаса. На мгновение ему показалось, что он стал выше, старше… и каким-то образом внушает страх — с тёмным оружием в опалённой руке, с кровью, сочащейся из вновь раскрывшейся раны на плече.

Он презрительно улыбнулся, глядя на них сверху вниз, и начал было говорить…

Но тут Аглака с криком отчаяния указал куда-то за его спину, в сторону равнин.

Верминаард обернулся, поскользнувшись на узкой тропе, и рухнул на колени, повернувшись лицом к северу, устремив взгляд на равнины.

Полоса запаленной летней травы — шириной в пять миль с запада на восток — полыхала безумным, неукротимым пламенем.

Высоко на скосах холмов, где колючий утёсник разрастался густыми коврами, которые пастухи порой обходили за многие мили, Л'Индаша Иман ловко пробиралась сквозь заросли колючек и жёлтых цветов к горе Беркант, где лёд никогда не таял.

В последнее время лёд её прорицания, всё ещё державшийся благодаря тщательному уходу и глубине колодца в её пещере, показывал чёрную башню, которая росла, будто живая, а вокруг неё копошились десятки закованных в цепи огров. А этим утром она увидела рядом с той башней кого-то — едва различимого и лишь на мгновение, укрытого от взгляда каким-то охранным заклинанием.

Ту самую, кого послал Паладайн.

От волнения Л'Индаша слишком долго всматривалась в видение, и возможность точно определить, где находится девушка, растаяла. Опорожнив ведро и взяв вместо него лёгкую дубовую чашу, она бросилась из пещеры к вечной мерзлоте сухого Берканта, чтобы попытаться поймать ещё одно ледяное видение и найти помощницу с фиолетовыми глазами.

Утомлённая напряжением и скоростью, которых требовал переход, ненадёжной опорой под ногами и резкими порывами высотного ветра, друидка остановилась передохнуть и проверить, как далеко прошла. Сейчас она была чуть выше границы леса, где деревья уступали место суровой, низкой горной растительности. Подъём стал круче, зато обзор наконец-то был свободен. Её дыхание клубилось в прохладном, разреженном воздухе. Вниз по склону этого безымянного холма, самого высокого из неракских предгорий, вела долгая, крутая тропа. Равнины расстилались внизу, за деревьями, пышными зелёными волнами. В нескольких милях к югу дым танцевал над шатрами и знамёнами. Л'Индаша смотрела в потрясённом изумлении, когда облако рассеялось и открыло искривлённую, устремлённую ввысь форму чёрной башни из её видения — среди хижин, казарм и свинарников.

Друидка плотнее завернулась в свои зелёные одежды и вглядывалась в дым и пламя, поднимающиеся из деревни. Небо почти потемнело. Эта башня была не неракским творением — если она вообще знала неракцев — а делом рук более тёмных и могущественных сил. Она быстро приняла решение. Нужно как-то пробраться туда тайком и вывести девушку. Охранное заклинание, несомненно, окружает пленницу, но разорвать его не составит труда, как только она разгадает его узор. Путь потребует размышлений и планирования — и пищи; день уже выдался очень долгим.

Порывшись в карманах в поисках хоть какой-то еды, она нашла лишь последний из лилейников-однодневок со вчерашнего деления и пересадки. Маленький, недорослый росток, всего с парой приличных листьев, но жизненная сила растения держала его упругим и здоровым, несмотря на пребывание в кармане. Она подивилась силе жизни в её зелёных проявлениях и уже собиралась вернуть лилейник в одежды — потом будет время его посадить. Но когда она сомкнула ладонь над ростком, ей вспомнились слова Паладайна: «Сажай против голода и огня».

Она опустилась на землю и быстро запела молитву посева над растением и его высоким новым домом. Всего через мгновение она уже отряхивала горную пыль с рук и колен, а мелкий лилейник-однодневка был укреплён в защитном круге из камней.

Когда Л'Индаша повернулась, чтобы запечатлеть место в памяти, она застыла, увидев, что творилось на тёмных равнинах. Крошечное облачко дыма превратилось в огромный клокочущий грозовой клуб, и яркий огонь хлестал по краю лугов. Две лошади неслись вниз с более высокого места на юго-востоке, скача наискось вдоль края огня, наездники низко припали к сёдлам. Позади них, роем, как пчёлы, потерявшие матку, грузно тянулись огры, преследуя беглецов. С севера — Нидус? — сквозь дым, до самого края её обзора, друидка видела небольшой отряд, скачущий к лесу. Около двух дюжин людей, их факельщики с красными знамёнами — все, несомненно, не подозревающие, какой злой ветер дует им навстречу.

Она нащупала фиолетовый кулон на шее — его не было. Она смутно вспомнила, что в недавней спешке порвала застёжку где-то в пещере. Ничего не поделаешь. Придётся встретить пламя без защитного дара Паладайна.

Л'Индаша подоткнула юбки повыше и бросилась вниз по склону, на этот раз цепляя голыми ногами и ступнями каждый колючий куст на пути. Опять огонь. Опять пожары. Опять тьма.

* * *

Даэгрефн развернулся в сёдле, тщетно выкрикивая приказы сбитому с толку отряду.

Огненный шторм бушевал вокруг, несясь по равнинам и в лес, как всепожирающий смерч. Султан на его шлеме обгорел и дымился, а грива жеребца стала ломкой и серой на концах от пепла. Он звал Регинна, звал Асу, отчаянно звал своего капитана Кеназа, но они исчезли за стеной дыма. Рядом с ним пятеро молодых стражников неуверенно держались в сёдлах, глаза устремлены на командира, ожидая приказов, опоры и уверенности. Роберт верхом на норовистой гнедой кобыле наблюдал за самой густой частью дыма — за колонной к югу, в которой тёмные, громоздкие туши кружились, петляли и плясали среди горящих деревьев.

То, что начиналось как простой поиск Аглаки и Верминаарда, обернулось катастрофой, как только они вышли из Неракского леса, намереваясь двигаться по предгорьям на юг к границам поселения.

А потом огонь обрушился на них, как нечто из Разлома, как видения в бреду шамана. Колонна Даэгрефна рассыпалась — дюжина отборных солдат бросилась врассыпную от жара и вьющегося пламени, и он повёл их назад через лес, на ощупь к открытой местности и замку за ней, к редеющему дыму, чистому небу и свободному дыханию…

И тут, вырвавшись сквозь пламя, с грязными шкурами, почерневшими и тлеющими, огры бросились на солдат через деревья и погнали их к равнине. Тунар пал первым — лучший мечник Нидуса был стащен с лошади, а мгновением позже пал Улльр, разорванный страшными руками чудовищ. Сам Даэгрефн покачнулся в сёдле, судорожно вцепившись в ломкую гриву жеребца, одной ногой едва держась в стремени, когда огромный огр, проламываясь сквозь дым и подлесок, полоснул его по ноге грязными, острыми когтями.

Его выпрямило в сёдле страхом — отчаянным, звериным, скребущимся изнутри страхом, что хлынул откуда-то из-под кожи, накрыл его, как огненный шторм, заглушил крики и слёзы и наконец — вопли, когда он отбивался ногами от мерзкого, слюнявого существа, когда пальцы огры сжимались и разжимались на его щиколотке, а лошадь рванула под ним, и вдруг, к спасительной милости, он вырвался от чудовища и снова утвердился в сёдле в колышущемся дыму.

Впереди огня и в самом сердце пламени огры плясали в исступлении, их безумие разгонялось яростью, которую они же и зажгли.

Теперь люди Даэгрефна перегруппировались на каменистом возвышении на равнинах к северу от опушки леса. Вокруг тянулись жёсткие равнинные земли, уходя в дым, в пламя, в стену горящих деревьев. Пока пламя подбиралось сквозь треск и грохот падающих хвойных — а вместе с пламенем и огры — Владыка Нидуса считал свои потери.

Пять человек. Среди них Кеназ, его капитан, потерянный где-то в середине леса, где тропы расходились. А вместе со всеми погибшими и пропавшими — и собственное мужество Даэгрефна.

Потому что Даэгрефн боялся. Впервые всю его взрослую жизнь его ноги дрожали, когда он стоял в стременах, волосы всё ещё стояли дыбом на затылке. Страх был тоже своего рода огнём — расползался и разрастался, чем дольше он позволял ему сидеть внутри.

Едва мгновение назад, когда чудовище пыталось стащить его с лошади, он ощутил его хватку, вдохнул его горячий, звериный смрад. Это был не солдат, не мечник, сходящийся с ним клинок к клинку в привычной и понятной ему битве. Это было чудовище — но чудовищнее был страх, лишивший его мужества.

Скача и крича во главе своего отряда, он мчался, пока паника не схлынула, пока чувства не покинули его и руки его людей не удержали его в сёдле. Теперь, хотя огры были далеко, а пламя осталось позади, поднимался новый страх, готовый его добить.

Поводья дрожали в его руке. На мгновение Даэгрефн затосковал по покинутому им Соламнийскому Ордену — по его правилам чести и мужества, по Клятве и Мере, которые усмирили бы его и поддержали его рушащийся дух.

Но, изгнав рыцарство, он утратил и часть своего мужества.

Его люди смотрели на него, жадно ожидая приказов, но сквозь призму его отчаяния и ужаса их лица искажались, и Даэгрефн смотрел на них как на врагов, как на узурпаторов.

«Теперь они презирают меня, — подумал он. — Теперь они будут судить меня. Они будут искать нового предводителя».

— Хватит ждать, — прохрипел он, отчаянно пытаясь скрыть поднимающуюся панику в голосе. — Лес вспыхнет как трут от этого огня. — Даэгрефн кивнул на надвигающуюся стену пламени. — Так что лучше уйти дальше на север, в пределах видимости замка. Там гарнизон сможет прийти нам на помощь.

Вот. Он заговорил как командир, хоть голос и дрожал, а сердце колотилось. Успокоившись, Даэгрефн снова уставился в сторону леса — глаза слезились от дыма — и подал людям знак двигаться на север, назад к Нидусу, через дымные равнины.

Оставшиеся — пятеро молодых лучников из Восточных Дебрей с широко раскрытыми глазами — последовали за своим командиром к возвышению на лугах, окружённому узкой рощей вечнозелёных деревьев. Там, в тени пихт и кедров, они спешились, нервно готовя луки, чтобы прикрыть отход арьергарда.

Один лишь Роберт составлял этот арьергард.

Пока огонь неумолимо надвигался, обветренный сенешаль оставался на опушке леса. Гнедая кобыла нервно рыла копытом грунт и фыркала под его успокаивающей рукой, но держалась на месте среди едкого дыма и ещё более едких выкриков огров.

Роберт отсчитал два удара сердца, пока Даэгрефн не добрался до возвышения. Затем, едва пламя коснулось опушки, он развернул лошадь и поскакал через равнины к линии лучников, а вслед ему нёсся горячий ветер.

Тогда он увидел огров — обходную колонну, шедшую сквозь поднимающийся дым быстрым, голодным изгибом в тыл Даэгрефну.

Роберт закричал, указывая и отчаянно размахивая, пошатываясь в сёдле от собственной жестикуляции. Даэгрефн прикрыл глаза рукой и вытянул шею, пытаясь расслышать.

Потом он понял.

С криком Владыка Нидуса предупредил своих людей — те неловко бросились к лошадям, роняя оружие в панике. Они сорвались в галоп, едва на десять ярдов опережая его, когда Роберт достиг возвышения и пришпорил лошадь, пытаясь их догнать.

От резкого укола шпор маленькая гнедая кобыла метнулась и взбрыкнула с пронзительным ржанием. Вцепившись на последнее отчаянное мгновение в поводья, Роберт почувствовал, как его поднимает из сёдла. Земля закружилась, перевернулась и понеслась ему навстречу, и твёрдая почва равнины выбила из него дух.

Кобыла догнала остальных лошадей и продолжала бежать.

Оглушённый, Роберт попытался встать и почувствовал, что нога подломилась. С мучительной болью поднявшись на колени, он отчаянно поглядел на север, куда отступала колонна всадников.

— Даэгрефн! — крикнул он, и передний всадник обернулся, пока солдаты проезжали мимо, выходя из дыма. — Даэгрефн! Помоги!

Он смутно видел фигуру — человек стоял в стременах. Потом из дымовой пелены грузно вынырнули огры, и Владыка Нидуса развернулся и ускакал, крича через плечо:

— Прости, Роберт! Я не могу помочь тебе там, куда ты направляешься.

Роберт упал на твёрдую землю. На мгновение, лёжа на спине, он мельком увидел вечерние звёзды сквозь клубящийся дым. Сломанные Весы Хиддукеля кувыркались над ним в северном небе, звёзды в созвездии были мучительно яркими.

«Итак, вот он — конец службы», — мрачно подумал Роберт, вытягивая меч. «Но лучше так, чем закончить лакеем трусливого, бессердечного ублюдка».

Он с яростью — смотрел на уменьшающуюся фигуру всадника, смотрел, как она исчезла в низких холмах.

Грохот и вопли огров были всё ближе, и ужасное сопение поднималось с края дымовой завесы, где две чёрные, бесформенные тени шевелились и изгибались, как валлины на сильном ветру.

Роберт заставил себя не вспоминать рассказов. О разорённых караванах в Тротлском ущелье, детях, выхваченные из телег, деревне на двести душ в Таман-Бузаке, обглоданных, разбросанных костях, которые каждый раз находили среди обломков.

«Если это конец, лучше погибнуть в бою. Мне нечего терять. А может, мне повезёт. Может, огонь доберётся до меня раньше огров».

Дым на востоке подсвечивался оранжевым и красным, и острые языки пламени пронзали черноту, превращая этот страшный, горящий вечер в некое подобие дневного света. Роберт откинулся на землю, стиснув зубы от пульсирующей боли в ноге.

Вдруг всё исчезло в фиолетовом, поглощающем тумане. Он накрыл возвышение, где лежал сенешаль, заглушив и все звуки, так что треск пламени и крики огров доходили до него лишь как вибрация сквозь землю.

Роберт глубоко вдохнул. Никакого кашля, никакой рези в глазах.

— Будь я проклят, если… — начал он и потерял слова при виде босоногой женщины в зелёных одеждах, пробирающейся сквозь дым. Медленно, с тем доверием, что рождается лишь когда ты повидал десятки битв, тысячи врагов и научился отличать друзей, старый ветеран вложил меч в ножны и стал ждать.

В кружащейся тишине женщина приближалась.

* * *

Пока Верминаард, Аглака и Джудит огибали восточный край леса, держась возвышенностей предгорий, они видели, как огры мчатся вниз с гор вслед за ними.

Чудовища оставляли за собой огонь и пепел, роняли искры, тяжело переваливаясь на запад сквозь горящий лес и дальше — на опустошённые равнины. Они спешили к ровной местности к северу от Неракского леса, где в огне и дыму зияла тёмная брешь.

Даже с высоты, с каменистых нагорий и со спины своего жеребца, Верминаард не мог разобрать, что происходит внизу, на пылающей степи. Он натянул поводья, заставляя Орлога нервно остановиться, и ждал, пока маленькая выносливая кобылка догонит их; Джудит и Аглака, согнувшись от усталости, сидели в сёдлах.

— Вот, — произнёс рослый юноша, широким жестом обводя пейзаж вокруг: хаос пожара, огров, дыма, накрывшего землю на многие мили. — Будь сейчас день и ясная погода, я бы увидел дорогу домой.

— Но раз уж всё так, как есть, — осторожно проговорил Аглака, — куда нам теперь двигаться? — Он не доверял своему изменившемуся спутнику, но огонь и наседающие огры были куда более очевидной угрозой.

И даже после того, как худшее случилось в пещере, всё равно должен был остаться способ спасти товарища. Должен был.

— Мы спустимся прямо в самую гущу этого кошмара, — сказал Верминаард. В нём поднялась странная уверенность. В пещере Такхизис его сомнения исчезли вместе с болью. Черно-огненная вспышка пронзила руку, покрыв волдырями кожу от кончиков пальцев до локтя, на время буквально приварив пальцы к рукояти захваченной булавы.

Но это было ничто по сравнению с прежними ранами — с ранами, нанесёнными пожизненным страхом, тем более невыносимыми, что они продолжали калечить и унижать его. Как ни странно, свежая рана совсем не болела.

Во время короткой скачки по предгорьям рядом с ним звучал Голос — уговаривал, льстил, обещал.

— Оружие, способное причинить тебе вред, — шептал он, — ещё не выковано ни гномом, ни огром. Сейчас оно далеко от тебя, а твоя сила — рядом.

А потом, когда перед ним раскрылись северные луга, застланные дымной пеленой, но уходящие к старому Полю боя, к Замку Нидус, Голос вернулся вновь — и с ним величайшая из его тихих, соблазнительных клятв.

— Этот дым распространится, лорд Верминаард, и покроет все королевства мира… все королевства в единый миг. И даже самые дальние земли, которые укроет дым, могут принадлежать тебе, ибо я могу даровать страну, власть и славу тем, кто поклоняется мне…

Он восторженно вдыхал едкий дым. Обещание пьянило, а перспектива подобного владычества была сладостна. Под ним широкая спина Орлога, на миг, — показалась ещё мощнее.

Неужели видение, представшее перед ним в глубинах пещеры, уже начинает сбываться?

— …пройти сквозь огонь.

Верминаард вздрогнул. Джудит и Аглака сидели рядом с ним на кобылке, и девушка что-то говорила — слова, которые он потерял в своих грёзах.

Он повернулся к ней вежливо, внимательно, отбросив упавшие на глаза пряди волос. Она была не той девушкой, которую он себе воображал, но теперь это и правда не имело значения. Как не имели значения все прежние разочарования. Всё же она была прекрасна, темноволоса, и этого было достаточно.

— Прошу прощения, леди Джудит, — ответил он хриплым, низким голосом.

— Огонь, — нетерпеливо сказал Аглака. — Между нами и Нидусом — пылающая стена, а огры крадутся вдоль неё, словно волки. Если мы хотим снова увидеть твой замок, нам придётся пройти сквозь пламя.

— Тогда именно это мы и сделаем, — спокойно произнёс Верминаард, указывая на брешь в огне. — Следуйте за мной и не задавайте вопросов.

— Но, Верминаард… — начал Аглака.

Верминаард сверкнул на него взглядом. — Подчинись мне, Аглака. Подчинись — или будь проклят и оставайся там, где стоишь.

* * *

Уверенность Верминаарда быстро умерла, когда они выехали на равнину.

Сверху огонь казался преодолимым. У него были края и границы, а огры, двигавшиеся вокруг и сквозь него, были рассеяны и немногочисленны.

Но теперь лошади нерешительно ступали по южному краю катящегося пламени, и путь сквозь пожар словно исчез за короткую скачку к кромке огненной стены. Выжженная земля тлела под копытами Орлога, когда крупный жеребец осторожно переступал с островка на островок уцелевшей зелени. Вечернее небо было черно от дыма и непроницаемо.

Пока он спускался в расползающуюся волну огня, а Джудит и Аглака следовали за ним, уверенность Верминаарда продолжала иссыхать, как почерневшая трава в окружении огненной стены. На таком расстоянии решения нужно было принимать мгновенно, и все они были сомнительны. Крики огров доносились из дыма, из пламени, из обугленного леса позади, и он двигался по земле разносившей эхо на мили. Петляя по чёрной траве, лисы и кролики, фазаны и белки, все обезумевшие от страха, неслись, влекомые инстинктом — бежать, прятаться в норы, исчезать — и лошади шарахались и вздрагивали, когда дикие твари метались под их ногами. Орлог перепрыгнул через поваленные огнём дуб и этерну, и впервые с тех пор, как Верминаард объездил этого зверя на высоких лугах к северу от Нидуса, он не мог справиться с чёрным жеребцом под собой. Дважды Орлог опасно метнулся на север, пока пламя не поднялось перед ними, как крепостная стена, и дважды крупный конь отпрянул, с бешеным ржанием и попятился сквозь выжженный подлесок, пока огонь уничтожал всё вокруг, а они оставались на удивление невредимы.

«Где же теперь Голос? — подумал Верминаард, судорожно цепляясь за поводья. — Это моя земля, моя сила и моя слава. Он сам мне это сказал».

Он оглянулся. Верхом на кобылке, на краю дыма, Джудит спокойно вглядывалась в клубящееся пламя. Аглака сидел за ней в сёдле, жилистые руки мягко обхватывали её за талию, но в его глазах не было мягкости. Вместо этого он холодно, обвиняюще смотрел на Верминаарда.

Вдруг Джудит крикнула, указывая на брешь в пламени. Там, где огонь дрогнул и угас над небольшим возвышением, зависло кружась облако фиолетового дыма.

— Туда! — крикнула Джудит. — Скорее!

Резко свистнув, она хлестнула поводьями по шее кобылы. Выносливая маленькая кобылка фыркнула, развернулась и помчалась к сердцу облака, разбрасывая за собой искры и чёрные от огня комья земли.

Верминаард ахнул и хотел крикнуть, остановить её, но кобылка промчалась мимо прежде, чем он успел заговорить, протянуть руку, и ему пришлось следовать за ней — потому что Орлог уже сделал свой собственный выбор.

* * *

Дым обрушился на них, словно ушат холодной воды.

На мгновение Аглака задержал дыхание, а потом, пока Джудит вела кобылку сквозь кружащуюся тьму, откинулся назад, открыл глаза и осторожно вдохнул.

Воздух был бодрящим и влажным, пропитанным запахом сирени.

— Где… — прошептал он, но Джудит потянулась назад и жестом велела ему молчать.

— Тише, — шепнула она через плечо. — В словах таится опасность. Кто‑то впереди манит нас сквозь дым.

* * *

Верминаард напряжённо старался не потерять спутников из виду, вытягивая шею и заглядывая через шею Орлога на далёкую тёмную фигуру спины Аглаки — она то исчезала, то вновь появлялась, а потом снова пропадала в густом, клубящемся дыму.

«Здесь душно, — думал он. — Темно и душно, и пахнет пеплом. Как я могу идти следом, когда… когда Джудит…»

«Где же теперь Голос?»

* * *

Дым мгновенно расступился вокруг женщины в зелёных одеждах.

Джудит инстинктивно натянула поводья.

Но женщина стояла дальше, чем ей показалось сначала, — над поверженным человеком, в круге листвы. Вокруг неё колыхалась и волновалась ярко-зеленая трава, а на выжженной равнине странно расцветали дюжины фиолетовых цветов — разных, высоких.

Женщина изящно махнула рукой, подзывая их двигаться дальше. Джудит почувствовала, что знает эту женщину в зелёном, должна её знать, но дым снова поднимался, и лицо таяло, таяло в фиолетовой дымке, пока не осталась лишь бледная рука — она жестикулировала, звала, манила…

— Идите вперёд, — крикнула женщина. — Следуйте за мной.

— Как? — спросила Джудит. — Куда?

— Ты знала раньше. Узнаешь снова.

Бледная рука очертила в дыму путь: проход, который кружился и складывался сам в себя, словно сворачивающийся туннель, медленно истончаясь и исчезая.

Снова инстинктивно Джудит направила кобылку в этот проход, сквозь вихрь форм и образов, наружу — к звёздному свету и свежему воздуху; Аглака отчаянно держался за её талию, а Верминаард, отплёвываясь, мчался на жеребце, вырвавшись из дыма следом за ней.

Всё ещё кашляя, Верминаард поехал вперёд: теперь он сориентировался, его успокоили тусклые звёзды и знакомая местность.

Глубоко вздохнув, Джудит повела кобылку на открытые равнины. Аглака поёрзал в седле, и Джудит вдруг почувствовала себя в большей безопасности.

Но она изумлялась, глядя, как белый Солинари проглядывает сквозь рассеивающийся дым, изумлялась тому, что увидела в тихом фиолетовом тумане странной чародейки.

Цветок — вот что она увидела. Или образ цветка.

А внутри него — очертания маски.

Церестес наблюдал из высокой рощи, откуда открывался вид на замок, пока пламя неумолимо надвигалось на Нидус.

Снова приняв человеческий облик, изнурённый полётом и Превращением, он опустился на колени среди кедров и тисов, плотно закутавшись в свои чёрные одежды. С холодным, немигающим любопытством он следил за всадниками, которые вырывались из края пламени; знамя Нидуса — чёрная грозовая ворона на красном поле — было изорвано и горело в меркнущем свете.

Их осталось пятеро: Даэгрефн и ещё четверо. Никаких следов Роберта.

А огры приближались с запада, востока и севера.

Покрытые грязью, мхом и навозом после долгого, беспамятного сна, с хриплым боевым кличем на устах, ещё одна банда чудовищ хлынула из предгорий под ним. Они катились вниз по склону, скользя по камням, выкорчёвывая на спуске мелкие деревья. Остановились они лишь затем, чтобы подобрать оружие: огромные ветви поваленных деревьев, камни для пращей и метания. Дюжина из них тяжело двинулась на равнину, чтобы присоединиться к наступающим братьям.

Церестес усмехнулся, стряхивая пепел с волос. Сейчас твари находились довольно далеко от него, но решительно продвигались на равнины, а тем временем сгущалась тьма. Тьма, в которой человеческие глаза слабеют и подводят, где огонь отбрасывает длинные, обманчивые тени — в которых может укрыться огр, а сама дорога способна раствориться полностью.

Ночь была союзницей чудовищ.

— А ночь прекрасна, и она мне друг, — пробормотал он в каком‑то восторженном упоении, когда над затянутым дымом пейзажем нависли красная луна и серебряная, а между ними поднялась чёрная Нуитари. Церестес стоял в зарослях вечнозелёных деревьев и тихо вознёс молитву чёрной луне и Хиддукелю, Зебоим, Чемошу и Саргоннасу — тёмным богам, и даже самой Госпоже.

Он видел башню Такхизис в далёкой Нераке: чёрный камень и строительные леса, громоздящиеся у подножия окружающих её стен, когда чары рухнули и огры разбежались. Это была неудача, замедление её планов, но лишь кратковременное. Башня почти завершена — она выросла из скалы, из земли, из ничего. Стены были лишь запоздалой мыслью, едва ли необходимой там, где правит сильная магия Нераки.

Церестес видел достаточно, чтобы понимать. Замыслы Тёмной Госпожи были в самом разгаре своего воплощения, но их ещё можно было разрушить острым умом и тонким языком. Его собственная безопасность пока держалась на том, чтобы продолжать служить ей, казаться сильным и решительным капитаном в этом неусыпном мире. Придёт время, и тайна рун откроется ему — но не сейчас, ещё нет. Открытый мятеж казался шатким и тщетным, как надежды этих всадников на темнеющей равнине.

Он снова усмехнулся при этой мысли. Выходило, что Даэгрефн нашёл беду на расстоянии видимости от собственной крепости. Но оставался ещё гарнизон — сотня крепких людей в стенах Нидуса, которые, увидев опасность, грозящую их господину и повелителю, должны были…

Что должны были они сделать? Что именно?

Мир полон неверных слуг, подумал он с иронией. И порой казалось, что именно им безопаснее всего: они жмутся и прячутся за стенами, пока их господа стоят на открытом месте и встречают надвигающуюся опасность.

Встречают пожар и огров.

Но если пламя разгорится дальше, а огры разбушуются, Даэгрефн падёт не один. Где-то позади огня шел булавоносец, а с ним — девочка друидки и другой парень.

Тихо, настойчиво Голос заговорил с ним сейчас — низкий, мелодичный, до боли женственный. — Эти трое не могут погибнуть на равнинах,— сказал он. — Они не должны попасть в лапы огров.

— Я знаю, — ответил он, нашёптывая быстрое заклятие сокрытия. Затем он стоял посреди вечнозелёной рощи, лицо его было затенено прохладной тьмой, а глубочайшие мысли укрыты слоем чародейства. — Что велишь мне сделать, Госпожа? — спросил он вслух, обращаясь к ветру и ночи.

— Пришло время, — возвестил Голос, и ветви зашелестели от тёплого ветра, принёсшего запах сирени. Но за этим сладким, убаюкивающим запахом таился резкий, тревожный запах огня и падали, так что Церестес на мгновение пошатнулся, гадая, поднялся ли дым с равнин или же он лишь вообразил этот зловещий запах в воздухе.

Или же на крыльях ночи над ним пронеслось дыхание самой богини.

— Пришло время, — повторила она, и он понял, что она имела в виду.

Время показать себя.

— Но они меня испугаются, — возразил он. — Булавоносец. Его спутники.

— Булавоносец принимает меня, — объяснила Такхизис. — А я — Королева Драконов.

Озадаченный, Церестес кивнул. И хотя он устал от постоянных превращений и жаждал обрести форму, которая оставалась бы неизменной, он откликнулся на её зов. Он сосредоточил свою волю, прорвавшись сквозь боль и страх, сквозь те барьеры, что разум возводит для пределов и границ тела, и его мысли содрогнулись в раскалённом добела упоении. Его кости вытягивались и утолщались. Чешуя проступала на пылающих от жара руках, и он застонал от новой боли Превращения — и от боли воспоминаний, от тяжести тысячи лет ожидания этого мгновения.

Все, кто бродит по равнинам, узрят дракона, и воля Тёмной Госпожи свершится.

* * *

Даэгрефн заслонил рукой глаза от жара и удушающего дыма. Один из людей — кажется, Мозер — дёрнул его за плащ, выкрикнул что-то громкое, неотложное и неразборчивое, но слова потонули в рёве пламени, ржании коней и яростных боевых кличах огров.

Проскакав полмили верхом на север, к Нидусу — и они упёрлись в ещё одну стену огня. Ещё одна банда огров дожидалась их на равнине к югу от замка, так что Даэгрефн и его люди оказались зажаты между двумя сходящимися отрядами врага.

— Господин Даэгрефн! — настойчиво кричал Мозер, снова дёргая его за плащ.

Лорд Нидуса тыльной стороной ладони отшвырнул от себя нытика, затем направил коня к новому возвышению посреди равнин — небольшой голой морене, усыпанной чёрным обсидианом.

Люди машинально последовали за ним на возвышение. Грааф, Мозер, Тангаард и Гундлинг — вот и все выжившие, всё, что осталось от гордой дюжины, отправившейся в Нераку.

— Что теперь, господин? — крикнул Грааф, перекрывая шум.

Он был рассудительным. Ветераном.

— На севере полно огров, — продолжал Грааф. — Между нами и замком их с два десятка, и даже парочка была бы не по зубам пятерым уставшим людям.

— Я знаком с тактикой, сержант, — оживлённо ответил Даэгрефн, думая об огне, неумолимо пожиравшем равнину позади них. Они уже дважды проходили сквозь пламя, и во второй раз Ашраф вылетел из седла. Когда огонь охватил его, воин попытался подняться. Но он споткнулся, кровь окрасила его лицо, и он умирая протянул руку к своему командиру, с пламенем на кончиках каждого пальца.

Даэгрефн встряхнул головой, отгоняя это воспоминание.

Заговорил Гундлинг — грубый голос слева, с всё ещё заметным акцентом Восточных Дебрей после дюжины лет в Нидусе. Что-то про «ещё» и «последние надежды».

Даэгрефн посмотрел на Гундлинга. На одно короткое, кошмарное мгновение он увидел лицо Ашрафа — покрытое пятнами, обожжённое огнём. Потом моргнул — и Гундлинг все еще смотрел на него, его борода была опалена и почернела.

Гундлинг указывал на Замок Нидус, где ещё два десятка чудовищ кружили и дико кричали, швыряя камни в старые чёрные зубцы стен.

Даэгрефн посмотрел на восточные предгорья. Возможно, ещё оставался путь наверх, в горы: обойти замок и подойти с северной стороны. Он вспомнил одно возвышение… рощу вечнозелёных деревьев…

Когда он посмотрел на темные силуэты деревьев, вырисовывавшиеся на фоне белого диска Солинари, Даэгрефн увидел, как тёмные крылья дракона поднялись над почерневшей этерной, и склон содрогнулся, и высокие сосны затрещали, как хворост.

— Господин Даэгрефн, что нам делать? — крикнул Гундлинг, не сводя глаз с командира. — Господин Даэгрефн? Господин Даэгрефн!

Даэгрефн окаменел в седле на пылающей равнине, причиной был не страх перед ограми или пламенем — причина была страшнее. Он никогда не вспомнит самого дракона — тёмный силуэт крыльев, проплывший на фоне луны, — но страх он запомнит навсегда.

И он будет думать, как человек, не верящий ни в чудовищ, ни в богов, что этот страх — его собственное порождение.

* * *

Верминаард скакал по почерневшей равнине, лунный свет мерцал на его занесённой булаве.

Вдалеке он увидел огров, толпившихся вокруг небольшой группы солдат на вершине Южной Морены. Место было удобное для обороны, и у людей имелись луки, но огры медленно приближались, отмахиваясь от стрел. Людей было мало, а оружие — жалким против таких чудовищ. Солдаты долго не продержатся.

— Верминаард! — крикнул Аглака. — Это отряд твоего отца!

Верминаард пригляделся к истрёпанному знамени, колышущемуся над всадниками: чёрный ворон на красном поле.

Чёрная булава загудела и зазвенела в его обожжённой руке, и его внезапно наполнили уверенность и сила. Вот враг, с которым можно сражаться!

С криком он развернул Орлога к толпе огров и вознёс булаву над головой. Неистовый и дикий, он описал оружием широкий круг. Перед навершием булавы вспыхнул чёрный огонь, и в её след протянулся широкий поток тьмы — такая чернота, на фоне которой даже глубины беззвёздного неба казались пылающими.

Два дюжих огра, направлявшихся к морене, обернулись на звук копыт Орлога. Верминаард поскакал к ним, занеся булаву, и прежде чем первый успел поднять свою дубину, он обрушил сверкающее оружие на плечо чудовища.

— Полночь! — вскричал он, как повелел ему Голос в пещере.

Воздух наполнился брызгами крови и чёрным огнём. Огр завопил, его кожа сморщилась и почернела, и он рухнул на бугристые колени в высокую траву. Его глаза, внезапно и странно ослепшие, закатились белками к серо-свинцовому небу, где звёзды Моргиона холодно сияли над кровавой баней в огне.

Второй огр с криком отпрыгнул, быстро проскочив перед несущейся кобылой Джудит, и спотыкаясь заскользил по усеянной камнями траве на пути к дыму и безопасности. Верминаард бросился в погоню, стремительно пришпорив Орлога через всё поле. Огр пошатнулся и попытался поднять своё оружие, но булава снова обрушилась с грохотом, и чудовище взревело, когда тьма сомкнулась вокруг него.

Верминаард снова крикнул, поднял окровавленную булаву, затем направил чёрного жеребца к возвышению, к ограм и к отцу. Подхваченная слепым порывом, ревущим вихрем булавы и хаосом огня и шума, Джудит пронзительно свистнула, и кобыла последовала за Орлогом, осторожно пробираясь по немногим уцелевшим участкам нетронутой земли.

Теперь огры вырастали перед ними — дюжие, покрытые пеплом фигуры, выныривающие из дыма, с поднятым оружием, рвущиеся к ошеломлённому отряду. Джудит слышала рассказы, которые рыцари вели в Соламнии: как чудовища спускались с гор, нападали на скот, караваны, изредка сонные деревни. Каждый из них, говорили, стоил в бою пятерых человек, а десять — целой роты рыцарей.

Но здесь, на равнине, их было двадцать… тридцать… сорок против каких-то восьми человек.

Она посмотрела на замок, где ещё два десятка наступали, колотя себя в грудь и ревя, стуча по земле камнями, топорами и дубинами.

Их было непозволительно много. Резня была вопросом времени.

Джудит с трудом остановила кобылу в двадцати ярдах от сбившихся в кучу чудовищ, пока два огра, вырвавшись из дыма, стремительно сокращали расстояние, а их каменные зубы стучали от ярости.

Аглака соскочил с седла, а девушка тщетно потянулась к его руке. Он крутанулся в воздухе, словно вихрь, крича и нанося удары ближайшему огру, который рухнул вперёд, задыхаясь от сокрушительного удара по гортани. Аглака вскочил на плечи другого огра — здоровяка с дубиной размером с заборную жердь, — а тот лишь беспомощно махал на него, будто медведь, отбивающийся от юркой осы. Затем Аглака врезал локтем сбоку по ошеломлённому лицу чудовища и отскочил обратно к седлу, пока огр покачивался и опускался на колени, а его голова и плечо оказались в новом, уродливом положении.

— Джудит! Скачи к той тройке! — крикнул Аглака, указывая на трёх огров в сгущающемся дыму.

Джудит не стала тратить время на вопросы. Пронзительно свистнув и хлопнув поводьями по холке кобылы, она пустила послушное маленькое создание в галоп.

Огры не успели среагировать. Самый мелкий поднял дубину и взревел, но Аглака уже спрыгивал с седла до того, как оружие успело опуститься: его жилистые руки обхватили запястье существа, а вес повалил его назад. Огр покачнулся, зашатался, а потом вдруг, неожиданно, взлетел в воздух — молодой соламниец перекинул его через плечо приёмом с рычагом, которому научился у Л’Индаши Иман. Врезавшись в двух приближающихся товарищей, те ошеломлённо рухнули на твёрдую, обожжённую огнём землю; чудовище взревело, захрипело и замерло.

— Возьми лошадь, Джудит! — крикнул Аглака. — Скачи к замку! Они движутся на Даэгрефна. Возможно, мы сможем их сдержать, пока…

— Уже слишком поздно! — возразила она.

Аглака кивнул.

— Тем более нужно встать рядом с солдатами, — спокойно заявил он.

Она смотрела на него сверху вниз, тянулась к нему, пыталась что‑то сказать.

И тут над ними тёмный силуэт затмил белую луну, и сами равнины на мгновение погрузились в тень. Джудит побледнела.

— Не смотри вверх! — крикнула она Аглаке, прикрывая ему глаза рукой. Перед ними Верминаард, огры и всадники из Нидуса уставились в ночное небо, где дракон нырнул вниз и исчез в дыму и облаках. Секунды тянулись долго.

— Ч‑что это было? — спросил Аглака, по‑прежнему не сводя с неё глаз.

— Не уверена, — ответила Джудит, — но знаю, что не стоит смотреть на это прямо.

— Но посмотри теперь, — сказал Аглака. — Что, во имя Паладайна…

Большинство огров в панике разбегались, неуклюже спеша к предгорьям или даже прямо к огню, прикрывая головы, ворча и визжа. Остальные застыли от страха, словно круг камней вокруг неподвижных всадников Нидуса.

Неподвижны были все — кроме Верминаарда. Он на миг покачнулся от Драконьего Трепета, затем выровнялся в седле, вцепившись в гриву Орлога, пока не прошло головокружение. Потом он поднял булаву и с грохотом обрушил её на голову охваченного паникой огра, и чёрный ветер заглушил крики умирающего чудовища.

Верминаард снова взмахнул оружием, дико крича, когда крупный огр пригнулся, уклоняясь от удара. Чудовище бросилось на всадника, владевшего булавой, и пронеслось сквозь вихрь тьмы, тянувшийся за дугой оружия в воздухе. В тот же миг огр рухнул на колени, хватаясь за глаза, потом, шаря перед собой и бессвязно бормоча, пополз к огненной стене и исчез в раскалённых добела языках пламени.

Возбуждённо хлопая булавой по широкому бедру, Верминаард провёл коня сквозь ошеломлённых монстров и подъехал к лорду Нидуса.

— Господин Даэгрефн? — окликнул он, дёргая за опалённый рукав. — Отец?

Даэгрефн всё ещё безучастно смотрел на северное небо.

* * *

Прислонившись к крепкому молодому валлину в предгорьях, Роберт наблюдал за равниной внизу сквозь клубы дыма и лунный свет. В красном свете Лунитари его глаза следили за тем, как Верминаард прокладывал себе путь сквозь огров к Даэгрефну — булавоносец шёл, и расступающиеся огры его не касались. И пока друидка вправляла и шинировала сломанную ногу Роберта, сенешаль видел, как начался новый бой, как луна померкла и глубочайшая из теней проплыла над полем сражения.

Она велела ему тогда закрыть глаза, и он послушался. Но всё равно он чувствовал душную, испарину вызывавшую дурноту, подступающую тошноту и внезапный, короткий порыв бежать.

И правда, он бы побежал, если бы нога позволяла, горько подумал старый сенешаль.

— Что это была за тень, госпожа? — пробормотал он, но друидка покачала головой. Её каштаново-рыжие волосы мерцали в слабом лунном свете, и на мгновение Роберт снова лишился дыхания.

— Ещё не время, — предостерегла она. — Мир ещё не готов это увидеть, и даже услышать вновь истории и слухи.

— Но это… это уложило половину из них! — возразил сенешаль. — Обратило в бегство большинство огров! Что во имя…

— Это Трепет, если я не ошибаюсь, — туманно объяснила Л’Индаша Иман. — Это создание вселяет Трепет в большинство смертных. Они ломаются и в панике бросаются в укрытие, или замирают насмерть.

— Тогда сын Даэгрефна, должно быть, бог, — ответил Роберт в недоумении. — Хотя я никогда не считал его таковым. Но видели вы, как он не побежал? Не замер? Один стоял против него!

— Он не бог, — ответила Л’Индаша с иронической улыбкой, — но булава, что он носит, дарит ему иллюзии на этот счёт.

Роберт с болью опустился на землю, переложив разбитую ногу на носилки, которые друидка сплела из лоз и поваленных веток.

— Иллюзии у него и без того были, госпожа. Удивительно странные — про руны и всякое колдовство.

Друидка тихо, музыкально рассмеялась.

— Отдыхай теперь, верный Роберт. Ты заслужил этот короткий отдых.

* * *

— Здесь нужна помощь, Верминаард, — настаивал Аглака. — Слезь с коня и помоги нам поднять Тангаарда.

Джудит и Аглака вдвоём ворочали ошеломлённым кавалеристом — человеком, известным в своей роте силой и габаритами. Вдвоём они едва смогли поднять огромного солдата на ноги, не то что перекинуть его через конскую спину.

Остальные, однако, были готовы к тому, чтобы их внесли в Нидус. Даэгрефн и уцелевшие солдаты лежали, переброшенные через сёдла своих коней, а дивная маленькая кобылка Аглаки, всё ещё дрожавшая после теней, проплывших над Солинари, била копытом по земле, готовая вести их всех в Нидус.

— Верминаард? — снова окликнул Аглака, но парень сидел верхом на Орлоге, устремив взгляд на угасающий огонь, словно и его парализовало что-то в глубине пламени. — Верминаард!

Верминаард обернулся, и Аглака увидел его дикий, лихорадочный взгляд.

— Помощь? — переспросил он, и его сильные руки дрожали на поводьях жеребца. — О, не сомневайся, я помогу, Аглака. Пока вы отнесёте их в замок, я прикрою ваш отход.

— Прикроешь… Я не понимаю.

— Скорее, Аглака, — поторопила Джудит. — Пока огры не очнулись.

Она нервно оглядела круг ошеломленных чудовищ. После того как луна померкла и их товарищи в панике разбежались, осталось девять огров. Оглушённые Драконьим Трепетом, они лежали окаменевшими и разбросанными, как надгробные изваяния на заброшенном поле.

— Отнесите наших товарищей внутрь, госпожа Джудит, — приказал Верминаард, и в его голосе звучала странная нотка веселья, — и велите объявить пир в честь нашей победы над собравшимися ограми и силами врага.

Аглака и Джудит нервно переглянулись.

— Как скажешь, Верминаард, — пробормотал Аглака. — Пока что.

Верминаард снова поднял булаву, держа её бережно, почти нежно, точно укладывая рукоять в зарубцевавшийся желобок на своей ладони. — Делайте так, а я займусь арьергардным боем — последней презренной попыткой испортить нашу победу.

Аглака покачал головой и заговорил, но Джудит положила руку ему на плечо. Без слов она кивнула в сторону бессознательных солдат, аккуратно привязанных к коням, которых они вели, и Аглака всё понял. Быстро, почти стыдливо, едва оглянувшись, они сели на коней: Джудит — на кобылку, Аглака — на жеребца Даэгрефна, удерживая окаменевшего лорда Нидуса на крупе лошади.

Странный караван двинулся к воротам замка. Семеро путников шли в темноте, а позади — умирающий огонь; они приближались к крепостным стенам, где на своих постах часовые начали просыпаться и шевелиться.

Гундлинг первым выпрямился в седле. Он мутно поглядел на зубцы стен. Часовые махнули рукой, и ворота отворились.

— Боги милостивые! — восторженно вскричал он. — Клянусь Книгой Гилеана, Зивилином и великим Кири-Джолитом — мы пережили всё это!

Он посмотрел в сторону, где темноволосая девушка, мягко держа поводья его коня, вела их к безопасности — к доброму ужину, без сомнения, и тёплой ванне.

Гундлинг закопчённой рукой потёр голову. Волосы были слегка опалены, правое ухо в крови. В остальном, думал он, он цел и невредим. И всё же ему казалось, что он видел… наверняка привиделось…

Что именно? Он не мог вспомнить, и непроницаемый, тревожный взгляд ехавшей рядом девушки ничего ему не говорил.

С стоном Грааф выпрямился с другой стороны девушки, раскачиваясь в седле и чуть не падая, пока Аглака не подъехал и не подхватил его.

— Спокойно, — проговорил соламниец с бледной, неубедительной улыбкой. — Отдыхай и старайся не шевелиться. Ты чуть не свалился с коня, сержант Грааф, и было бы жаль пережить шесть десятков огров, чтобы потом разбить голову упав с лошади.

Огры. Где огры? Гундлинг выпрямился, мучительно повернулся в седле.

Позади, тёмным силуэтом на фоне угасающего огня, господин Верминаард стоял на равнине. Он кричал — буйные, непонятные слова — и возносил чёрную булаву к ночному небу. Дюжина огров лежала бездыханной вокруг него, и над последним он стоял и кричал, булава взмывала, кружилась и падала в смертоносном, беззвучном ритме.

Двенадцать, дивился Гундлинг, и странный, оцепеняющий трепет расползался по нему. Двенадцать, боги милостивые, и если он и был безвестен до сих пор, безвестным он больше не будет.

Не пока у меня есть дыхание и голос, чтобы сложить об этом песню.

В горах существовал обычай, почитаемый ещё со времён Века Силы: за победой в битве следовала ночь пира и празднества, но также и Поминовения — когда рассказывали историю победы, оплакивали павших, воздавали почести храбрым, а ход сражения запечатлевали в мыслях и памяти тех, кто не был на поле боя. Говорить дозволялось каждому, невзирая на чин и положение.

Так поступали в других замках по всему Таман‑Бузаку, в Джелеке и Восточных Дебрях, по всему Халькистскому хребту, вплоть до Хребта Рока и дальше, до самой Нераки.

Но только не в замке Нидус. Даэгрефн завёл обычай проводить Поминовение в одиночку.

Вместо того чтобы позволить воинам рассказать свою версию событий того дня на поле боя, лорд Нидуса собирал войска и коротко говорил о тех, кто пал в тот день в его доме, о проявленном ими героизме и о постигшей их трагедии. Затем церемония формально соблюдалась — чтобы не вызвать недовольства традиционалистов, — но проходила мрачно, тихо и совершенно безрадостно: слова бесцельно уплывали в тёмные стропила большого зала.

После неожиданной, едва не обернувшейся катастрофой битвы с ограми на равнинах близ Нидуса многие воины гадали, стоит ли вообще проводить Поминовение: то, что случилось той ночью на виду у крепостных стен, больше походило на поражение, чем на победу.

И всё же на следующий вечер, когда раны были зашиты, а ушибы смазаны целебными мазями, доски столов прогнулись под тяжестью дичи и оленины. Вино кружилось и проливалось, слуги суетились, разливая напитки, разнося блюда и расставляя соль, хлеб и воду у каждого места, а с закатом зазвучала музыка: тонкий, изящный звук трубы возвестил, что лорд Нидуса желает видеть своих солдат за трапезой.

В качестве подготовки и пролога Поминовение началось так же, как и те дюжины церемоний, что прошли в Нидусе с тех пор, как возобновились Неракские войны. И всё же прежде, чем стих звук трубы, все, кого призвали, — от семьи лорда до его знатного заложника, от ветеранов‑кавалеристов, вернувшихся с ним вчера, до самого юного из слуг, — поняли: эта ночь будет иной, не похожей ни на одну другую.

Как обычно, Даэгрефн явился на Поминовение последним. В сопровождении двух кавалеристов он направился к длинному столу, к своему привычному месту в кресле с высокой спинкой, украшенном гербом Нидуса: Вороном, распростёртым на червлёном поле, — грозовая ворона древнего рода, знак дома, неизменно почитаемый.

Однако атмосфера в зале изменилась. Дюжина кресел подле места лорда и возле Трона даров, в тот вечер пустовала — в них не было просителей, придворных, льстецов. Рыцари и приближённые, обычно сидевшие за столом господина, пересели в другое место, на противоположный конец зала — к столу у очага, к дальнему камину, который теперь расцветал смехом и первыми песнями, потому что воины в большом зале собрались вокруг лорда Верминаарда.

Даэгрефн хмуро наблюдал за этим со своей отдалённой точки. Он дважды ударил по доскам стола, но лишь Ювентус и Оннозель, двое молодых воинов, ещё не испытанных в бою, — взглянули в его сторону.

Грациозно и уверенно Верминаард держал слово посреди воинов. Подняв чёрную булаву — оружие, которое, казалось, ловило свет очага, заставляя его дрожать и кружиться, — Верминаард начал празднество, как и подобает герою, или, за неимением единственного героя, — как лорд замка: с официальной, воинственной речи в духе горных пиршественных залов:

 

Поведайте мне те, сродненные в бою,

Пред камнем и горой, рекой и морем:

За кем идет огонь? Идет в одном строю...

В последний боя миг, где сталь не спорит?

 

Поведайте мне, всё, что было в этот день,

В краю где мчатся в бой орды свирепых огров?

Во славу Девяти, где пала Ночи тень,

Где плач по Госпоже — на землю как покров

 

Ложился в темноте. Так спойте же о Ней...

И вознесите гимн во славу Королевы!

 

Даэгрефн откинулся назад, поражённый. Где Верминаард научился этим песням медового зала? Подобная нелепость никогда не звучала в замке Нидус — слишком небрежно и по-восточному; от неё веяло неракскими притонами и портовыми кабаками Оплота. Это был торжественный зал, после торжественной битвы. Люди пали. Люди не вернулись. А этот… этот проклятый узурпатор…

Даэгрефн услышал достаточно. С криком он поднялся и зашагал к центру зала, скрывая хромоту от раны, полученной от руки огра. Длинные глубокие порезы были аккуратно зашиты девушкой Джудит — той самой, чьё спасение и стало поводом ко всем этим катастрофическим, безрассудным походам последних дней. Скованный болью и напряжением, Даэгрефн встал перед всем гарнизоном, скрестил руки и злобно уставился на молодого человека, который самовольно занял его место за столом, который превращал торжественный обряд в трибуну для вульгарных легенд и пьяного хвастовства.

Все взгляды обратились к лорду замка, и на мгновение в зале воцарилась тишина. Голубь хлопнул крыльями под стропилами, и одинокая собака прошмыгнула по каменным плитам пола, направляясь к спасительной темноте.

Первым, как и полагалось по возрасту и рангу, встал старый Грааф, чтобы рассказать первую историю.

Даэгрефн улыбнулся. Верный приближённый. Человек, который знает, где его место — в рядах Нидуса.

Медленно, сильным голосом, не сломленным ни временем, ни ранами, полученными на службе у своего лорда, Грааф повернулся к молодому человеку, стоявшему во главе нового стола.

— Господин Верминаард, — начал он смиренно, но уверенно, — у меня нет ни поэзии верховного лорда, ни песен стародавних времён, когда такие люди, как мой дед, сами слагали стихи и пели песнь у Трона даров.

Даэгрефн гневно взглянул на Верминаарда, который встретил его взгляд прямо. Первый из выступавших нарушил протокол: он обратился к этому узурпатору, а не к законному лорду Нидуса.

Светлые глаза юноши встретились с тёмными глазами старшего. Даэгрефн ощутил, как по спине пробежал холодок, и невольно вздрогнул. С тем же успехом он мог смотреть на своего старого друга — своего старого врага — Лаку Драконоборца.

Грааф продолжал, и голос его обретал резонанс и силу:

— И правда, сегодня вечером не будет песни арфы, золотых струн и их небесного звука, что способен даже самый суровый голос сделать певучим. Не будет песни арфы, ибо сенешаль Роберт не вернулся из Неракского леса.

Даэгрефн поморщился. Роберт всегда был арфистом на Поминовении — неожиданный талант: грубый старый воин играл словно бард.

— Но вот как помнит это твой слуга, — объявил Грааф, и голос его набирал силу и уверенность, пока он отходил от стола. — Насколько хватает его слов, вот что он помнит.

— Мы искали Верминаарда, Сына Грозовой Вороны, — начал седой сержант, поднимая чашу в церемониальной позе скопа — сказителя, хранителя памяти. — Мы искали Аглаку, Сына Запада. Мы искали их к югу от леса, где жертвы разбойников висят, высохшие и почерневшие, словно несобранный виноград, где дикие кошки бродят по кровоточащему лесу, где деревья кричат о убийствах и заговорах.

Он глубоко вздохнул и передал чашу Тангаарду. Крепкий молодой кавалерист осушил её до дна, вызывающе глянув на лорда Даэгрефна, затем встал, поднял чашу и продолжил рассказ.

— Тогда огонь с юга настиг нас, — начал Тангаард. — Он настиг нас, словно зверей на опушке, на краю леса, где пал Фиттела. Затем пришли огры — тяжелые поступью, людоеды, — обрушившись на Тунара, лучшего из мечников, а затем на Улльра, владетеля молотов, дорогого Маджере и грозному Кири‑Джолиту.

Тангаард больше не мог говорить. Воины хранили почтительное молчание. Всем было известно, что Тангаард и Улльр были старейшими и самыми близкими друзьями.

Молча, сверкая гневом в сторону Даэгрефна, юноша передал чашу Мозеру.

Откуда у Мозера взялась смелость присоединиться к Поминовению, никто не мог сказать. Он был самым мягким из тех, кто отправился с Даэгрефном, — сын аристократа из Оплота, и в самом сердце горящего леса он скулил и плакал. Но что‑то случилось с ним на выжженных огнём равнинах. Теперь его глаза стали глубже, странно бездонными, и он пил из чаши устало и благоговейно, как паломник у алтаря древнего святилища.

— Аса Светлый, Длинный Лук из Лемиша, пал от огня в кедровом котле…

Аглака, стоявший в тёмном углу зала, опустил голову. Он почти забыл про Асу и его любовь к луку — этого крупного, щербатого западника, всегда готового и к веселью, и к перестрелкам.

— Аса Светлый, — продолжил Мозер, — а вслед за ним Регинн, Сын Кузнеца и Молот Реоркса. Никто не вспомнит руки сильнее, врага скал, сокрушителя укреплений. Пали от огня, от пожирающего всё пламени, и остались брошенными глубоко в Неракском лесу.

Украдкой, не глядя на лорда Нидуса, Мозер протянул чашу Аглаке, подзывая его к очагу и столу.

Аглака покачал головой, отмахиваясь от приглашения. Он не мог говорить о том, что видел.

Аглака отводил взгляд — или пытался отвести — на истерзанных огнём полях к югу от Нидуса, когда Верминаард предложил прикрыть их отход. Он прекрасно знал, что произойдёт, но люди под его началом были оглушены и обессилены, и если бы оглушённые огры пришли в себя раньше, чем он и Джудит успеют увести бойцов в замок…

Поэтому он оставил Верминаарда прикрывать отход. Он не гордился этим.

Стоя спиной к полю боя, Аглака слышал, как кружится и ревёт булава, слышал, как она обрушивается на оглушённых, беззащитных огров, влажный, ломкий звук удара металлом о бессильную кость, ликующие крики Верминаарда, снова и снова опускавшего чёрное мерцающее оружие.

Аглака содрогнулся и сжал кулаки. Он спрятал Джудит в глубине сада, подальше от глаз Верминаарда, Даэгрефна, Церестеса — всей этой злобной своры. Она была укрыта там лишь на время, но едва ли в безопасности. И если с ним что‑нибудь случится, она будет всё равно что мертва в этой змеиной яме, в которую превратился Нидус.

И всё же он не уйдёт, не вернётся в Соламнию. Гебо‑науд крепко связывает, и слова отца возвращались к нему сквозь мили и годы: «Ни один мой сын не станет клятвопреступником, Аглака. Помни об этом в залах Нидуса».

К тому же человек за тем столом был его братом.

Чаша перешла дальше, в руки Гундлинга. Пожалуй, лучший из солдат Даэгрефна, этот человек сам когда‑то был разбойником — и неплохим, — но воспротивился возведению тёмного храма посреди своей деревни и тому, что огров привели строить стены вокруг твердыни Тёмной Королевы.

Гундлинг был человеком без лишних иллюзий и ещё меньшим числом симпатий. И всё же он был благороден: он поднял чашу и выпил из неё, не сводя глаз с лорда Даэгрефна. Затем медленно, звучно он начал завершать рассказ:

— Из леса на северных равнинах, где огонь пожрал последние остатки деревьев, там мы потеряли Ашрафа, который ещё не успел по-настоящему проявить себя в бою. Смелый, как волк, хранитель обещаний, он пал от огня, и огонь счёл его достойным. Роберт, сенешаль, Роберт, арфист, последний из нашего отряда, павший в битве, оставшийся среди огня и огров, верный Нидусу в арьергарде армий. Пока ворота замка и уши лорда, были закрыты для его криков, Роберт, сенешаль, обнажил в последний раз меч свой в пылании воспоминаний.

Все воины хранили молчание. Гундлинг держал чашу, предлагая её любому, кто возьмётся завершить рассказ. Аглака с недоумением смотрел на собравшихся солдат: никто из них не помнил тёмных крыльев под луной, того нарастающего, парализующего страха, что прокатился по высокой прерии, а затем исчез, оставив их разбросанными, оглушёнными и покинутыми.

Никто, кроме самого Аглаки.

И, конечно, Верминаарда, который теперь сидел на табурете у огня, устремив взгляд на чадящее пламя, а руки сложил мягко, почти молитвенно, под подбородком. Он не возьмёт чашу, чтобы закончить рассказ: по традиции это обязанность лорда замка.

Когда Даэгрефн двинулся к чаше, один из воинов резко втянул воздух — возможно, Мозер или Тангаард. Медленно лорд Нидуса протянул руку, взял украшенный камнями кубок, выпил остатки вина…

И заговорил — неуверенно, безжизненно.

Все знали, что он говорит понаслышке, повторяя те слухи, что ходили по замку прошлой ночью, утром и в угасающие часы дня. Но завершить рассказ — его долг: подвести итог Поминовения, перечислить всех павших и воздать должное героям.

— Пусть ночь не минует, — произнёс Даэгрефн с горечью, почти с насмешкой, под устремлёнными на него взглядами воинов, — без Поминовения Верминаарда из Нидуса, героя с чёрной булавой, истребителя огров, бича пламени, защитника укреплений, десницы замка.

Он кашлянул и поставил чашу на стол.

Верминаард поднялся со своего места у огня. Холодно и зловеще, с угрожающе покачивающейся в затянутой в перчатку руке булавой, он уставился вслед Даэгрефну, который отвёл глаза.

— Услышь я такую речь годы назад, — начал он ровно, без интонаций, — и будь она искренней… услышь я её начало, её конец… хоть одно слово из неё, даже на прошлой неделе, это могло бы тронуть меня. Тогда, но не сейчас.

Он прошёл от очага к входу в главный зал, мимо ошеломлённых часовых, и вышел за дверь донжона.

Даэгрефн стоял у стола, уставившись в испачканную вином чашу. Воины начали есть — сначала в тишине, а потом вполголоса, неуверенно переговариваясь. Он поднял глаза, встретил негодующий взгляд Тангаарда и снова опустил взор.

До огров и пожаров Даэгрефн не помнил страха. Он пришёл из теней, словно вор, поднялся из дыма, чтобы украсть его храбрость и сердце воина; стены замка стали тесными и тёмными, углы — угрожающими и лишёнными уюта. Утром, умываясь, он посмотрел в таз и на мгновение — мрачное, ужасающее мгновение — ему показалось, что над ним кто‑то стоит и чего-то ждёт…

Существо с бледными глазами и светлыми волосами, заслоняющее солнечный свет.

И он снова испугался. Огней и огров, людей в своём гарнизоне.

Верминаарда. И чего‑то ещё, чего не мог вспомнить.

* * *

Верминаард ворвался в лунный свет замкового двора, с горькой клятвой на устах. Он пробивался сквозь ипомею — многолетнюю «утреннюю славу», чьи лозы досаждали замку и гарнизону, расползаясь и опутывая всё вокруг, словно насмешливая, разрастающаяся шутка. Высвобождаясь из цепких объятий растения, юноша поднял взгляд, чтобы проклясть луны и созвездия.

Слова замерли у него в горле, когда он увидел Церестеса на зубчатых стенах — тот пристально смотрел на юг, в сторону равнин.

В тот миг, с этой точки, в спутанном свете Солинари и Лунитари, переплетённых лун, серебряной и красной, Верминаарду показалось, что кожа мага почти бесплотна. Она мерцала и светилась странной полупрозрачностью, перетекая в светящееся облако, пока Церестес не стал сам этим облаком, затем тенью, затем убывающим чёрным светом на зубцах стены — подобно тому свету, который Верминаард видел в пещере, где нашёл булаву.

Затем внезапно Церестес обрёл прежний облик, и тонкая чёрная молния заплясала по его рукавам, по рукам, по пальцам…

А тень, которую он отбрасывал на стены башни, была рептильной, огромной, непропорционально большой даже для громоздких в лунном свете укреплений.

Верминаард ахнул, вспомнив тень на фоне луны.

А потом Церестес снова стал самим собой: чёрная мантия едва заметно мерцала, теперь она выглядела потрёпанной в неровном лунном свете.

«Всего лишь странный свет, — подумал Верминаард. — Или усталость после вчерашнего боя. Или простое волшебство в ночи, когда облака сводят с ума, — заклинание для сна, может быть, или чтобы прорицать по беспокойным звёздам». Юноша взобрался по лестнице, чтобы встать рядом со своим наставником.

— Там, на самой границе взгляда, — сказал Церестес, не тратя время на приветствие, будто знал, что Верминаард всё это время был рядом, — всё ещё горит огонь. Видишь? Если долго смотреть в сторону Южной Морены…

Верминаард вглядывался в темнеющую равнину. С того места, где он стоял, огня не было видно, но зрение у Церестеса всегда было лучше, чем у него.

Маг бесстрастно повернулся к ученику.

— Настоящая смелость проявилась, когда ты доверился Приносящей Ночь, — тихо пояснил он.

Верминаард нахмурился:

— Приносящей Ночь?

Церестес кивнул:

— Так называли булаву в Обители Богов. Она могущественна, но откуда тебе было знать? Как ты мог довериться ей без смелости?

Юноша улыбнулся шире.

— Я понимаю, о чём ты, — сказал Верминаард. — Когда отец покинул Орден… перестал в него верить… говорят, он изменился. Я не помню того времени, но Абелаард говорил, что некая дерзость покинула его, когда Даэгрефн отвернулся от старых богов, и на её месте осталось что‑то… мелкое. Может быть, вообще ничего.

— Но «Приносящая Ночь», говоришь? Имя булавы — «Приносящая Ночь»?

Церестес кивнул:

— Мы годами слышали о ней, знали, что её найдёт избранный, особенный…

У Верминаарда запылали уши. Он посмотрел в небо, где последние клочья дыма рассеялись и растаяли, а облака разошлись под красной луной Лунитари. Было что‑то, о чём когда‑то давно рассказывал ему Аглака, — что‑то про Голос, про то, почему он отказывается ему верить.

Верминаард не мог вспомнить.

— И это я, получается? — спросил он. — Избранный?

— О тебе говорили в Обители Богов, — ответил Церестес, и голос его вдруг стал глубже, зазвучал, резонируя, так что Верминаард вдруг понял: говорят два голоса. Старый, знакомый голос, который он слышал в классе, за столом и на стенах до этой ночи, до этого мгновения, и другой, под ним — Голос ещё более знакомый, более сокровенный, низкий, музыкальный и женственный. И вместе эти два голоса восхваляли его и успокаивали.

— Ты — булавоносец, избранный. Тебе достанется этот замок, эта страна и эти горы — от предгорий Восточных Дебрей до вершин Хребта Судьбы и бездыханных высот Берканта.

Церестес мерцал, пока говорил, его кожа словно рябила и менялась. А потом он вдруг странно уменьшился в тени облаков и чар.

— Твоё правление, — произнёс он голосом сухим и тонким, как выжженная трава у подножия замковой стены, — начинается этой ночью. Твой отец — уже не отец, а слабый, рассеянный и потерянный человек.

И Церестес поведал ему историю о той ночи много лет назад. Об измене Лаки с женой Даэгрефна… и о том, что истинным отцом Верминаарда был Лака Драконоборец, лорд Восточных Рубежей.

— Я всё это знал с самого начала, — ответил Верминаард, скрывая изумление и отводя взгляд. — Не… не то, что моим отцом был Лака. Этого я не знал. Но что моим отцом не был, не мог быть Даэгрефн — это я знал.

Теперь настала очередь Церестеса улыбнуться.

— Значит, в тебе есть и дар пророчества, лорд Верминаард. Отец или не отец, Нидус — твой. Не по крови, но по доблести и силе. Скоро появятся и другие миры, которые предстоит покорить. Но сейчас, на волне твоей победы, есть и завоевания поменьше — и куда слаще.

Верминаард взглянул на него с любопытством.

Церестес ответил тем же взглядом, а его улыбка расплылась в плотоядную усмешку:

— Когда ты взял булаву, ты променял одну женщину на другую. Но первая всё ещё здесь — первые плоды твоей власти, если захочешь её. Иди к ней, юноша. Если не слишком поздно с твоей осторожностью и показной добротой, ещё есть шанс, что она будет твоей — и прямо этой ночью. В конце концов, она видела «Приносящую Ночь» в твоей победоносной руке.

Это было то, о чём Верминаард не задумывался. Он был слишком занят спасениями, пещерами, ограми и пожарами. Но теперь девушка вдруг показалась ему первой и лучшей добычей. Глаза Верминаарда вспыхнули, он запрокинул голову и хрипло рассмеялся.

Церестес уже видел такое выражение на лицах молодых мужчин — не ухажёров, что сочиняют сонеты и преподносят цветы, а юных налётчиков с границ вражеских земель, что входят с оружием в незащищённые края.

* * *

Пока первые из воинов Даэгрефна уже клевали носами от вина и усталости, Аглака отодвинулся от стола.

Он почти ничего не ел и ещё меньше пил. События последних ночей и дней не давали ему покоя. Сейчас было самое время для лунного света и свежего воздуха. Прогулка по двору замка прояснит чувства и оставит позади дым и шум.

Он молча пересёк тёмный двор. В небе, пересечённом облаками, сияла серебряная арфа Бранчалы — целый сонм белых звёзд, — и он прошёл мимо тускло освещённой конюшни, где новый конюх сражался с взбудораженными лошадьми.

В тени южной стены что‑то медленно шевельнулось, и край лунного света скользнул по бледной ткани. Аглака инстинктивно потянулся к кинжалу. Затем из тени вышла Джудит и спокойно посмотрела на него; её удивительные глаза словно мерцали отражённым звёздным светом. На краткий, перехватывающий дыхание миг, глядя в них, Аглака разглядел синий оттенок в глубине лавандового.

— Что нам делать с Верминаардом? — начала она. — Я… я видела, как он взлетел на укрепления. Он убьёт Даэгрефна — если не сейчас, то рано или поздно. И что тогда…

Аглака шагнул вперёд и мягко приложил палец к её губам. Он увлёк её обратно в тень, подальше от взглядов часовых и опасных соперников.

— Ничего, — прошептал он. — Потому что мы ничего не можем сделать. Это борьба между сыном и отцом. Она началась задолго до того, как я пришёл сюда. Кто знает, когда и как она закончится?

— Но ты видел, что сделал Верминаард.

— Видел, — признал Аглака. — И даже худшее. Но пока мы не можем ничего сделать — разве что остерегаться этого растущего зла.

Он протянул Джудит маленький кинжал.

— Стоит мне подумать, что Верминаард получит лавры героя, — горячо пробормотала Джудит, пряча оружие в рукав, — и потом я сразу вспоминаю о тебе: ты совершаешь добрые поступки вместо кровопролития. Ты помог тем беспомощным людям сесть на коней, рискуя собой каждый миг. Огры могли очнуться, могли подняться и…

— Ты делала то же самое, леди Джудит, — сказал Аглака, убирая прядь волос с её глаз. — Ровно то же самое — перед лицом того же огня и тех же огров.

— Но это ты был в туннелях.

— А ты показала мне, как управляться с охранными чарами.

Они рассмеялись, и Аглака обрадовался тому, что здесь тени, и Джудит не видит, как краснеет его лицо.

— Пожалуй, мы оба заслужили подлинные лавры героев, — тихо произнёс он. Медленно он обнял её за талию и притянул ближе.

Её глаза закрылись в темноте, а губы приоткрылись.

* * *

Спускаясь с укреплений, Верминаард услышал приглушённый смех из тени внизу.

Он замер на лестнице: осторожность уступила место любопытству. В конце концов, такие звуки не предвещали засады, не означали побега заложника или пленника. Тихо, затаив дыхание, он чуть перегнулся через перила лестницы…

И увидел пару: они целовались, обнимались, и тёмные волосы девушки были пойманы тонким лучом лунного света.

Тёмные волосы, смуглая кожа…

Он представил лавандовые глаза, татуировку — и понял, кто стоит с ней в темноте под стенами. На мгновение он пошатнулся на лестнице, а мысли об убийстве, поднимавшиеся из сердца его гнева, были мутными и чудовищными — глубокими, как пещеры, в которых они зародились.

«Я не забуду этого, Аглака», — подумал он. И замер там, съёжившись во тьме, словно ворон, усевшийся на насест, пока пара не прошла через замковый двор обратно к освещённому фонарями донжону.

В руках друидессы сенешаль чудесным образом пошёл на поправку.

Роберт ожидал, что восстановление займёт недели, а то и месяцы — с учётом его возраста и тяжести перелома. Но уже через два дня кости срослись, а спустя неделю он смог ходить — пусть осторожно, нетвёрдо и с тростью из твёрдой древесины, но всё же ходить.

Л’Индаша оттащила его подальше от самого сильного жара, в небольшую пещеру в предгорьях к востоку от Неракского леса. Сама пещера была довольно уютной: светлой, опрятной, хорошо обустроенной. В её глубине, окружённый оградой из корней драсиловых деревьев, бурлил и бил ключом свежий подземный источник, а припасы друидессы — бочки с сушёными фруктами и дорожным хлебом, завёрнутым во влажные, сохраняющие свежесть листья валлина, — уцелели во время пожара, когда огры выжгли округу. Эти запасы служили Л’Индаше и её гостю единственным источником пищи, пока Роберт оставался обездвижен, а лес понемногу оживал.

В ту же неделю, по мере того как Роберт набирался сил, Л’Индаша всё сильнее впадала в уныние. Роберт видел, как её яркие рыжевато‑каштановые волосы тускнели и становились бурыми, словно в её душе наступала какая‑то мрачная осень. Её некогда ясные глаза потускнели и лишились жизни, а кожа будто натянулась и стала почти прозрачной, пока однажды днём, на третий день после пожара, сенешаль не подумал, что она вот‑вот просто истает. Он боялся, что на следующее утро обнаружит себя беспомощным и одиноким на вершине холма, а его единственная спутница и защитница упадёт, словно высохший лист.

Это было неделю назад. В последнее время появились признаки того, что Л’Индаша понемногу приходит в себя, но от какой хвори, от какой беды — Роберт мог лишь гадать.

Сначала он думал, что причина в странных и затяжных недомоганиях от некоего неведомого вторжения: когда Л’Индаша принесла его в пещеру, она обнаружила, что там побывал кто‑то ещё. Пока она ухаживала за ногой Роберта, друидка тревожилась из‑за беспорядка, который кто‑то устроил среди растопки и припасов, и — как ни странно, подумал сенешаль, — казалось, ещё сильнее переживала из‑за того, что кто‑то передвинул деревянное ведро. Наконец, словно в довершение всех бед, она обнаружила, что пропала какая‑то особо ценная для неё вещь — подвеска с фиолетовым камнем.

Прошёл день или два, прежде чем Роберт осторожно расспросил её и понял, что её гнев и печаль связаны скорее с пожаром в лесу и предгорьях, нежели с кражей или вторжением.

— Теперь всё обретает смысл, — сказал он ей. — В конце концов, разве вы, друиды, не поклоняетесь деревьям?

— Конечно, нет, — сказала она. — Мы любим их и ухаживаем за ними, но они — лишь наша забота, а не наши боги. Они и вся прочая жизнь на этой земле. Мои сады. Цветы. Понимаешь, когда дерево умирает, это происходит не сразу — даже если урон тяжкий и внезапный, на это уходят дни. Агония не прекращается, пока не умрут корни. И то, что пало в огне неделю назад, — это воплощение дела всей моей жизни. А как бы ты себя чувствовал?

Роберт подумал о Южной Морене и об уходивших всадниках.

— Понимаю, — пробормотал он.

И он действительно понимал.

На восьмой день она осмотрела его ногу: её сильные, но нежные пальцы скользнули от лодыжки до колена, и на её осунувшемся лице вновь проступил лёгкий румянец, жизнь понемногу возвращалась к ней, когда она объявила, что перелом сросся.

— Сросся, да. Но не исцелён, — настаивала она. — Исцеление ты доведёшь до конца сам — ходьбой, упражнениями и тем, что сменишь страх в сердце на уверенность.

— Вы прогуляетесь со мной, госпожа? — с усмешкой спросил сенешаль. — То есть… раз уж это вроде как лечение и всё такое? Возможно, и я вам пригожусь.

Так они и начали свои прогулки — пока нога сенешаля крепла, а дух друидессы восстанавливался под тихими дождями, среди новой поросли и заживающей земли.

Но от поросших рощами предгорий на востоке почти ничего не осталось. Огонь поднялся почти до самых вершин, и, за исключением самых крутых пиков — например, Горы Беркант и Минит Лак, — вся растительность была выжжена до границы леса, и большим деревьям потребуются годы, чтобы восстановиться или вновь вырасти.

«Возможно, прежде я никогда по-настоящему не понимал друидов», — думал Роберт, часто поглядывая на женщину, шедшую рядом с ним, и отворачиваясь всякий раз, когда её пристальные карие глаза встречались с его взглядом. Все те россказни, что он слышал в Нидусе, — о поклонении деревьям, о том, как врагов замуровывают в полых стволах, о похищении младенцев, — теперь казались ему домыслами и глупостями. Ибо в этой женщине он не видел ни капли той мистической, зелёной коварности, о которой его не раз предупреждали маги. Она была хранительницей жизни, сенешалем земли.

Он снова подумал о Даэгрефне, о всадниках, исчезавших в дыму, о словах, брошенных ему с седла холодно и отстранённо: «Прости, Роберт! Я не могу помочь тебе там, куда ты направляешься».

— Ты одна? — продолжал он расспрашивать и теперь спросил снова, когда они стояли на голом обсидиановом взгорке, с которого открывался вид на равнины. Там, где едва ли две недели назад, его оставил умирать собственный командир.

— Ты одна, Л’Индаша Иман?

Её волосы — снова ярко‑каштановые, словно минувшие дни были лишь тревожным, кошмарным сном, — были перевязаны сухими ветвями падуба. Она подняла на него взгляд; её тёмные глаза оставались полуприкрытыми, ускользающими. Она вспомнила об обещании, которое бог дал ей двадцать лет назад.

— Не надолго, — пробормотала она. — По крайней мере, так сказал Паладайн.

Роберт кивнул. Он оперся на трость и поднялся чуть выше по петляющей тропе.

— А когда прибудет твой… гость?

— Мне сказали, — ответила друидка, — что её стоит ждать со дня на день.

— Её?

— Да. Думаю, мой гость — женщина, посланная помочь мне с утомительной задачей, — загадочно произнесла Л’Индаша. Затем, повернувшись к Роберту, она посмотрела на него прямо, обезоруживающе откровенно.

— Ты помнишь ту молодую женщину, что прошла сквозь дым в тот день на Южной Морене, когда ты лежал на поле битвы? Это она. По крайней мере, я так думаю. Но, похоже, я нашла её лишь для того, чтобы снова потерять.

— Я мало что о ней помню, госпожа, — с ироничной улыбкой ответил сенешаль. Он наклонился и потёр ногу.

— Должен признаться, в тот момент мои мысли были заняты совсем другим — огнём, ограми и тем, что, во имя всепожирающего Хиддукеля, творилось в том лиловом дыму. Но я точно помню молодых людей, ехавших с ней. Если они держали путь домой, то, без сомнения, уже в замке Нидус.

* * *

— Думаю, теперь я исцелён, — сказал Роберт на следующее утро.

Друидесса насторожённо подняла взгляд от котла.

— Исцелён, а не просто избавился от перелома, — с улыбкой продолжил сенешаль. — Полагаю, я слишком долго злоупотреблял твоим гостеприимством.

— Куда ты пойдёшь? — спросила Л’Индаша.

— Не знаю точно. Только не обратно в Нидус. — Он осторожно поднялся и без посторонней помощи прошёл к выходу из пещеры. Внизу, у края леса, зелени было уже больше, чем черноты и головешек, а с юга доносилась едва слышная песня Ларкенвейла. Он отметил, что труды Л’Индаши не пропали даром, и сильнее, чем когда‑либо, ему захотелось остаться с ней, чтобы увидеть, как пробуждается зелень в тысяче разных вещей.

— Не так давно ты предлагал свою помощь, — сказала Л’Индаша, словно читая его мысли. — А мне предстоит путешествие — нелёгкое, но ты ведь утверждаешь, что уже исцелён.

Роберт прислонился к камню и улыбнулся:

— В Нидус?

Л’Индаша покачала головой.

— Даже отсюда я чувствую силу охранного заклинания Церестеса вокруг замка. Если я появлюсь в Нидусе, его Госпожа сразу узнает о моём присутствии. Она схватит меня, и жизнь девушки будет утрачена.

Роберт кивнул:

— Будь то Нидус, Нерака или край земли — моё предложение помощи остаётся в силе. Куда мы направляемся?

— На север… а потом вверх, — объявила друидесса, вставая и отряхивая свои зелёные одеяния. В новом утреннем свете она выглядела ещё моложе, словно за последнюю неделю сбросила лет двадцать.

— К склонам Горы Беркант, горы, священной для Паладайна. Затем предстоит сложный подъём по каменистой тропе ко льдам.

Л’Индаша подняла деревянное ведро.

— Теперь я могу взять его с собой — ведь у меня есть твоя рука, чтобы помочь нести.

Лицо Роберта покраснело, и он отвёл взгляд.

— Где бы ни был мой помощник, — заявила Л’Индаша, — в Нидусе ли, в Нераке или на краю земли, именно на Берканте я найду ответы. Возьми припасы, если хочешь. Они в полотняном мешке у дальней стены пещеры. И одеяла рядом с ними тоже. В пути будет холодно.

Роберт послушно выполнил просьбу, пока друидесса проскользнула мимо него и направилась вверх по узкой тропе над пещерой. Пожав плечами, он взвалил вещи на плечо и последовал за ней, пересекая выжженный сад, в то время как друидесса ступала по каменистой тропе между обсидиановыми скалами — она шла к Берканту, к высокогорью и более широкому взгляду на мир.

* * *

К северу, на холмах над Нидусом, Церестес тоже поднимался вверх по склону.

Такхизис призвала его, когда он дремал в своём кабинете. Она явилась как тёмное присутствие на краю его сна; её голос, низкий и мелодичный, сплетался с его дыханием, пока магу не показалось, будто она взывает прямо из его сердца.

Он проснулся в холодном поту, растянувшись на залитом солнцем столе среди бумаг и флаконов.

«Приходи в грот, — повелела Госпожа. — Ты мне нужен».

И вот, за несколько часов до заката, он пробудился и незаметно спустился в предгорья — к тому самому небольшому гроту, который и прежде служил местом их общения. Там, в пустой круглой камере, в тишине, нарушаемой лишь далёким капаньем воды и шорохом возвращающихся летучих мышей, маг опустился на колени на каменном полу, ожидая Превращения и появления богини.

«Главное — сохранять спокойствие», — говорил он себе, выбрасывая вперёд вихрь заклинаний, чтобы скрыть свои мысли от проницательной богини.

«Что дурного я о ней думал? Она не знает… пока не знает. Я исполнял её волю. Я спас Верминаарда и его спутников от огров.

Как она могла узнать?

Моя преданность даст мне время с этой Джудит. Девушка станет доверять мне, и Такхизис одобрит всё это. Кто лучше сможет выведать, какие знания скрывает Джудит: богиня, укрывающаяся во тьме, с золотыми глазами и зловещими голосами в ночи, или доброжелательный маг, учёный, наставник юных обитателей замка?

Да, в конце концов, я стану единственным, кому Джудит сможет доверять.

И я использую это доверие только для собственной пользы».

Церестес улыбнулся, когда его мысли скрылись и исчезли за дюжиной замысловатых магических завес.

* * *

Всё началось, как всегда: голос Такхизис звучал низко и гулко в тёмных глубинах пещеры, и посреди тьмы светилось единственное пылающее око.

— Стань собой, Уголь, — снова повелела она. — Предстань перед своей королевой.

Затем последовало привычное натяжение воздуха, первые очертания заклинания, мягкие и словно наэлектризованные, коснулись его ног и плеч. Он, как и всегда, почувствовал боль и, как всегда, вскрикнул, но скоро это закончится — он снова станет Углем. А потом он начал расти, раздвигая стены пещеры, заполняя зал своей чешуёй, крыльями и исполинской громадой тела, перекрывая свет, проникавший со стороны входа в пещеру…

Внезапно он понял: что‑то не так. Он продолжал расти, или стены стали ближе, или…

Он ощутил хруст сухожилий и костей, когда его позвоночник изогнулся в холодном объятии скалы. Испуганный, задыхающийся, дракон боролся с тоннами камня, с самими скалами и давлением сводов, что обрушивались на него, сжимали, перемалывали.

— Немедленно! — провозгласила богиня, и вся мягкость исчезла из её голоса. Грохот земли сливался с её словами, и эти слова внезапно перешли из сдавливающих скал вокруг него в некое место внутри — она заговорила из самых глубин его мыслей и сердца.

— Всё это время, мой Уголь, ты воображал, будто умело скрываешь свои мятежные помыслы.

«Нет, — подумал он. — Только не это! Не это…»

Камни надвигались на него, и он судорожно хватал ртом воздух.

— Молчать! — повелела богиня. — Ты, что следовал за ними в Нераку, чтобы шпионить за моей башней. Ты, кто строил козни от рунного камня до самоцвета, от друидессы до соламнийского заложника, до всякого, кто служил твоим целям…

«Вот каково это, — в истерике, рассеянно подумал дракон. — Вот что они чувствовали, когда она входила в их разум, когда она…»

— Слушай меня, Уголь! — приказала Такхизис, и чешуя дракона покрылась мутной плёнкой и вздулась волдырями. Уголь пронзительно закричал, и звук этот сотряс гору, но скалы по‑прежнему плотно прижимались к нему.

— Неужели ты полагаешь, что ты единственный в своём роде?

Уголь не мог ответить. Его передние лапы вжались во вздымающуюся грудь, воздух в зале кончался… таял…

— Мог ли ты хоть на мгновение вообразить, что я не способна призвать дюжину подобных тебе, чтобы заменить тебя?

Он снова закричал, но звук затерялся в камне и в гулком эхе голоса богини.

— Я могла бы раздавить тебя прямо сейчас. Через тысячу лет с этого дня, когда мои последователи раскопают эти холмы, они найдут твой скелет, будут строить догадки… и изумляться…

А ты сам будешь парить в собственной безветренной бездне, ежедневно пожираемый челюстями Хиддукеля и бесконечно сжигаемый страшными судами Саргоннаса и Моргиона…

«Нет! — подумал дракон. — Пожалуйста, нет! Что ты хочешь от меня?!…»

— Просто повинуйся, — убеждала богиня, и её голос снова стал приглушённой музыкой. — Это всё, о чём я когда‑либо просила, — простое послушание. В обмен на него ты получишь мою безграничную благосклонность.

— О да. О да, бессмертная Госпожа, владычица моих мыслей, моего сердца и каждого моего неизменного поступка. Я буду повиноваться до самого конца. Я буду твоим преданным слугой ныне и во все грядущие времена, и… и…

— А взамен ты получишь мою благосклонность, которая щедрее, чем ты можешь вообразить.

Уголь задержал дыхание. Неужели скалы вокруг него вдруг начали смещаться, расступаться?

— Ибо если ты будешь исполнять мои приказы и если будешь сопровождать лорда Верминаарда на опасном пути от новичка к Повелителю Драконов…

— Да! Да! Твоя воля, Твоё Бесконечное Величие…

— Помолчи. Если ты будешь исполнять мои приказы, я позволю тебе управлять этим человеком.

— Управлять?

— Он не должен этого знать. Как Повелитель Драконов он будет думать, что командует тобой. Но пусть не говорят, что твоя хитрость осталась незамеченной из‑за твоего предательства. Я не глупа, мой дорогой Уголь, и вижу, что под личиной служения, раболепия ты намеревался править мной. Так ты думал прежде. Так больше не будешь думать.

И всё же это не столь уж глупое честолюбие, когда речь идёт об управлении людьми. Я могу это использовать… могу использовать тебя, мой дорогой. И под маской слуги Верминаарда ты будешь держать ответ только передо мной.

— Да! Да! Мысль эта уже восхищает меня. Должен ли я крепче привязать его к своему служению?

— Я говорю с ним через «Приносящую Ночь». Он мой. Но да, можешь привязать его ещё крепче. Ещё крепче, бесповоротно, лишив всякого выбора, чтобы он никогда не вернулся к сомнениям, а остался целиком и полностью моим.

— Да. Я сделаю это. Научи меня заклинаниям. И я исполню твою волю.

— Когда придёт время, я произнесу эти заклинания твоим голосом. Всё, что тебе нужно будет сделать, — расслабиться, опустошить разум и отдаться мне.

Но есть ещё вопрос с девушкой. Когда настанет подходящий момент, я скажу тебе, что делать. Она — свеча, которая приведёт меня к Л’Индаше Иман. А в награду за твоё послушание Верминаард будет следовать твоим скрытым приказам и исполнять твою волю. Ибо отныне твоя воля — моя воля, твоё желание — моё…

Скалы теперь определённо расступились. Медленно, с болью дракон выбрался из своего грубого каменного заточения, шепча истеричные молитвы благодарности богине и её шестерым соратникам в Тёмном Пантеоне, и даже забытым богам, каменным идолам, что властвуют над безумием людей и зверей, пока истинные боги исчезли с лица планеты. Но его бессвязные слова всякий раз возвращались к Такхизис, прохладный воздух хлынул ему в горло, и он уснул от боли и изнеможения, забыв все свои планы и замыслы о бунте.

Он снова был её созданием.

Церестес очнулся в полдень под раскаты грома. Украдкой, со стыдом, но благодарный за сохраненную ему жизнь, он собрал свои изодранные одежды, сшил их заклинаниями и выскользнул из пещеры, пробираясь по каменистым тропам сквозь ледяную сеть осеннего дождя. У ворот стражники едва узнали его: волосы его поседели, а золото глаз поглотила тусклая, невыразительная серость — цвет скальной породы и неизбывного страха.

А в пещере над ним богиня смеялась.

"Рабство и раболепие." Это была фраза, которую она обожала, и стратегия, которую любила: чтобы один прислужник следил за другим.

Она сказала Углю правду: пусть он и будет иметь дело с Верминаардом, отвечать он будет только перед ней.

Теперь настала очередь молодого человека, предполагаемого Повелителя Драконов, услышать ту же самую историю.

* * *

В прохладе раннего вечера друидесса нашла нужное место. Вход представлял собой не более чем большую дыру в боку древнего магматического скального массива, но её хватало, чтобы Л’Индаша могла проползти внутрь и достать ведро, полное льда. Она отколола хороший, чистый кусок, который почти заполнил дубовый сосуд, а Роберт помог ей выбраться наружу, к лунному свету, воздуху и простору.

— Что ты будешь с этим делать? — спросил он.

— Лёд даёт определённое отражение реальности. Иногда оно мутное, и всегда — искажённое, но такое гадание полезно для поиска, для того, чтобы увидеть… возможности, — ответила друидесса. — Смотри сейчас и думай о замке Нидус. Моя помощница наверняка там, как ты и говорил.

Когда Роберт склонился над искрящейся поверхностью ледяной глыбы, он почувствовал, как Л’Индаша берёт его за руку. В глубине замёрзших потоков началось медленное движение, и он смог разглядеть очертания башен и стен, развевающихся знамён и зубчатых парапетов.

— Попробуй заглянуть внутрь, — улыбнулась Л’Индаша.

Он тоже усмехнулся, и внутренний сад Нидуса обрёл форму в водовороте ледяного тумана. Наконец он увидел девушку, а рядом с ней — одного из молодых людей.

— Это Аглака! — воскликнул Роберт, едва не опрокинув ведро вниз по склону. — Посмотри на него: он за ней ухаживает!

В видении Аглака явно держал девушку в объятиях и собирался её поцеловать. Л’Индаша быстро подняла взгляд на Роберта, не желая вторгаться в приватность пары. Он тоже оторвал взгляд от ведра и обнаружил, что лицо Л’Индаши находится не более чем в трёх дюймах от его собственного. С бешено колотящимся сердцем и по-прежнему держа её за руку, он вдруг высказал ей то, что лежало у него на душе.

— Л’Индаша… я хотел бы быть рядом с тобой, делить с тобой жизнь во все времена, — прошептал он. — Ты — хранительница земли, но я хотел бы хранить тебя: любить, заботиться и отдать тебе свою жизнь — теперь, когда она у меня есть, чтобы её отдать. Что скажешь на это?

Она долго и пристально смотрела в его голубые глаза. В них не было ни лукавства, ни обмана, ни скрытого умысла. Роберт выдерживал её взгляд, пока она не начала говорить. Она подбирала слова, при этом отчётливо понимая, что каждая секунда промедления понемногу разбивает его сердце. Три тысячи лет она ждала именно такого товарищества, такой искренности и любви. И Роберт словно видел, как все эти три тысячи лет, все воспоминания об одиночестве и надежде проносятся перед ним за несколько мгновений.

Но как же быть с её обещанием Паладайну? Она была не просто хранительницей, какой её знал Роберт. Она — единственная хранительница пропавшей руны и бессмертна до тех пор, пока сама не сложит с себя этот обет или пока Паладайн не освободит её от него. Роберт не знал, о чём просит её, и ей требовалось время, чтобы подумать.

— Я скажу, что не могу ответить тебе сейчас, — наконец ответила она. — Но оставь меня ненадолго, дай мне поразмыслить. Потому что я тоже люблю тебя, Роберт.

Он не пал духом. Поднимаясь, чтобы оставить её на время, он помог ей встать на ноги и поцеловал её руку.

— Я ждал тебя очень долго, друидесса, — с той самой снежной ночи в горах. Я подожду ещё.

* * *

Прозрачное осеннее небо медленно наливалось пурпуром в прохладных сумерках, и первые звёзды подмигнули Л’Индаше, пока она смотрела на них. Одиночество, на которое она жаловалась Паладайну много лет назад в весеннем саду, совершенно растаяло от слов Роберта. «Как долго я его люблю?» — задалась она вопросом. Возможно, с того самого первого дня, о котором он говорил, — с того дня, когда он опустил меч и сказал ей, что не может исполнить волю Владыки Нидуса, не может убить её. Что его честь восстаёт против подобных чудовищных деяний.

Тогда он в надежде и вере, граничащей с безумием, попросил её сохранить в тайне эту сторону его чести. Тогда это заставило её рассмеяться.

Он заставляет её смеяться и сейчас. Даже когда они шли среди следов страшного пожара, он помогал ей помнить о жизни вопреки пеплу, о возрождении вопреки обугленному лесу. Он шутил, что ничто не может убить этерну, и что в «вечнозелёном» — первое это «вечно».

Она улыбнулась, вспомнив о нём, о его нелепых шутках. Улыбнулась и взглянула на полосу зелени, чудом не тронутую огнём, — её защитила другая рука, наложив древние рунические знаки. Здесь был Морт — в этом она не сомневалась, но бывший садовник Нидуса своим предвидением и искусными заклинаниями предотвратил куда большую беду. Пламя остановилось у самой границы магии, и все растения, оказавшиеся по эту сторону, были подвластны лишь осенней непогоде.

Логр и Ир. Вода и тисовый лук. Путешествие и защита. Руны были использованы мудро, и она уже видела их прежде — дважды на равнинах. Под сенью этого знака каждое растение казалось вечным.

Вечность. Какой была бы её жизнь без Роберта? Ему, наверное, лет пятьдесят; она видела, как минули три тысячелетия. Если их пути разойдутся, время будет обращаться с ними по‑разному. Когда он состарится, она останется неизменной, едва ли на вздох старше в его понимании; когда он умрёт, ей будет хуже, чем если бы она никогда его не знала.

В этот момент чья‑то рука коснулась её плеча, и она резко обернулась — но перед ней стоял не Роберт, как она ожидала, а старик в потрёпанной шляпе; серебряный треугольник на ней мерцал в разгоравшемся звёздном свете.

— Мой лорд, Пал…

— Тише, девочка. Помни, кто всегда слушает. Что‑то тревожит тебя?

— О да. И ты знаешь, что именно.

— У тебя всегда есть тот же выбор, что и прежде, моя дорогая. Ты знаешь, я никогда не потребую от своих друзей того, чего они не желают давать. И если ты думаешь, что за три тысячи лет ты ничуть не изменилась, подумай ещё раз: ведь ты всё ещё жива. А всё живое неизменно меняется и растёт. Он подождёт, пока ты не сделаешь выбор снова.

— Теперь прислушайся к судьбе своей помощницы. Ради её безопасности — она не ведает ни о моём замысле, ни о своём призвании. Я хочу, чтобы Роберт привёл её к тебе, и чтобы вы все снова встретились со мной здесь, когда это случится.

В недели, последовавшие за Поминовением, борьба за Замок Нидус сделалась коварной и запутанной. С того самого дня, когда Даэгрефн вошёл в зал и встретил угрюмые взгляды и поколебавшуюся верность, Нидус обратился в огромную замысловатую паутину, в центре которой пауком восседал Верминаард.

Церестес таился на заднем плане всех интриг. Едва вернувшись из грота, маг произнёс первое из заклинаний — то самое, которое Королева Тьмы создала, чтобы перетянуть верность гарнизона от Даэгрефна к Верминаарду.

Маг дивился тому, что знает это заклинание. Ведь он никогда не слышал, как его произносят, никогда не читал его. Слова казались чужими во рту, покуда он их пел, и лишь после того, как заклинание было произнесено, Церестес понял: голос его больше ему не принадлежит, сама Такхизис говорила его словами за него.

Что само дыхание его было дыханием богини.

Он прислонился к зубцам стены, дрожа от смятения и гнева. Мало-помалу он успокоился, глядя на склонённые звёзды Хиддукеля, яркие Весы в южном небе.

Тем лучше. Мысли и слова его больше не принадлежали ему, но конец пути сулил свои награды. Такхизис обещала. Она обещала ему Верминаарда, которым он будет править и управлять.

Молча вглядываясь в темнеющую ночь, Церестес на миг задумался, стоит ли награда того, что Госпожа забирала взамен.

Он глубоко обдумает это, когда придёт время. Когда луна будет полой, сказала она ему.

Жди, пока луна не станет полой.

* * *

Неуклюже обойдя стороной открытый мятеж, который он читал в глазах своего гарнизона, Даэгрефн бродил по странно опустевшим залам замка в сопровождении лишь неизменного Церестеса; тот убеждал его отринуть все сомнения и вернуться к обычным делам. Нужно было чинить повреждённые пожаром замковые укрепления и готовиться на случай неракского нападения. Враг знает, настаивал Церестес, что оборона здесь будет слабой.

Совет казался добрым, и Даэгрефн погрузился в работу по перегруппировке и восстановлению. Но вскоре понял: мятеж в медовом зале не кончился. Приказы его исполняли угрюмо, неохотно или, чаще всего, вовсе не исполняли.

Зато люди бросались выполнять даже малейшие просьбы Верминаарда, сидели с ним за столом и соперничали за его внимание. А молодой человек слушал их, смеялся над их шутками и сам помогал поднимать камни и возводить леса; мускулы на широких плечах его перекатывались под двойным весом того, что поднимали другие.

Вот человек, за которым пойдут солдаты, сказал себе Даэгрефн.

И не только солдаты.

Ибо на зубцах восточной стены восседал маг Церестес, чёрные мантии его развевались, точно огромные крылья. Он смотрел вниз на Верминаарда, смеялся и подбадривал, присоединяясь к хору солдат и рабочих, покуда этот странный молодой человек собирал своих последователей.

Вот человек, за которым пойдут все. И чем же тогда командую я? — размышлял Даэгрефн. Где мои войска? Мои слуги? Мои владения? Он получит это все, и скоро. Зачем я терпел его? Зачем позволил ему жить, когда он был лишь новой бедой в мире?

И слова друидки — так давно, в ту слепяще холодную ночь по пути домой из коварного замка Лаки — вернулись к Даэгрефну в памяти, мутной и растрескавшейся, как лёд.

"Этот ребёнок затмит твою собственную тьму. И его рука поразит твоё имя."

Наконец Даэгрефн ей поверил.

* * *

Даэгрефн не мог вспомнить, как услышал о мятеже.

Он знал, что должен помнить это ясно, что мгновение то должно быть выжжено во всех его бодрствующих часах — первая весть о первых изменах. Но он не мог вспомнить. По ночам он стоял у окна балкона, перерывая свои мысли в поисках названий забытых созвездий, а на четвёртый вечер после Поминовения, поглощённый отчуждённостью своих людей, совсем забыл дорогу назад в свои покои и час бродил по залам в бесцельном смущении, покуда не собрался с духом настолько, чтобы схватить заблудшего пажа и заставить мальчишку помочь донести факел до его покоев.

Это было отчаянно и, несомненно, очевидно, но парня учили не задавать вопросов. Даэгрефн последовал за кивающим светом по коридору, и когда ребёнок открыл дверь и передал ему факел, Даэгрефн резко отослал парня и сел на кровать; горящий факел в его руках наполнял комнату прерывистым, ускользающим светом.

Он забыл дорогу в собственные покои.

Сейчас это было неважно. Важно было лишь нарастающее восстание. Почему он не мог вспомнить его источник? Его причину?

Быть может, то было оброненное слово между стражниками у ворот в ту ночь, когда он крался по зубцам стены, закутанный и в маске, слушая разговоры часовых, мимолётные слова солдат и слуг. Быть может, что-то в приходах и уходах Верминаарда из его новых покоев в бывших комнатах Роберта на краю замкового двора.

Быть может, он даже увидел это во сне. До пожаров и Поминовения он никогда не помнил своих снов. Но теперь они приходили к нему регулярно, наполняя его мысли по утрам образами яркими и жестокими.

Каким бы способом знание о мятеже ни достигло его, он был уверен: весть правдива.

Даэгрефн был так уверен, что созвал трёх ветеранов — сержанта Граафа, Тангаарда и лучника Гундлинга — и провёл долгий день в сводчатом зале совета, допрашивая, угрожая и запугивая, покуда осеннее солнце не опустилось за гребень Хребта Судьбы. Гарнизон ждал ужина в зале за запертыми дверями, и приглушённые крики лорда Даэгрефна доносились до них даже сквозь толстый дуб.

Трое мужчин вежливо, бесстрастно выслушали череду странных тирад. Когда Даэгрефн пригрозил им дюжиной смертей и десятком пыток, у Лорда Нидуса кончились дыхание и воображение, и он мрачно уставился на них со своего места у камина. Солдаты вежливо кивнули, повернулись и вышли за дверь, из крепости, через двор — прямо к молодому Верминаарду.

— Раз уж он знает об этом, ваша милость, — предложил Грааф, прислонившись к узкому камину, некогда принадлежавшему Роберту, покуда дюжина солдат собиралась вокруг своего новоизбранного командира, — и раз нет нужды в тайне, коль ни один человек не на его стороне, почему не сейчас? Почему бы нам не перевести вас в покои лорда и не обратить старого грозового ворона в бегство?

Товарищи его забормотали в согласии, каждый предлагая всё более замысловатые и жуткие варианты того, что делать с низложенным лордом. Верминаард поднял руку, призывая их к молчанию.

— Хотя я ценю ваше рвение, сержант Грааф, но пока мы не обратим в бегство ни одного человека. Старый грозовой ворон знает, что этот замок мой, и этого достаточно. Пусть оставит себе свои покои. Поставьте стражу у дверей, чтобы он проводил время в своём роскошном окружении… и нигде больше. Теперь я Лорд Нидуса, а он мой пленник. Пусть узнает, каково это — висеть на колкой прихоти сильных.

* * *

Как советовал Церестес в ту ночь на зубцах стены, между желанием власти и взятием власти в руки было много дел.

Верминаарду нужно было привести Замок Нидус в порядок.

Шаткой и уязвимой была не только восточная стена. Странная череда союзов, договоров и пактов, которые Даэгрефн заключил, чтобы укрепить своё маленькое горное владение, тоже нуждалась в пересмотре и изменении.

Побуждаемый этой необходимостью, Верминаард вызвал Аглаку в бывшие покои сенешаля на краю двора. Будут долгие разговоры, обещал он, и предложения, подобающие отпрыску благородного дома.

Будет согласие товарищей, утверждал он. Договор братьев.

Внутри покоев сенешаля Верминаард ждал; пальцы его барабанили по исцарапанному деревянному столу, глаза были прикованы к закрытой двери. То, что сказал ему Церестес, было правдой: он чувствовал это всем нутром и кончиками пальцев, в тревожном покалывании своей изуродованной руки.

Это был его брат, его единственный родственник в Замке Нидус, приближавшийся от осаждённой крепости. Но Аглака был больше, чем просто запутанным кровным родством. Он был единственной неподвластной душой, человеком, нетронутым силой, угрозами и манипуляциями Верминаарда.

Он похож на меня, думал Верминаард, глядя в затухающий огонь. Я помню тот день на Мосту Дрид, как его лицо уже тогда напоминало моё собственное. То чувство, уже тогда, что я связан с ним навсегда.

А теперь, когда мы выросли вместе и пережили того монстра в крепости, я уверен: его лицо — это моё лицо, его глаза — мои глаза.

Медленно его изуродованные пальцы обхватили рукоять булавы, и он поднял оружие; чёрная голова её сверкала в обманчивом свете огня.

Он похож на меня и в своей воле, и в мужестве. Когда тьма прошла над луной, и огры бежали, и солдаты застыли, он был единственным человеком, кроме меня, который ещё мог двигаться, который ещё мог действовать.

Приносящая Ночь злобно светилась в его руке. Верминаард с обожанием повернул оружие.

И эта булава, думал он. Хотя она предлагала ему славу и перспективу дома, что-то противоречивое в нём удерживало его от того, чтобы взять её.

Я не могу изменить её, ни согнуть, ни переделать по своему вкусу. Но всегда есть девушка. Теперь она для меня ничто, когда сладкая Приносящая Ночь лежит в моей руке, но она важна для Аглаки. Да, она — лишь безделушка, которой мой брат увлекается. Подходящая пешка для моего предложения.

Он сжал кулак и медленно вздохнул; глаза его сузились, как у лучника, глядящего вдоль длинного древка стрелы.

Итак, я предложу ему выбор. Да, перспективу, которая человеку его хитрости — а он хитёр, ибо мы оба унаследовали это от нашего истинного отца, — перспективу, которая обрадует его, предвосхитив возможность отказа.

* * *

Осторожно Аглака пробирался мимо стражи у бывших покоев сенешаля. Гарнизон, чья дисциплина была гордостью Даэгрефна, вымуштрованный по своего рода Мере, даже когда сам Лорд Нидуса покинул Орден, теперь отбросил свой строгий режим и лоск всего за пять дней после Поминовения. Люди эти были похожи на разбойников — грязные и небритые, все знаки различия были стёрты с их тусклых доспехов. Под новым командиром они променяли свои палаши и луки на менее благородное, более жестокое оружие: длинные ятаганы Нераки и зазубренные копья Восточных Дебрей.

Когда Аглака открыл дверь, запах древесного дыма и вина вырвался из пестрой тьмы, и прежде чем глаза его закрылись от крепких паров, он увидел Верминаарда, сидевшего перед толстым исцарапанным столом.

— Аглака. Входи же, — поторопил Верминаард, и в голосе его была странная, приторная вежливость.

Молодой человек неохотно замер на пороге, но Верминаард поманил его, и в конце концов, сделав последний глубокий вдох свежего вечернего воздуха, Аглака шагнул в сумрачные покои.

— Я рад, что ты пришёл, — сказал Верминаард, — ибо чувствую: ты, единственный из всех людей, разделял мои сокровенные мысли в эти ужасные годы. Поскольку всё скоро изменится, добрый Аглака, я подумал, что ты должен знать. Чтобы ты смог… разделить со мной эту удачу.

Лицо Аглаки было нечитаемым, пустым, как мифическая руна.

Верминаард откашлялся и продолжил:

— В течение ближайших двух недель я планирую поездку в деревню Нерака. Там я встречусь с Хугином, капитаном разбойников, и потребую его повиновения, его службы под красным знаменем Нидуса.

— Что заставляет тебя думать, что этот Хугин обрадуется твоему предложению? — с тревогой спросил Аглака. — В конце концов, в прошлом он был едва ли сговорчив.

— Смейся, если хочешь, Аглака, — сказал Верминаард, и в голос его вкралась нотка холода, — но ты знаешь: когда я говорю, я говорю не один. — Он поднёс булаву к свету и с показным видом принялся её рассматривать. — Ты был в пещере со мной. Ты слышал Голос, когда Приносящая Ночь легла в мою руку.

— Приносящая Ночь?

Верминаард кивнул.

— Это имя приходит ко мне. Стало быть, это имя булавы. Но ты слышал Голос. Ты знаешь, что я избран. — Он помолчал, уставившись на Аглаку. — Я хотел бы, чтобы ты сел.

Неохотно Аглака уселся на голый табурет.

— Ты толкуешь о предательстве, Верминаард. Ты знаешь, что неракцы были нашими врагами в течение…

— Девяти лет. Именно поэтому ты здесь, Аглака, если ты не забыл. Но я буду добиваться мира в Нераке, и Хугин со своей шайкой пойдёт со мной.

— Пойдёт? — Аглака неловко поёжился. — Куда?

— Ну, на запад, конечно, — ответил Верминаард, его здоровая рука лениво поглаживала голову булавы. — Что подводит меня к более деликатным вопросам. Я отменил гебо-науд. Неракцы больше не угроза Нидусу. Ты свободен.

Аглака уставился в пол, мысли его понеслись галопом.

— Волен вернуться домой, стало быть?

— Аглака, мне больно, что ты до сих пор не считаешь Нидус своим домом. Я думаю об этом замке как о твоём доме, в той же мере как и о моём. Я думаю о тебе как о брате.

Аглака с любопытством взглянул на него. Как много знал Верминаард?

— Но мой отец в Восточных Рубежах, Верминаард, — сказал он.

Верминаард фыркнул и махнул левой рукой, словно отгоняя муху. Правая рука его крепче сжала булаву, изуродованные костяшки побелели на чёрном камне.

— Зачем служить в маленьком владении, когда ты мог бы быть моим капитаном?

Аглака нахмурился.

— Я не понимаю.

Верминаард поднялся из-за стола.

— Когда войска Хугина присоединятся к моим, понадобится человек подо мной, чтобы связать воедино мои разрозненные силы и отвечать за них всех. Мне нужен будет кто-то, кому я смогу доверять. Ты мой единственный настоящий друг — единственная душа, которой я могу открыться, потому что мы так похожи в чести и одиночестве и… в другом.

— Но мой дом — Восточные Рубежи, Верминаард. Так было задумано давным-давно. Вот почему я здесь и… и твой брат далеко.

Верминаард кивнул, глаза его были прикованы к сердцевине булавы.

— Я хочу, чтобы ты был моим капитаном.

— Я не уверен, что ясно выразился, Верминаард, но…

— Это очень просто. — Верминаард теперь нависал над ним, широкие плечи заслоняли свет огня, так что Аглака смотрел вверх в густую, непроницаемую тьму. — Если ты будешь моим капитаном, ты сможешь оставить девушку себе. Делать с ней что пожелаешь.

— Я смогу оставить девушку? — недоверчиво спросил Аглака. — И что… что ты задумал, если…

— Если ты откажешься, то Джудит моя — и я буду делать с ней что пожелаю. — Он помолчал, позволяя грандиозности плана вырасти в Аглаке. — Ты не сможешь прятать её в своих покоях вечно. Если я потребую девушку, то она моя. И я потребую её, когда алая луна будет полной. До тех пор ни один из вас не волен покинуть замок. Но ты, Аглака, волен выбирать. И без обид, что бы ты ни решил. В конце концов, что такое какая-то девчонка с фиалковыми глазами, вставшая между братьями?

— Твой брат в Восточных Рубежах, Верминаард, — настаивал Аглака, — где сейчас должен быть я.

— Мой брат теперь и со мной, Аглака, — прошипел Верминаард. — Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Но, возможно, ты не представлял всё в деталях. Позволь мне рассказать тебе об одной давней ночи, когда странствующий рыцарь по имени Даэгрефн остановился в Восточных Рубежах, чтобы погостить у… друга.

* * *

Аглака вошёл в сад, когда тень западных стен удлинилась над тисом и голубой этерной. Вежливо солдат, приставленный его охранять, остался у садовых ворот, позволяя юноше бродить среди густых вечнозелёных растений, где он искал убежища еще ребёнком. Тогда его вырвали с корнем из-за союза, которого он не понимал. Сейчас было почти так же, думал Аглака, — хвойный запах и густая, жёсткая листва успокаивали, но в конечном счёте не давали утешения, скорее место, чтобы спрятаться, чем место, чтобы оправиться.

Аглака мысленно возвращался к тому вечеру в бывшем домике сенешаля — чудовищные предложения, придирки и угрозы. Он с ужасом смотрел на Верминаарда теперь, на растущее зло и свирепую одержимость огнём и насилием. Он вспомнил ужас на равнинах, когда Приносящая Ночь вздымалась и опускалась в дымном лунном свете, а её обсидиановая голова блестела от крови огров.

И теперь это предложение. Быть его правой рукой в таком злодеянии.

Он мой брат, думал Аглака. Он изменился сверх всякого понимания или желания, но Верминаард всё ещё мой брат.

Он мрачно уставился на красный серп Лунитари, когда луна начала свой медленный путь к назначенному времени.

* * *

Даэгрефн сидел и смотрел на огонь, откупоренная бутылка вина — стояла на столе рядом с ним. Он был измождён, бледен, почти мертвенно-бледен — уже не тот крепкий мужчина, что стоял на Мосту Дрид девять лет назад в ожидании прибытия своего соламнийского заложника. С покрасневшими глазами и свалявшимися волосами он жалко смотрел на огонь, медленно вращая в руке бокал на ножке.

Дверь в зал внезапно открылась, и прошло мгновение, прежде чем Даэгрефн услышал приближающиеся шаги, громкие и небрежные, по древнему каменному полу.

— Ты хотел меня видеть, отец? — ледяным тоном спросил Верминаард, и Лорд Нидуса повернулся к нему лицом. — Хорошо. Я окажу тебе честь и предоставлю аудиенцию. В конце концов, это покои мои. Ты здесь только по моей щедрости.

Широкая и бессмысленная ухмылка расползлась по лицу Даэгрефна. Тщетно он попытался встать, затем качнулся над стулом и передумал. Снова усевшись, одурманенный вином. Тяжело, хрипло дыша, он уставился на чудовищного молодого человека, стоявшего над ним и заслонявшего свет факела.

— Аудиенцию? — спросил Даэгрефн. — Ты сказал… — Голос его затих в сводчатом зале. — Что ж. Об этом мы можем поговорить позже, Верминаард. А пока мой ум занят другим.

Он поднялся, опёрся о спинку стула и покачнулся перед кружащимся камином. Лицо Верминаарда, казалось, было скрыто от него в обманчивом свете огня. Откашлявшись, Даэгрефн продолжил:

— Я думаю, что не так уж хорошо тебя знаю. Что я не был… добр к тебе. А теперь… что ж, теперь ты намерен отнять у меня весь Нидус. — Даэгрефн вздохнул. — Полагаю, твоя горечь и гнев оправданы, и у меня нет выбора, кроме как достойно это закончить.

Лорд Нидуса налил вина в сверкающий металлический кубок и предложил его Верминаарду. Молодой человек взял его и уставился в янтарную чашу сосуда, покуда Даэгрефн бессвязно что-то говорил.

— Это было долгое отчуждение, и оно не было делом твоих рук. Если бы ты согласился на способ, которым мы могли бы сосуществовать, я бы…

Верминаард игнорировал эту болтовню, его чувства были привлечены странным ароматом вина. Когда он поднёс кубок к губам, новые шрамы на его руке начали дёргаться и покалывать.

Он узнал в этом предупреждение.

Настороженно Верминаард заглянул через край кубка, затем передал вино Даэгрефну.

— Если мы заключим согласие, отец, — сказал он с усмешкой, — мы должны пить из одного кубка.

Медленно, дрожащей рукой, Даэгрефн поднял сосуд. Верминаард холодно смотрел на него, покуда свет огня, казалось, наклонялся и дрожал. Тихо, едва заметным движением разжав пальцы, Лорд Нидуса уронил кубок, который с грохотом упал на пол, разлив содержимое в парящем, разъедающем тумане, расползавшемся по камням.

Верминаард схватил мужчину и швырнул его о гранит камина. Затем, подняв его за ворот туники, он прижал Даэгрефна к стене и зарычал на него.

— Ты гадюка! — закричал он. — Твои клыки все еще коварны и скрытны, даже когда твой яд иссяк! Наконец-то ты там, где я хотел тебя видеть все эти двадцать лет, — загнан в угол, где твоя сила и твой яд бесполезны! — Он поднял Приносящую Ночь; чёрная рукоять дрожала и гудела в его руке.

— Я позволил тебе жить, — прохрипел Даэгрефн. — Я позволил тебе жить, когда мог убить тебя, просто бросив!

Хватка на его шее ослабла.

— Ты безумен! — пробормотал Верминаард. — Позволил мне жить? А что же тогда было в кубке? Я тебе ничего не должен, старик, — даже шанса на торг!

Даэгрефн в ужасе смотрел, как булава взметнулась над головой молодого человека, затем медленно, тихо опустилась к его боку.

— Посмотри на себя. Ты уже мёртв, — заметил Верминаард, голос его был густым от презрения. — Жалкая оболочка человека, шкурка саранчи в неурожайный год. У тебя даже нет воли признать поражение.

Даэгрефн дрожал и хныкал. Он закрыл глаза, а когда снова открыл их, Верминаард был уже на полпути через комнату, направляясь к дверям в покои.

— Я мог бы убить тебя тогда, — прошептал он. — В ту метель… в то время… до… до всего этого…

Слова потонули в треске огня, хлопке дубовых дверей.

В безопасности, в саду, укрывшись среди вечнозелёных растений и голых фруктовых деревьев, Аглака преклонил колени и начал Семь Молитв Совести, призывая богов помочь ему в грядущих трудных решениях. Молитвы были долгими, и юноша с трудом вспоминал их, ибо был потрясён вестью Верминаарда и выбором, в котором оба пути были невозможны.

Ему давно уже говорили, что Молитвы Совести всегда бывают услышаны, что если он обратит вопрос к Паладайну и его светлому семейству, ответ поднимется в самих словах молитвы, или в завывании ветра, или в созвучиях птичьего пения. А может быть, он придёт тихим, негромким голосом из глубины его сердца, когда слова, и ветер, и музыка умолкнут.

И вот он с верой начал молитвы, прося у Кири-Джолита мужества, у Мишакаль — сострадания, у Хаббакука — справедливости, у Маджере — проницательности, у Бранчалы — веры, у Солинари — милости, а у Паладайна — мудрости. Слова легко слетали с его губ, словно были посеяны много лет назад и ждали случая расцвести.

Он пропел гимн, завершавший обряд, — старую соламнийскую песнь благословения. Когда гимн отзвучал, в саду сделалось тихо. Осенние птицы — сойки и запоздалая горлица — примолкли, точно испугавшись песни. Аглака глубоко вздохнул и начал подниматься с колен.

Серые ветви молодого валлина, едва ли в десяти футах от него, засветились странным серебряным светом, который переходил с ветви на ветвь, точно белое пламя.

Внезапно свет раздробился на миллион отражающих осколков, усыпав деревья на краю рощи, так что все они — тис, и можжевельник, и голубая этерна, голый дуб и валлин — замерцали, точно лес после ледяной бури, и музыка поднялась из ветра в ветвях.

Аглака благоговейно склонил голову. Он закрыл глаза и ждал, пока голос — высокий, тонкий и непомерно древний — не прервал тишину.

— Ну, не сиди же просто так. Ты прочёл Семь Молитв и пропел гимн. Полагаю, тут есть и вопрос.

Старик выбрался из ветвей валлина, стряхивая свет с плеч, точно пыль. С хрустом и скрипом одряхлевших костей и сухожилий он засеменил от ствола дерева к Аглаке, точно какая-то развалившаяся беловолосая паучиха; тонкие длинные одежды его были подоткнуты и завязаны узлом выше колен.

Старик смахнул кору и мох с потёртых одежд, без церемоний уселся на землю перед Аглакой и, сняв шляпу, принялся хлопать ею по колену, словно слуга, выбивающий ковёр. Сад наполнился взметнувшейся пылью, пока эти двое — юный соламниец и его удивительный гость — разглядывали друг друга между приступами чихания.

— Кто ты? — спросил Аглака.

Старик помахал длинными костлявыми пальцами.

— Всего лишь садовник. Ты ведь о чём-то молился?

Аглака вспомнил, что настоящий садовник, искусный и честный человек по имени Морт, давно покинул Нидус, выведенный из терпения постоянными интригами замка после смерти жены Даэгрефна. Внезапно взгляд Аглаки заметил серебряный треугольник, приколотый к шляпе старика.

— Мудрости, — пробормотал он благоговейно. — Верного решения. Тот свет, когда ты был в дереве…

— Просто немного театральности для появления, — гордо объявил старичок. — Магия флоры. Одна вспышка — и они расцветают в пасмурные дни. И ночью, кстати, тоже. — Он кашлянул. — Похоже, пыль наконец-то рассеивается.

Аглака посмотрел на незваного гостя. Седобородый, долговязый и худой, сутулый в плечах, точно добродушный богомол.

— Ты не садовник, — сказал он, и на губах его мелькнула полуулыбка.

— Но я садовник, — вдруг сказал старик. — Приставлен ухаживать за этим местом с тех пор, как ты ещё не родился. Ты ведь не думал, что тис сам себя подстригает, а?

Аглака вздрогнул. Старик умел читать его мысли. Вопреки себе, юноша проникся теплом к бородатому сутулому чудаку, сидевшему перед ним. Он протянул руку и помог древнему гостю подняться на ноги.

— Мне предстоит трудное решение, господин, — начал Аглака, сам изумляясь своей дерзости. — Владыка этого замка — не старый владыка, заметь, а молодой человек, который правит всем, кроме имени, — хочет, чтобы я стал его капитаном. Было время, когда я сделал бы это с радостью, но Верминаард изменился. Он прошёл через сделку с тьмой в пещерах к югу от этого замка, и что с ним стало… я не уверен. Подозреваю худшее.

Старичок смотрел на него серьёзно, слушая и кивая.

— Не такое уж трудное решение. Похоже, ты тогда откажешься от такого предложения.

Аглака откашлялся.

— Если бы этим всё исчерпывалось, решить вопрос было бы достаточно просто. Но Верминаард был моим товарищем много лет в Нидусе, настолько близким другом, насколько вообще бывают близкими друзья. Здесь было одиноко, господин, когда все твои дарования — каждый интерес, и радость, и дар, которые ты принёс бы дому, или семье, или дружбе, — оказывались тем, о чём здесь никогда не заботились. Не то чтобы Верминаард был намного лучше. Но он к тому же мой единокровный брат.

— Верминаард — твой брат. — Старик кивнул. — И то, что он просит у тебя, — предательство, и это против обычаев твоей страны, и против твоего духа. Значит, любой из выборов…

— И это еще не всё, господин, — перебил Аглака, и вежливость его уступила место тревожной горячности. — Верминаард мне угрожает. Если я откажусь от его предложения, он заберёт мою подругу Джудит.

Старик прислонился к серому стволу валлина. Странное серебряное сияние плясало над его косматой шевелюрой, а треугольник на тулье шляпы ловил свет и поблёскивал.

— Джудит, — повторил он. — Понимаю. Я почти забыл, что когда молодые люди угрожают и спорят, обычно находится молодая женщина, из-за которой они угрожают и спорят.

Аглака пожал плечами.

— Вот в этом, господин, вся суть. Выбрать сторону Верминаарда — неправильно, а встать против него — случится беда. Подозреваю, что это своего рода испытание, ниспосланное, чтобы проверить мой дух и мою мудрость.

Он пристально посмотрел на старика.

— Понимаю. — Старый господин улыбнулся. — А я, с другой стороны, подозреваю, что именно ты превращаешь это в испытание. Ты просто ещё не нашёл другого выбора.

— Другой выбор? Я не понимаю, Старче.

Седой старик покачал головой.

— Он должен быть где-то. Через горы никогда не бывает только одного прохода. С каждым противостоянием является и путь к спасению, чтобы ты мог вынести все искушения.

— Где же мой другой выбор, господин?

— Где-то… между вами двумя, — загадочно ответил старик.

— Между?

— Века назад сила, стоящая за булавой, за Голосом, ходила по лику земли.

— При чём тут… — начал Аглака, но седой старик махнул рукой, призывая к молчанию.

— Я слушал тебя некоторое время, Аглака Драконоборец. Теперь твоя очередь.

Пристыженный, юноша вежливо кивнул, и старый волшебник продолжил.

— В Эпоху Света тёмные драконы правили небом, и их королева — имени которой я не назову, хотя и защищён от её силы, — объявила весь Ансалон своим.

— Хума Драконоборец победил её, — сказал Аглака. — Изгнал её прочь.

Старик посмотрел на него с тонкой улыбкой.

— Он был моим предком, — пробормотал Аглака и погрузился в смущённое молчание.

— Я это хорошо знаю, — ответил иллюзионист, — потому-то ты и впутан в эту замысловатую неразбериху. В то время, когда Хума изгнал Королеву Драконов, была изгнана и тайна рун Амарах.

Аглака хотел заговорить, но старик взглядом заставил его умолкнуть.

— Да, Аглака. Те самые руны, которые твой брат Верминаард использует в глупой игре в предсказания. Амарах, однако, не глупость, просто набор не полон. Ему не хватает одного камня до неизмеримой силы.

Волшебник встал и зашагал по поляне, и ветви под его стопой сверкали странным серебряным светом.

— И Королева Драконов жаждет теперь узнать тайну этого камня. Чтобы озвучить остальные руны. Чтобы найти ключ, чтобы войти в мир, чтобы захватить власть прежде, чем силы, выставленные против неё, станут достаточно сильны, чтобы остановить её.

Он помолчал. Поляна была совершенно тиха.

— Но снова, — продолжал маг, — кровь Хумы встаёт против неё. Вы двое нужны — Верминаард и Аглака, — тёмная сила и светлая мудрость. Твоё сострадание уравновешивает его ярость, его суд — твою милость.

— Вы двое — противоположные стороны руны, Аглака. Когда символ камня откроется тебе, а это время придёт скоро, тогда вы двое сможете использовать силу руны…

— Чтобы остановить её прежде, чем она войдёт в мир! — воскликнул Аглака.

Жаворонок затрепетал в ветвях светящегося валлина. Сад снова погрузился в тишину, пока юноша осознавал всю тяжесть того, что было ему вверено.

— Как… как нам использовать её? — робко спросил он. — Как нам использовать руну?

— Ты узнаешь, когда символ откроется, — сказал старый господин. — Каждый из вас несёт половину истории в своём сердце.

— Сердце Верминаарда изменилось, — возразил Аглака. — Но я останусь с ним. Я постараюсь помочь ему измениться обратно. Но я не могу сделать это один.

Волшебник кивнул.

— Знаю. У меня есть кое-что, что будет весьма полезно. Это опасно, а для тебя — ещё опаснее после того, как ты это используешь. Ибо тогда ты должен будешь довериться решению Верминаарда, и выбор будет окончательно его. Твой выбор — сейчас, Аглака. Ты можешь рискнуть своей жизнью или жизнью мира.

Аглака глубоко вздохнул.

— Тогда выбор прост. Ради всего, что мне дорого, — ради мира, — я останусь в Нидусе. Я использую всё, что ты захочешь, чтобы я использовал. Верминаард изменится. Я знаю, что изменится.

С доброй улыбкой старик поманил Аглаку ближе.

— Тогда вот что может тебе помочь. Я расскажу тебе о Церестесе и о связывании, и об освобождении. Это летучие слова, — предупредил он, — и ты можешь использовать их лишь однажды. Потом ты забудешь их — забудешь навсегда — и твой шанс помочь Верминаарду будет утрачен.

Аглака глубоко вздохнул.

— Я готов слушать.

И там, в саду, старик прошептал их в ожидающее ухо юноши.

Аглака не понял, когда садовник ушёл. Он смотрел в добрые глаза старика, ум его был полон стихов двух могущественных песен, которые он только что выучил, — и вдруг древний маг исчез. В его следе блеснул последний отблеск света, скрывшийся в нижней ветви валлина.

— Спасибо, — выдохнул Аглака. — Благодарю за слова, и ветер, и птичье пение. И за то, что открыл потаённый проход в горах, сколь бы опасным он ни был.

* * *

Роберт стоял на краю сада, глядя, как юноша бормочет и жестикулирует.

Удивительнейшее дело: молодой Аглака стоит среди вечнозелёных растений и разглагольствует о чём-то с пустым воздухом сада. Роберт всегда считал, что когда человек разговаривает сам с собой, пора звать лекарей.

И всё же этот самый человек спас ему жизнь два года назад. Аглака был рассудительным и ровным юношей, не склонным к фантазиям или безумию.

Быть может, безумцем был он сам, вернувшись в замок предателя лишь потому, что друидка попросила его помочь найти девушку. Он был жертвой карих глаз и рыжевато-каштановых волос, — солдатская решимость его таяла перед желаниями Л’Индаши Иман.

Он легко прошёл через южные ворота, где часовые, двое парней, которых он сам обучал, подозрительно прищурились, глядя, как кружащиеся листья неслись под арку и в замок, поднятые резким ветром. На миг лиственный вихрь, казалось, принял облик человека, но когда часовые моргнули, образ исчез, как и говорила ему Л’Индаша. Достигнув сада, он снова принял свой облик и, укрывшись за живыми листьями совсем немагическим образом, устроил наблюдение за Замком Нидус.

Даэгрефн придёт в ярость, обнаружив его здесь, с удовольствием подумал Роберт. Но он был здесь не ради мести. Он был здесь, чтобы найти помощницу друидки и отвести её обратно в горы.

Теперь, по крайней мере, он нашёл Аглаку. Он полагал, что девушка была где-то поблизости. В конце концов, Л’Индаша видела её с этим тощим соламнийским юношей.

И всё же, стоя в саду и разговаривая с тисом, Аглака, казалось, утратил за последний месяц или около того часть своей изящной уравновешенности.

Роберт потёр глаза и выглянул сквозь кусты. Быть может, и к лучшему, что Л’Индаша хочет, чтобы он привёл девушку. Быть может, это своего рода спасение.

Хруст сухой ветки заставил его зарыться глубже в этерну. Осторожно, словно разведчик во вражеском лагере, он снова раздвинул голубые ветви.

Девушка. Ждать её долго не пришлось.

* * *

— Мы не можем уйти, — настаивал Аглака. — Даже если бы мы могли обмануть стражу, я не уйду.

Джудит смотрела на него скептически.

— Странно пытаться сохранить честь рядом с Даэгрефном и Верминаардом, раз ни один из них не знает этого слова, — яростно заявила она, и Аглака вздрогнул от жара её ответа.

Они тихо сидели в саду, пока в осеннем небе зажигались вечерние звёзды. Положив голову на колени Джудит, Аглака смотрел вверх, на вращающиеся созвездия, и наблюдал, как Солинари поднимается в восточном небе.

Серебряная луна была в Высоком Освящении, в фазе полноты и силы. Всякое волшебство, сотворенное в эту ночь, было бы благим, было благоприятным.

— Дело не в Даэгрефне или Верминаарде. Это… кое-что другое, — сказал Аглака. — Что-то, что я узнал сегодня днём.

Но он промолчал о том, что узнал.

— Понимаю, — сказала Джудит после долгого молчания, положив руку на плечо Аглаки. — Но брат или друг, или… кто бы он ни был, я думаю, было бы безрассудно верить, что Верминаард тебя защитит. Он собирается соединиться союзом с неракцами, Аглака. Думаешь, иные его договоры окажутся лучше? Когда союзы — только его, следовать им или нарушать?

— Да. Хм. Я не знаю.

Джудит откинулась к стене и закрыла глаза.

— Он пришёл, чтобы найти меня. Он пытается ухаживать за мной, Аглака.

— Ухаживать за тобой? — Аглака вскочил на ноги.

— Вот уже неделю, — объяснила Джудит. — Сперва это сбивало с толку. Он стоял в дверях твоих покоев и хвастался своими подвигами против огров, словно у меня не было ни глаз, ни разума, чтобы понять, что это ложь. Число убитых им чудовищ множилось с каждым рассказом, и каждый раз он ступал всё дальше в комнату.

— «Дальше в комнату»? Ты впустила его? — ледяным тоном спросил Аглака, вскакивая со скамьи.

— Не дальше, чем когда я велела ему остановиться, — поспешно ответила Джудит, отводя глаза. — А потом это были подарки. Всегда украшения: браслеты, кольцо, перегородчатая эмаль…

— Что такое перегородчатая эмаль?

Не обращая внимания на его вопрос, Джудит потянулась к чему-то на шее.

— А потом было это.

— Поднеси к свету, Джудит. Я не вижу.

Она шагнула из тени и, стоя в прохладном свете Солинари, показала украшение. Лунный свет сиял на единственном треугольном лавандово-голубом камне, закреплённом в сердцевине шести серебряных лепестков.

— Что это? — спросил Аглака. — И почему…

— Мне пришлось взять подвеску, — объяснила Джудит. — Она была не его, чтобы он мог её дарить.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — призналась она, пряча украшение. — По крайней мере, не уверена, откуда. Но в тот миг, когда я увидела её… что-то сказало мне, что я должна взять её, должна вернуть её законному владельцу.

— И теперь он думает, что ты приняла от него дары, — сказал Аглака. — И сочтёт это знаком… Вот почему он думает… — Он осёкся, отводя взгляд от Джудит.

— Ты примешь сторону брата? — огрызнулась девушка, и оба злились в тенях, пока сова пролетала над стенами с легчайшим шелестом крыльев.

Джудит почти рассказала тогда Аглаке — почти рассказала о приказах, которые два года назад побудили её покинуть безопасность родного дома, о повелении, которое вело её через равнины Соламнии на опасный Восток, через Трот и Восточные Дебри, пока она не достигла предгорий Халькистов, где верховодили разбойники…

Она потёрла ненавистную татуировку на ноге. Они не были нежны.

Она почти рассказала ему, но не была уверена, что он поймёт. Это звучало глупо, признавалась она: что его отец, её командир, послал одинокую девушку в путь через страну разбойников и гоблинов, вооружённую лишь кинжалом и ведомую…

Ведомую старой разведкой. Древними правилами соламнийского шпионажа. Но ведомую и бо́льшим, в том числе тем, на что Лака не рассчитывал. Инстинктом. Чутьём и сном.

Как ещё объяснить, что она согласилась на такое опасное и безрассудное предприятие — отправиться в путь с немногими путеводными знаками, кроме книжных познаний о горах и странного, тайного чувства, что то, за чем она гналась, всё ещё впереди неё или проходит где-то рядом, в полумраке таинственной ночи?

Это звучало слишком легкомысленно и глупо, чтобы произнести вслух. Но окольным путём она пришла в место, куда была послана, к обязанностям, которые были возложены на неё много лет назад отцом Аглаки.

Разведай обстановку в Нидусе, поручил ей Лака Драконоборец. И пришли мне весть о моём сыне. Но что-то послало её задолго до соламнийских приказов, и когда он приказывал, она почувствовала тогда же, что её путешествие на восток — начало того, для чего она была рождена.

Всё это звучало бы слишком туманно и таинственно. Она испытала неизмеримое облегчение, когда Аглака наконец заговорил.

— Джудит, нам не следует ссориться, — сказал он, мягко касаясь её плеча. — Нам не следует начинать ссориться, когда замок вокруг нас полон заговоров и интриг.

Обвив рукой его шею, девушка кивнула.

— У тебя есть твоя честь, полагаю. Какую бы тайну ты ни открыл. А я… что ж, я верю, что предназначена для чего-то важного, доброго и нужного. Это… это только Замок Нидус заставляет всё это казаться глупостью.

— Ты права, Джудит, — уступил Аглака. — Вот почему мне придётся найти способ освободить нас обоих из этой ловушки. Верминаард не владеет собой. Готов поставить жизнь на это. И совсем недавно я нашёл кое-что, что может помочь нам в этой ставке.

— Кое-что? — её лоб прижался к его шее сзади. Он чувствовал её кожу, прохладную и мягкую, на своей коже.

— Другой выбор, — тихо ответил он. — Другой проход через горы. Ибо вместо того, чтобы последовать одному из предложенных Верминаардом выборов и предать тебя, отца и даже его самого в процессе, я выберу третий путь.

— Третий путь?

— Я отвращу его от этого романа с Приносящей Ночь, от этого брака с тьмой. Но есть силы против меня — силы, действующие в этом замке, Джудит, которые стремятся связать его этим горьким пактом. Он взял наставления у худшего из учителей.

— У мага! — воскликнула Джудит. — Я всегда это знала! Есть в сути Церестеса что-то мрачное и бесчеловечное.

— И нечеловеческое тоже, — добавил Аглака. — Ибо человек — не его природная форма. Хотя в это может быть трудно поверить, маг Церестес…

— …это дракон! — прошипела Джудит, хватая Аглаку за руку… — О Аглака, в ночь пожара, когда те тёмные крылья пронеслись перед ликом луны, я поняла, что драконы вернулись, что легенды и слухи правдивы. Но какая у нас надежда против дракона?

Аглака улыбнулся.

— Через эти горы тоже есть проход. И мне дали пароль.

Придвинувшись к Джудит, он рассказал ей о старике в саду и о песнях, которым тот его научил, — магических песнях связывания и освобождения, сложенных много лет назад в Эпоху Света, чтобы распутывать плетения чар. Первая должна была связать Церестеса в человеческой форме, удержав его драконьи силы, а вторая — ослабить власть Приносящей Ночь над Верминаардом, если он пожелает её ослабить.

— Велика задача — это желание, — заметила Джудит, долго глядя в глаза Аглаке.

— А риск ещё больше, — ответил Аглака. — Я могу использовать песни лишь однажды. Дыхание Паладайна пройдёт через меня, и мои губы сложат слова. Я должен помнить их все, должен пропеть их в должном ритме и тоне, точно так, как старик пропел их мне. И этого всё равно недостаточно. После пения я должен верить, что нечто светлое и доброе осталось в Верминаарде, и что, освобождённый от силы мага и булавы, он отвернётся от тьмы.

Он улыбнулся Джудит, и тяжелое предчувствие поднялось в её сердце.

— Верминаард однажды сказал мне, что доверяет мне, — сказал Аглака, — и я должен показать ему свое доверие, чтобы он мог действовать по своему.

* * *

Роберт беззвучно присел среди вечнозелёных растений, когда молодые люди встали, тихо поцеловались и расстались. Потом он поднялся и вошёл в сердце сада, в концентрические круги тиса и этерны, в лабиринт кедра, можжевельника и спящих фруктовых деревьев. На мягкой земле шаги его были приглушены, и единственным посторонним звуком была высокая серебряная песнь одного не по сезону запоздавшего соловья.

Это всё меняло, думал Роберт, — эта встреча, этот роман. Он видел подвеску в руке девушки и знал, что это та самая, которую потеряла Л’Индаша, что она вернулась по воле случая и обстоятельств — быть может, даже по воле судьбы — к женщине, которая была послана помочь ей. На миг, когда свет Солинари блеснул на серебряном цветке подвески, он почти поднялся из своего укрытия, почти окликнул их обоих, объяснил свою миссию и забрал девушку тут же.

Она была бы в безопасности в горах, далеко от растлевающей руки Верминаарда.

И всё же он знал, что должна чувствовать эта Джудит, знал, что узы, связывающие её с соламнийским юношей, сильнее долга — сильнее, быть может, любой судьбы, какую могли бы отобразить оракул или пророчество. Он знал, каково это, знал и то, что чувствовал юноша, как его запутанный клубок из чести и долга показался бы невозможно тяжелым без Джудит рядом, чтобы укрепить его волю.

— Пусть боги и Л’Индаша простят меня, — тихо прошептал он, — но ей следует держаться своего пути до собственного выбора.

Он скользнул из сада в тень вдоль западной стены Нидуса, где соловей пропел последнюю ноту, прежде чем улететь на север завтра — на север, к более безопасной, более мягкой погоде.

На третью ночь после встречи Верминаарда с Аглакой с вершины крепости начал доноситься шум. Странные причитания и вопли скатывались вниз, во двор, к остолбеневшим часовым, которые тревожно переглядывались на своих постах. Даэгрефн выкрикивал «предательство» и «убийство», «брошенный» и «огонь», и «Лака» и «тёмные крылья», и на протяжении всего этого долгого крика до утренней стражи то и дело долетало имя «Абелаард», оно отбивало часы размеренно, точно корабельный колокол.

Верминаард ворочался на койке в покоях сенешаля, не в силах уснуть от пронзительного, жалкого плача. Наконец, незадолго до рассвета, он поднялся и вышел во двор, кутаясь в чёрный плащ Церестеса в свежести осеннего утра. Трава хрустела от инея, когда он подошёл к подножию крепости и взглянул вверх, в предрассветную тьму, в облачное ночное небо, где Солинари сузился до серпа.

На зубцах стены Даэгрефн зажёг единственную свечу. Она горела отважно и сиротливо в безветренном утре. Казалось, сам огонь взывал, когда пламя колыхалось и манило, когда вопль Даэгрефна вдруг соскользнул ниже слов и стал просто бессвязным воем, ужасающим блеянием.

На следующую ночь вторая свеча встала рядом с первой, точно пара светящихся глаз, и один из молодых часовых, парень из Восточных Дебрей по имени Филипп, отпросился с поста, уверяя, что башня ожила и следит за ним.

Верминаард посмеялся над парнем, сказал, что в подземелье есть куда более опасные глаза, и предложил ему показать, где их искать. Филипп неохотно вернулся на пост и дрожал три ночи напролёт в напряжённой и утомительной страже.

На пятую ночь после заточения Даэгрефна юный Филипп прибежал запыхавшись в покои сенешаля с вестью, что вся стена пылает огнём.

Так оно и было. Верхние стены крепости полыхали свечами, факелами и фонарями. Это был маяк, видимый на много миль, и кавалерия Верминаарда, патрулировавшая Южную Морену в ожидании прибытия Хугина, направляла коней по его свету.

И вот в полночь поднялся бриз с юга — холодный ветер, срывавшийся с Хребта Судьбы, — и множество огней начало колыхаться и шипеть. И тогда юный Филипп, впечатлительный парень, видевший глаза в облаках и огонь на стенах, взглянул вверх…

И увидел чёрный силуэт, пляшущий на крепостных валах.

Длинный чёрный плащ развевался за ним, точно изодранные крылья, когда он перескакивал с зубца на зубец, словно огромная безумная птица. Дважды он опасно покачнулся над пятидесятифутовым обрывом, и во второй раз взвыл и закричал над замершим двором — пронзительный, горестный вопль, от которого у Филиппа, Тангаарда и остальных застыла кровь.

Ибо вопль был теперь совершенно бессловесным, долгим, каскадным воем, который пугал лошадей в стойлах и поднимал шерсть на загривках собак.

И ветераны гарнизона — даже Гундлинг, который ничего не боялся, — чувствовали, как стынет их кровь и дрожат руки.

Ибо крик был вороньим, птичьим, но голос принадлежал Даэгрефну.

* * *

Верминаард склонился над запятнанным столом сенешаля и рассматривал руны.

Поместье. Колесница. Земля.

Рассеянно, израненной рукой, он помешал камни Амараха и бросил их снова.

Поместье. Берёза. Град.

Он ждал в Замке Нидус неделю — семь дней с того предложения Аглаке, с того отступления Даэгрефна. И за это время Аглака избегал его, а старик в крепости был безумен и бесполезен. Даже Хугин, капитан неракских разбойников, имел наглость обещать и обещать, но так и не явиться.

Ожидание начало подтачивать терпение Верминаарда.

В третий раз он собрал рунные камни. Они становились всего лишь салонной игрой — постоянное бросание и чтение, страсть глупцов и гадателей. С отвращением Верминаард небрежно смахнул их со стола, и они защёлкали и застучали по твёрдому каменному полу.

И тогда булава заговорила с ним.

Он знал, что она заговорит, с первого раза, как коснулся её в пещере над неракскими равнинами. Когда тёмный огонь пробежал по нему и рука его горела от преобразующей боли, а сердце — от видения и прозрения, он знал, что это лишь вопрос времени, когда Голос вернётся, преображённый тёмным огнём.

Ибо после того, что случилось в глубоких, населённых призраками закоулках пещеры, как мог Голос остаться прежним?

Так что когда он заговорил — когда голова булавы заблестела эбеновым огнём, а комната вокруг погрузилась в абсолютную тьму и тишину, так что он не видел ничего, кроме оружия, не слышал ничего, кроме мягких наущений Голоса, — он испугался и исполнился благоговения, но не удивился.

Никогда больше не удивлялся. Это больше не было его путём.

— Не отбрасывай свои прорицания, дитя, — сказал он, низкий, женственный Голос, обрушившийся на него, точно горячий, благоуханный дождь. Страх Верминаарда тотчас растаял в ярком и запретном восторге, — он откинулся в кресле, закрыв глаза в облегчении и освобождении.

Он не знал, как сильно по ней скучал.

— Не отбрасывай их, ибо хотя в это профанное и небогатое событиями время они говорят немногим, тебе они говорят с ясностью — с ясностью и мудростью, если ты только прислушаешься к тому, что они говорят.

— Поместье. Колесница. Земля, — пробормотал он. — Поместье. Берёза. Град.

— Ты смотришь слишком пристально — слишком глубоко в суть вещей, лорд Верминаард, — увещевало оружие.

Верминаард открыл глаза. Комната свернулась в себя, дальние стены оказались на расстоянии вытянутой руки, странно освещённые пульсирующим чёрным светом. Булава, ещё недавно прислонённая к камину, теперь лежала в пределах его досягаемости.

Он моргнул и снова пробормотал имена рун. — Поместье. Дважды руна Поместья.

Голос не ответил, но воздух затрещал. Волоски на руке молодого человека поднялись и заколыхались на тёплом ветру, и он ахнул, взяв булаву в израненную руку.

— Что это значит? — спросил Голос — или он подумал, что тот спрашивает, ибо уже не мог различить, поднимались ли слова из комнаты, из оружия или из его собственного колотящегося сердца.

— Поместье. Родовое наследие. Древняя духовность, — ответил он запинаясь.

Низкий смех наполнил занятые покои, и рунные камни защёлкали друг о друга на полу.

— Глупость. Двойной смысл. Где твоё поместье, лорд Верминаард?

— Замок Нидус, — уверенно ответил Верминаард. — Мой по праву и силе, и по явлению оружия.

— Нидус действительно твой, — согласился Голос, — но не по наследству. Где твоё поместье?

Неясная улыбка расползлась по лицу молодого человека. — Восточные Рубежи, — ответил он. — Замок Восточных Рубежей. Я сын Лаки Драконоборца, Соламнийского Рыцаря Меча.

— Иди один, — настаивал Голос. — Не бери ни эскорта, ни спутника. Я буду с тобой, и Приносящая Ночь упокоится в тёмных объятиях твоей руки.

* * *

Верминаард ехал один, как велел ему Голос. Он не оглядывался, пока ехал, закутанный в плащ с капюшоном, через тайные ворота близ тыла башни Даэгрефна, тихо уходя в во тьму горной ночи.

"Разве это не глупо? — спрашивал он себя. — Неужели я потеряю Нидус по небрежению, пока мои амбиции влекут меня к Восточным Рубежам? Что сделает Даэгрефн в моё отсутствие? А как же Аглака? И где Церестес?"

— Успокойся, — убеждал его Голос. — Успокой свои мысли и выровняй езду, лорд Верминаард. Нидус твой, далеко он или близко, ибо у меня есть глаза в замке Даэгрефна, и ничего нельзя сделать, чтобы навредить тебе или помешать, без моего ведома.

— Я верю тебе, — ответил мысленно Верминаард. — Мы связаны крепчайшим из заветов, клятвами, которые мы принесли друг другу в пещере Такхизис. Но покажи мне знак. Дай мне видение, которое прекратит мои сомнения.

Долгое молчание наполнило ночной воздух, затем булава заныла и зашипела в его руке.

— Ты всё ещё не доверяешь мне. Но пусть так. Взгляни на стены.

Верминаард повернулся в седле и посмотрел назад, на Замок Нидус. Он увидел тёмную фигуру, шагающую по залитой луной стене, в кроваво-красном сиянии Лунитари.

Кто это? — спросил он. — Кто это, Госпожа?

— Да ведь это ты, мой дорогой, — возликовал Голос. — Это ты, для всех смертных глаз. Ибо кто сказал тебе, что у Церестеса лишь один облик, одно лицо? Он правит твоим лицом и голосом и моей магией. Это образ грядущего.

Верминаард злобно улыбнулся.

— Я убежден, Госпожа. Уверен сверх всякого неверия.

— Хорошо, — прошелестел Голос, когда Замок Нидус исчез в стремительно падающей тьме. — Сейчас не время для вопросов и страхов. Уходи как мужчина, чтобы вернуться как мужчина.

* * *

На запад от Нидуса одна ночь езды по хорошо проторенной Тропе Джелек привела Верминаарда в сам Джелек. Он обошёл город с юга, затем свернул на запад через дальний край Таман-Бузака, к Восточным Дебрям и самым восточным соламнийским заставам. Вооружённый лишь своей булавой, ведомый звёздами, Голосом и разрозненными прорицаниями рунных камней, он взял с собой лишь семидневный запас дорожного хлеба, уверенный, что конец недели застанет его в Восточных Рубежах, в безопасности, в доме отца.

А когда он туда прибудет…

Что ж, Голос скажет ему, что делать, что говорить. И как потребовать свои права у отца, которого он видел лишь однажды — седого и далёкого за аркой моста.

Верминаард путешествовал ночью, в плаще с капюшоном, защищаясь от ветра и скрываясь от любопытных глаз. Он путешествовал и быстро. Орлог был неутомим и плавен под ним, стирая мили, словно был крылатым. Те, кто встречал их на дороге — караваны в Оплот и паломники в Гаргат и Обитель Богов, патрули и одинокие путники, направлявшиеся к более уединённым целям, — все гадали, действительно ли кто-то проехал мимо их лагерей, тёмный и летящий к западному горизонту, или же ночь, ветер, и клубящиеся облака сговорились создать грезу о всаднике, закутанном в чёрное, верхом на огромном чёрном жеребце.

Пять долгих ночей Верминаард говорил только с собой и с Голосом, поднимавшимся из булавы. Он бормотал в седле, пока Орлог мчался мимо окраин Джелека и в серые предгорья к северу от руин Обители Богов, затем снова на север через узкий, заваленный обломками перевал Чактамир, место соламнийской победы столетие назад, и вниз к скалистым, грозным границам Восточных Дебрей.

Восточные Дебри были суровой страной, местом обширных пустынных просторов, редко омываемых дождём и ещё реже — мягкими и умеренными ветрами. Верминаард ехал неутомимо, и его видение в пещере богов возвращалось к нему, пока он ехал, — как он летел на гордом, огромном звере, ощущал его широкую спину, толстую и исчерченную мощными мышцами…

И он был уверен, что это тот самый момент, который предсказало видение, рассказ о молодом человеке, возвращающемся, чтобы потребовать своё наследство.

* * *

Ранним утром шестого дня конь и всадник отдыхали на скалистом возвышении, глядя на Восточные Рубежи. Орлог устало щипал траву, пока Верминаард потягивался на короткой, свежей зелени и вглядывался в далёкий замок.

Замок был там, куда указал ему Голос, на холме посреди широкой и бесплодной равнины, отличная страна для охотников и хороший обзор против приближающихся армий.

И всё же Восточные Рубежи сами по себе были простым донжоном и двором, который выглядел скромно, почти скудно по сравнению с высокими стенами и четырьмя башнями Замка Нидус. Верминаард надеялся на нечто более величественное и устрашающее, и на мгновение заподозрил, что сбился с пути и наткнулся лишь на дом какого-то мелкого дворянина или разбойничьего главаря, заброшенный и забытый посреди Восточных Дебрей.

Но это был замок Лаки, всё верно. Он мог сказать это по знакам на знамёнах: серебряный зимородок Соламнийского Ордена, развевающийся бок о бок с чёрным драконом и белым копьём Семьи Драконоборцев.

— Это мой дом, — прошептал он неуверенно.

— Это твоё владение, — поправил Голос, его интонации были мягкими, настойчивыми и музыкальными. — Спустись и потребуй его.

Булава задрожала в его руке, и странная, непрошеная уверенность хлынула через неё.

— Да будет так, — прошептал он. — Восточные Рубежи мои.

Верминаард плотно закутался в плащ, пока ехал к замку. Старая чёрная одежда являла свою негодность после тяжёлой и суровой езды. Изношенная и изодранная, она давала мало защиты от холодных южных бризов, и молодой всадник дрожал в седле.

Он никогда не думал, что они выйдут ему навстречу.

Ворота замка Лаки открылись в утренней серости, и пятеро мужчин выехали под знаменем Драконоборцев. Пересекая подъёмный мост и внешний ров, они рассыпались по равнине и приблизились, каждый вооружённый коротким кавалерийским копьём, предпочитаемым горными армиями. Шлемы и бармицы скрывали их лица, и они тоже были закутаны от холодного ветра, но по серебряным зимородкам на их нагрудниках Верминаард мог сказать, что они были членами Соламнийского Ордена и, следовательно, великолепными бойцами.

Что ж, я поговорю с ними, — подумал он. — Скажу им, кто я, и потребую эскорта к самому лорду Лаке.

— Поговоришь? — поддразнил Голос. — Думаешь, они пришли поговорить? Они стоят между тобой и твоим наследством!

Булава рванулась в его руке, вспыхнув внезапным эбеновым свечением. Прежде чем он успел запротестовать, заговорить или даже подумать иначе, Верминаард обнаружил, что оружие влечёт его к знаменосцу, центральному человеку в ряду. Словно Приносящая Ночь звала его в бой, и он был вынужден ответить.

Он вспомнил слова Аглаки в глубочайших покоях пещеры Приносящей Ночь: "Если ты выберешь это, ты забудешь, что когда-либо сможешь выбирать снова."

Знаменосец натянул поводья и остановился на плоской равнине, его знамя было поднято в освящённом веками соламнийском знаке перемирия и переговоров. Верминаард поехал ему навстречу, Приносящая Ночь была опущена и положена поперёк передней луки седла, так что никто из соламнийцев не мог видеть, как крепко он сжимает оружие. Он направил Орлога к знаменосцу, зеленоглазому, веснушчатому юноше с рыжими волосами. Парень нервно, пристально смотрел на Верминаарда, и его пальцы подёргивались на древке знамени.

Приносящая Ночь приняла решение. Безрассудно, так быстро, что Верминаард подумал, что это его собственная рука, его собственное деяние, булава сверкнула в воздухе и с визгом врезалась сбоку в голову человека.

С треском костей и металла знаменосец рухнул с коня. Остальные рыцари развернулись и поскакали к захватчику в чёрных одеждах.

Верминаард огляделся. Он был окружён — в ловушке посреди четырёх атакующих рыцарей. Орлог нервно заржал и взбрыкнул, но Голос в булаве успокоил коня и всадника.

— Что с того, что их четверо? Разве четверо устрашили бы лорда Сота? Моих поборников тысячу, две тысячи лет назад? Не тревожься, лорд Верминаард, ибо я с тобой, и твоя булава — утешение, которое я посылаю.

Верминаард улыбнулся и повернулся к первому из приближающихся врагов.

Рыцарь низко пригнулся в седле, держа короткое копьё для рыцарской атаки. Он бросился вперёд, и Верминаард извернулся, когда копьё разорвало складки его чёрного плаща. Развернувшись с грубой, неуклюжей силой, Верминаард обрушил булаву с треском на спину проносящегося рыцаря, который обмяк над конём в потоке чёрного света и беззвучно упал на сухую равнину.

— Осталось трое, — провозгласил Голос. — Они придут к тебе по одному, ради чести. Трое, и замок твой.

Следующий рыцарь приблизился, кружа и угрожая, как неракский кавалерист, короткое копьё тыкало в воздух, ожидая начала боя. Двое других держались позади, завуалированные зрители на краю зрения. С рёвом Верминаард пришпорил Орлога и рванул к дерзкому человеку, который поднял и метнул копьё.

Верминаард заблокировал оружие булавой, и чёрный огонь пробежал по его руке и плечу, когда копьё расщепилось в воздухе. — Стойко, — настаивал Голос. — Стойко. О, разве это не прекрасно?

Затем Верминаард сблизился с рыцарем, который поднял щит, нащупывая рукоять меча. Верминаард поднялся в седле и обрушил булаву всем своим весом и силой. Изысканный серебряный зимородок взорвался в сердце щита, и человек покачнулся в седле. С криком торжества Верминаард поднял оружие, чтобы ударить снова, но голова рыцаря свесилась, и его рука безвольно упала на рукоять наполовину вытащенного меча. Верёвки, державшие его в седле, лопнули под его полным весом, и он свалился с коня, сражённый чистой силой удара.

— Осталось двое, — увещевал Голос, высокий и тонкий от возбуждения и восторга. — И ты начинаешь это любить, моя любовь, моя любовь…

И он любил. Ликующе Верминаард поскакал к последним выжившим соламнийцам. Один из них — тот, что крупнее, — спешился, внезапно и неожиданно, и знаком приказал Верминаарду сделать то же.

— Он хочет это врукопашную и один на один! — пробормотал Верминаард, останавливая Орлога на расстоянии не далее полёта копья от доблестного, благородного рыцаря. — И если он достаточно храбр, чтобы предложить вызов, да будет так!

Когда он решил спешиться, Голос зазвучал из булавы, оглушая его, изгоняя его мысли. — Ты глупец! Их двое. Когда он заставит тебя спешиться, тогда другой…

Но они так не сражаются, — подумал Верминаард. — Они соламнийцы! Они не…

Если только всё не изменилось.

Он наклонился вперёд в седле, недоверчиво вглядываясь в замаскированного рыцаря, ожидавшего его. Это было бы вполне в духе обманчивого Соламнийского Ордена — вызвать его на бой под предлогом чести, а затем устроить засаду, когда он откажется от преимущества. И всё же что-то в этом человеке…

Голос вернулся немедленно, забирая мысль прежде, чем она сформировалась. — Сейчас! — настаивал он. — Солнце за тобой! Сейчас!

Верминаард оглянулся через плечо на слепящий, кроваво-красный восход.

Сейчас!

С криком он пустил жеребца к рыцарю, который моргнул, ослеплённый солнцем, затем отпрыгнул как раз в тот момент, когда Верминаард взмахнул булавой у его головы.

— Полночь! — крикнул Верминаард, и чёрный свет в следе Приносящей Ночь поглотил человека. Он вскрикнул один раз, попытался встать на колени и схватился за лицо.

— Я ничего не вижу! — крикнул он, шаря по сухой траве в поисках выроненного оружия.

— Сейчас! — снова настаивал Голос. — Булава ослепила его. Сейчас!