Перед Маской / Before the Mask (джен)

На клочке холодного солнечного света, упавшего на склон над её мысом, друидесса Л’Индаша Иман склонилась над весенней посадкой с изношенной лопатой и усталым сердцем. Три тысячи лет для неё конец зимы всегда был поводом для ликования. Когда она опускала в свежеперекопанную землю первое семя нового сезона или находила первый росток в своих лилейниках, она напрочь забывала и про холод, и про бури, и про свою тоску по зелени, по цветению.

Но в этом году зима не желала уходить. В нынешнем пробуждении почти не было радости от обещания будущих всходов, а работа в саду сегодня приносила в основном царапины и мозоли.

— Вот в чём дело, — пробормотала она вслух, глядя на растрескавшуюся дубовую рукоять лопаты. — Давно надо было её починить. Пятьсот лет садовых работ — это слишком даже для дуба.

«И слишком много для меня, — подумала она. — Я буду идти вперёд и хранить Тайну, и весь мир будет меняться, уже меняется — а во мне перемен нет. Моя жизнь — это уход. Но я выбрала это, зная всё до конца».

Она повернулась к куртине лилейников и присела на корточки, вглядываясь в лавандово‑синее лицо раннего цветка. По велению Паладайна она сажала эти цветы везде, где жила или бывала. В зелёных царствах они были её особой любовью: каждое утро в их цветках рождалась новая, пышная благодать и щедрое великолепие — благодать и красота, живущие лишь один день. Она провела пальцем по треугольному лепестку, и в воздухе остался след из серебристого света.

К её удивлению, свет растёкся, просочившись сквозь аккуратные ряды подрастающих подсолнухов к далёким молодым листьям окружающих валлинов, и вскоре весь сад засиял серебром и белизной.

— Взбодрись, — прозвучал голос из лавандово‑синего сердца лилии. — Все эти причитания про одиночество и красоту, что увядает, — дело бардов, а не садовников.

Л’Индаша улыбнулась.

— Я скучала по тебе. Сколько же мы не виделись?

— Всего день, — ответила лилия. — Просто ты слушала свой собственный усталый бубнёж. Я была здесь и вчера, но ты на меня не смотрела. Видишь тот увядший цветок слева от меня? Я целый день просидела в нём, ждала, что ты наконец сядешь и перестанешь хандрить. Зато заглянули две пчелы и кузнечик.

Глаз лилии подмигнул друидессе, и тут она почувствовала чью‑то руку на своём плече.

Резко обернувшись и откинувшись назад, она увидела прямо перед собой доброго старика, седовласого и бородатого, с серебряным треугольником, приколотым к тулье его широкополой шляпы. На одной стороне его носа красовалось яркое пурпурное пятно.

— Владыка Паладайн, — почтительно начала Л’Индаша. — Вы…

Старик приложил палец к губам.

— Тш‑ш, — тихо выдохнул он. — Разбудишь соседей.

— Я просто хотела сказать, что…

— Ш‑ш. — Старик опустился на только что прополотую борозду, и его серебряные одежды закружились в узорах солнца и теней. — Перемены пришли, — спокойно, с улыбкой, объявил он. — Я посылаю к тебе спутника. Небольшая помощь.

— Помощь?

— О, не подумай, что в твоей работе что‑то не так. Я и правда очень доволен. Тридцать веков — и Такхизис не раскрыла руну. Это великолепная работа, моя дорогая. Она стоит того, чтобы терпеть это долгое, утомительное бессмертие.

Он поднял цветок лилейника, у которого теперь странным образом отсутствовал сине‑пурпурный центр, и ухмыльнулся.

Л’Индаша прокашлялась.

— Владыка Паладайн, я просто хотела сказать…

— Твой помощник придёт, — продолжил он, — придёт окольным путём. Ну, очень окольным — на это уйдёт двадцать лет. Такие дела требуют времени — роста, своего срока, понимаешь. Но скоро ты всё поймёшь. А когда помощь придёт, придётся сделать важный выбор.

— Двадцать лет? — с тревогой спросила друидесса. После её трёхтысячелетнего бдения двадцать лет казались днями, даже часами. — Как? Почему?

Владыка Паладайн взмахнул рукой.

— Шпионы Тёмной Госпожи повсюду. Так что теперь мои замыслы движутся медленно и тихо. — Он указал на нависающий валлин. — Как рост большого дерева.

— Понимаю, — отозвалась друидесса. — Торопливые и подозрительные глаза ничего не заметят.

Владыка Паладайн кивнул.

— Будь и ты терпелива. Помни, как я тебя люблю.

— Что мне рассказать, когда придёт помощник? — спросила Л’Индаша. — Наверняка не всё.

— О, боже, конечно нет! — воскликнул старик. — Иначе это займёт вечность, да ещё и рецепт моего борща всплывёт!

Л’Индаша усмехнулась.

— Как будто он кому‑то нужен.

— Ну, может, и нет, — задумчиво протянул он, — но кое‑кто хочет узнать Тайну. Сильнее, чем когда‑либо с тех пор, как я впервые скрыл символы на безликой руне от неё — от всего мира — и доверил их вместе с подвеской Хранителя тебе.

Л’Индаша опустила взгляд на сине‑пурпурный камень у себя на шее — оберег, который берег Хранителя.

И тут вся весёлость исчезла из ясных глаз Паладайна.

— Удвой свою бдительность. Сажай, готовясь к голоду, к пожару и к следующей зиме. Бесплодный сезон продлится очень долго. Если только…

— Если только?

Паладайн присел рядом с друидессой.

— Если только не свершатся века, — тихо прошептал он. — Скоро у безликой руны появятся два лица. Они будут противоположностями — и в то же время одним целым. Если они уравновесят друг друга, будут действовать сообща в своём противостоянии, твоя задача будет исполнена. Они смогут принять от тебя Тайну и навек победить тьму. Ведь они — потомки Хумы.

— Дети, — выдохнула друидесса. — Из рода Хумы… Значит, круг замкнётся. Значит, это последние мои спокойные дни.

Старик кивнул и поднялся. Солнечный свет померк, рассыпался пятнышками — над головой проплыла клубящаяся гряда туч. Вдали вспыхнула зарница, следом прокатился низкий раскат грома.

— Готовься. Буря надвигается.

Он повернулся, чтобы уйти, но Л’Индаша снова мягко окликнула его:

— Владыка Паладайн…

— Да? — обернулся он.

— У вас на носу лилия.

Зима, о которой предупреждал старик, пришла даже быстрее, чем ожидала Л’Индаша, — она смяла осень того мирного года за считаные дни, приморозив ещё не опавшие листья прямо к ветвям.

В этот день из своей укрытой в скале пещеры Л’Индаша Иман вела дозор, наблюдая за надвигающейся бурей. Свирепые ветры с запада — из Таман‑Бусука — хлестали по Халькистским горам, неся с собой тёмные, клубящиеся тучи и едва уловимый водянистый запах зимней молнии.

Друидесса пристально вглядывалась в ведро с затянутым пеплом льдом, поглощённая зимними прорицаниями. Где‑то в горных перевалах — где‑то к северо‑западу, она поняла это по дымчатым трещинам во льду, — кто‑то пробирался сквозь колючий снег, сквозь пронзительный холод и надвигающуюся ночь.

Скоро тьма поглотит его, кем бы он ни был. А вместе с тьмой придёт печально известное Дыхание Нераки — смертоносные горные ночные ветры. В такие ночи Дыхание Нераки было жестоким… беспощадным. Лошади замерзали на ходу. Тропы исчезали под внезапными лавинами. Однажды, вскоре после того, как Л’Индаша поселилась здесь, яростные ветры заключили целую шайку разбойников в непробиваемую ледяную оболочку.

И это тоже было частью её тревожного дозора в надвигающейся ночи. Между холодом и разбойниками эти места были смертельно опасны — горы между Неракой и равнинами Эствилда, горы, кольцом охватывающие святилища древних богов.

Что там говорилось в старых текстах?

«Непроходимо. Путь невозможен».

И всё же кто‑то пытался пройти.

У входа в пещеру ветер сменил направление. Сухой снег закручивался тонкими столбиками, спиралью уходя вверх во тьму, будто два ледяных порыва сражались за угасающий свет. Потом один уступил другому, и снег начал оседать, ложиться сугробами, пока полная тьма окончательно не накрыла неракийские перевалы.

Л’Индаша не отрывалась от льда. Это было её особое прорицание — старое слово для него звучало примерно как «гелетнансия», что‑то о памяти, хранящейся во льду. Она держала ведро с чистой водой у входа в пещеру, и в холодные ночи, когда вода затягивалась ледяной коркой, та запечатлевала прошлое и настоящее в сверкающих слоях. Сегодня лёд было трудно прочесть. Внезапный ветер принёс пепел от старых костров, мутную дымку золы и гари. Чёрные частицы осели во льду, скрыв большую часть видения, и к тому же быстро растапливали его.

Друидесса осторожно смахнула потемневшие крупицы с поверхности льда и увидела две широкие тропы через горы — одну со стороны Эствилда, другую — из Гаргата. Больше ничего. И даже это видение таяло: лёд покрылся бороздками и пузырился.

«Он рядом. Почти здесь. Я знаю это, — сказала она себе. — Ах… Думаю, их больше одного». Кончики пальцев Л’Индаши покалывало. Она подтянула шаль и наклонилась над ведром, чтобы разглядеть получше. В полумиле от неракийской дороги, бесцельно бредя на север сквозь голые деревья и снег по колено, в поле зрения появился человек.

Соламниец. Она поняла это по знаку на одежде. В тонком плаще, почти не защищавшем от лютой непогоды, в доспехах, бесполезных в таких условиях. Он брёл, явно потерявшись, и находился достаточно далеко от тропы — и при этом совсем близко от её пещеры.

Ветер рвал его одеяния. Борода, перчатки и кожаные шнуровки нагрудника покрылись ледяной коркой, затвердели — словно его вытесали из горы или он родился из зимнего неба.

«Соламниец», — повторила про себя друидесса, отрывая взгляд от прорицательного льда. Наверное, ищет разбойников. Идёт по следу меча, следуя своему жалкому кодексу — кровавым клятвам чести и долга. Пусть идёт. Она не настолько глупа, чтобы вмешиваться в игры гордыни и тщеславия.

Пока она наблюдала, рыцарь скрылся в тени и тучах — растворился на самой границе её видений.

«Пусть идёт. Пусть замёрзнет по своей безрассудности — вместе со своими отрядами и последователями…»

«Последователи». Почти сразу она отбросила презрение и досаду. Какими бы ни были его глупости и соламнийские амбиции, ночь для них беспощадна.

И тут, будто само её сострадание призвало их, в поле зрения появились ещё двое. Две фигуры поменьше отчаянно следовали за рыцарем; их позолоченные, расшитые одежды уже изорвал яростный ветер. Затем лёд внезапно прояснился, пепел осел на дно ведра — и видение почернело.

Друидесса потянулась за плащом и коротким движением руки, пробормотав древнюю сухую формулу, ловко зажгла факел. Вспыхнул зелёный свет, поднялся и замер ровно в её руке. Пламя было тусклым — в такую ночь едва ли послужит надёжным ориентиром, но магия удержит его горящим даже под этим свирепым ветром.

Абелаард обернулся, чтобы понять, где они. Ветер ударил его прямо в лицо, обжёг глотку, лишил дыхания.

В вихре снега и теней позади него едва угадывались очертания его спутников — женщины и мальчика: смутные силуэты на фоне тёмного неба. Абелаард, конечно, держался храбро. Он вёл женщину, подбадривал, торопил, но резкий ветер сбивал с ног обоих; женщина пошатнулась и потащила мальчика назад, в снег. Странный, холодный покой накрыл Даэгрефна, когда ветер сменил направление, а отставшие с трудом поднялись на ноги.

«Женщина слабеет. Живая или павшая — теперь она для меня ничего не значит. Если боги захотят, чтобы она пережила бурю — она выживет. Но рядом с ней идёт мой сын, и он переживёт эту ночь».

— Клянусь Честью и Мерой, это так. Я исполню свой долг до последней капли сил, — пробормотал Даэгрефн.

Он попытался сжать кулаки, но замёрзшие перчатки не поддавались, не гнулись. Воющий ветер снова сменил направление — теперь он нёсся строго с востока, пронзая вершины хребта, сметая всё на склонах и в предгорьях, трепля ветви в безжизненном Неракийском лесу и ударяя прямо в измученного, сбитого с толку рыцаря. Даэгрефн захлебнулся воздухом, выругался и снова пошатнулся в снегу.

А потом перед ним возникла фигура в свете факела — тёмный силуэт: человек, гоблин… кто?

Неуклюже, словно старый, одурманенный вином старик, он шарил непослушными, онемевшими пальцами в поисках меча.

— Нет, — прозвучал голос из самой сердцевины тени. — Иди в укрытие.

Это был женский голос — незнакомый, молодой, с непривычным, резким и в то же время текучим напевом лемийского наречия.

— Прочь! — крикнул рыцарь.

— Не будь глупцом! — настоятельно повторила тень, широким жестом указывая куда‑то сквозь слепящий снег. Теперь она звала его… куда‑то на юг… к укрытию…

— Нет! — взревел Даэгрефн. — Он не получит и этой победы!

— Не будь глупцом, — снова прозвучало из темноты.

Она протянула руку к изнемогавшему рыцарю.

Даэгрефн вновь рванулся к обледеневшей рукояти меча.

— Прочь! — прошипел он, но крик утонул в рёве ветра. Он кряхтел и кричал, пытаясь выдернуть клинок, но меч намертво примёрз к ножнам, скованный нелепо толстым слоем льда.

Он мог бы так простоять до конца дней — пока снег не поглотит его или тень не набросится на него, — если бы не голос Абелаарда, прорвавшийся сквозь грохот бури.

— Можно мы остановимся, отец? — тонко и неуверенно прокричал мальчик. — Можно? Мы очень устали и замёрзли…

Конечно, это была друидесса — она вывела их из слепящей метели в тепло, в полумрак пещеры, где плясали отсветы огня. Жар очага обжёг иссечённую ветром кожу Даэгрефна. Растерянно моргая от внезапного света, он переводил взгляд с одной стены на другую: повсюду свисали связки высушенной лаванды и розмарина, среди них — окопник, наперстянка, а рядом — грибы, узловатые и чёрные, похожие на отсечённые кисти рук. В тёмном углу степенно и торжественно боролись два тощих, древних кота. В воздухе стоял запах леса, глубоких полян Лемиша и эльфийских земель.

«Я должен был сразу понять, что она друидесса», — подумал Даэгрефн. Служительница мёртвых богов и мёртвого года. И тут его насторожённость вспыхнула с новой силой. Если она друидесса, значит, в ней таится опасность. Они никогда не бывают такими, какими кажутся: вечно что‑то чуют в лесу, бормочут себе под нос и раздражают своими загадками. Он слышал, будто они крадут детей. Вот уж мысль…

— Зачем? — спросила друидесса Л’Индаша Иман, стряхивая снег с одежд. Она оказалась моложе, чем он ожидал. И, надо признать, весьма хороша собой: высокая, с тёмно‑каштановыми волосами и тёмными глазами. Свет в пещере не позволял разглядеть тонкие черты её лица, да и глаза самого рыцаря были слишком иссушены морозом и ветром, чтобы видеть ясно.

Он присел у огня и протянул к пламени руки, не сводя с друидессы настороженного взгляда. Его глаза скользнули по нежной смуглой коже её шеи, по фиолетовому кулону у горла — тот преломлял свет очага, словно витражное стекло ловит солнечные лучи. Он не станет доверять такой красоте. Она опутывает, манит…

Л’Индаша заметила обледеневшую брошь в виде грозовой вороны — она едва удерживала плащ у горла рыцаря.

— Ты — Даэгрефн из Нидуса, — спокойно произнесла она, доставая из тёмной ниши в скале небольшой железный котелок. — Дневной ворон. Грозовая ворона. Твой замок неподалёку отсюда. Зачем? Зачем ты отправился в путь в такую ночь? Куда ты думал добраться?

Женщина тихо окликнула Абелаарда. Мальчик помог ей подойти ближе к огню.

Даэгрефн игнорировал их, его взгляд был прикован к друидессе.

— Ты и так знаешь, кто я, зачем и куда шёл, — пробормотал он. — И твоих прорицаний хватит, чтобы узнать ещё больше. К чему вопросы?

Л’Индаша метнула на него сердитый взгляд, шагнула в темноту и вернулась с котелком, полным до краёв воды.

— Тут и прорицаний мало, чтобы постичь эту глупость, — сказала она, лёгким прикосновением успокаивая жену рыцаря. — Бродить по Халькистам в самую лютую зимнюю ночь, а за спиной — жена и маленький сын, будто отставшая пехота… Что могло…

Осознание пробиралось в сознание Л’Индаши медленно, как тает лёд или оседает пепел. Она попыталась скрыть лицо, когда до неё дошла правда, но Даэгрефн заметил.

— А, — выдохнула она. — Тебя обманули, не так ли…

Друидесса бросила взгляд на женщину. Тонкий плащ сполз, и теперь стало ясно, отчего та всё время плакала: она вот‑вот должна была родить.

Л’Индаша не договорила. Даэгрефн резко, с лязгом доспехов, вскочил на ноги.

— Это не твоё дело, друидесса, — прорычал он. Ему вдруг захотелось схватиться за потайной клинок, нарушить Клятву хоть на миг; он сам удивился собственной острой, готовой вспыхнуть ярости.

— Копайся в своей траве, поклоняйся своим забытым богам, если хочешь, — проговорил он низким, угрожающим тоном. — Читай сердце дуба, следи за фазами луны, высматривай знамения, когда разум тебя подводит. Но не лезь в мои дела.

Друидесса мрачно смотрела на него.

«Карие, — отстранённо подумал он, пока снаружи свистел и кружился ветер. — У неё карие глаза…»

Жена его снова вскрикнула в объятиях Абелаарда.

— Слишком рано! — завыла она, и её протяжный крик нарастал, становился оглушительным, леденящим, словно ветер в горных перевалах внизу.

Даэгрефн зажал уши, а Л’Индаша бросилась к женщине. И так же внезапно, как начался, крик оборвался. В дальнем углу пещеры зевнул один из котов.

Лицо Л’Индаши было суровым. Пульс женщины то трепетал и затихал, то снова взмывал, когда она кричала от боли. В поисках котелка, успокаивающих трав — хоть чего‑нибудь — друидесса метнула взгляд на ведро у входа в пещеру.

Последние лучи лунного света почти жестоко играли на ледяной корке. На застывшей глади воды свет складывался в очертания толстого камня, а снег вился, будто белые одежды, вокруг далёкой родильной постели…

Ещё один ребёнок. Ещё один ребёнок рождается этой ночью. Это и есть второе лицо — брат того незаконнорождённого младенца. Где‑то в тёплой, благодатной земле. А здесь, в ледяной пещере, стонет несчастная женщина, её старший сын мал и беспомощен, а муж — взвинчен и полон яда… Л’Индаша Иман подавила гнев и склонилась к делу этой ночи.

Рождаются потомки Хумы.

Чуть позже, в зловещей тишине, что‑то в глубине пещеры пробудилось от спячки с приглушённым, мучительным криком. Даэгрефн напряжённо вслушивался, пытаясь разобрать далёкий звук, пока существо уползало глубже в пещеру, и его крик, отражаясь, множился и возвращался эхом.

— …и ты почти убил её! Ребёнок не готов. Он лежит неправильно и не может выйти!

Он вздрогнул. Это Л’Индаша Иман кричала ему прямо в ухо. Сколько времени она уже стояла тут, выкрикивая эти бессвязные слова про женщину, про дитя, что она носит? Даэгрефн старался не слышать ни плача, ни слов друидессы. Он повернулся к выходу из пещеры, встал спиной к сыну и двум женщинам и принялся мысленно листать старый, беспристрастный календарь.

Слишком рано. Проклятая сказала — слишком рано. Да, именно так. Он слишком рано её разоблачил. Она хотела его одурачить, но…

— Мне нужна твоя помощь! — крикнула Л’Индаша, пробиваясь сквозь его ледяную стену молчания, и голос её был ещё холоднее.

— Проси своих богов, — не оборачиваясь, бросил Даэгрефн.

Друидесса вздохнула. Даэгрефн уселся у входа в пещеру. Молчаливый, равнодушный к её непрестанным просьбам помочь с потугами, к шорохам и суете, с которыми неуклюже пытался помогать Абелаард, рыцарь вынул меч и уставился в кружащийся снег. Лунный свет то и дело прорывался сквозь тяжёлые горные тучи — серебро на алом, — и на миг ему почудился странный чёрный магический свет Нуитари.

Прошёл час, а может, и больше.

Наконец в бушующем воздухе раздался крик младенца. Он был приглушённым, отчаянным, словно новорождённого затянуло в глубь пещеры.

— У тебя сын, — холодно объявила измученная друидесса, протягивая к огню свёрток, чтобы согреть его.

— Сын? — с горькой усмешкой отозвался Даэгрефн. — Это не новость. Он и так шёл за мной до этой пещеры. И служил тебе отважно — там, где любая повитуха растерялась бы.

Повисла долгая тишина.

— Как назовёшь этого ребёнка? — спросила друидесса.

Даэгрефн ещё пристальнее, ещё глубже вглядывался в бурю. Назвать ребёнка? Он перевернул меч в ладони. Зачем ему вообще оставлять его, не то что давать имя?

Изнеможённый, но торжествующий, Абелаард взял младенца у Л’Индаши и поднёс к отцу:

— Он ведь красивый, правда, отец? Как ты его назовёшь?

Услышав голос сына, Даэгрефн вложил меч в ножны. Абелаард здесь. Он не сможет убить младенца. Но он найдёт способ оставить ребёнка у этой чародейки — в уплату за труды, подумал он. Теперь настало время знамений, собственных прорицаний: право дать имя принадлежит Даэгрефну по Закону Чести и Меры, кем бы ни был отец ребёнка. Мать его всё равно — его жена. А главное — мать Абелаарда.

Даэгрефн положил меч и сложил ладони, всё ещё скованные, красные от холода.

Да, теперь время имён. Время ответить жене за её жестокость и измены. Он думал о льде, об одиночестве, о непроходимых тропах…

«Зимнее Сердце»? «Хиддуккель»?

Он зло усмехнулся, вспомнив второе имя. Бог несправедливости. Нарушенный баланс.

Но нет. В именах тёмных богов есть некая зловещая величественность. Он не станет дарить величие этому ребёнку.

Словно в ответ на его мысли, из суровой темноты бесшумно выскользнул крупный кот — тощий, потрёпанный, с припорошённой снегом, полузамёрзшей шерстью. Даэгрефн смотрел на зверя с ужасом и зачарованностью. Вот оно — знамение, подумал он. Имя вот‑вот придёт. Кот нёс в зубах что‑то большое и обмякшее — мокрое спутанное месиво из шерсти, грязи и рваной плоти.

Зимняя добыча. Крыса или крот — кто‑то, кто слепо рыл себе путь под снегом, скребся и пищал в тёмной норе.

Даэгрефн закрыл глаза, согреваясь кровавыми образами в воображении.

— Верминаард, — гордо произнёс он. — Имя ребёнка — Верминаард. Ибо он — падаль, живущая во тьме и грязи, как и его проклятый отец.

Глаза Л’Индаши расширились от изумления. Тихо она подошла к Абелаарду.

Внезапно тишину, перекрывая даже слова и проклятия рыцаря, пронзил крик жены Даэгрефна.

— О нет! — резко обернулась друидесса; в её голосе прозвучала новая тревога.

Даэгрефн сидел молча, закрыв глаза. По шуму, по шёпоту друидессы, отдававшей мальчику указания, рыцарь представлял, что происходит у него за спиной.

Друидесса склонилась над женщиной, её движения были быстрыми и отчаянными. Но вскоре, неизбежно, она вздохнула, её руки замедлились, а прикосновения стали скорее прощальными, чем целительными. С печалью она отогнала мальчика и младенца прочь, махнув в сторону соломенного тюфяка в освещённой свечами нише, отходящей от главной пещеры.

Абелаард на миг задержался над умирающей матерью, его взгляд был тусклым, непроницаемым. Воспитанный по строгим канонам Соламнийского ордена, мальчик делал, что велено, пряча чувства за выучкой и суровой дисциплиной своих наставников. И всё же он был всего лишь ребёнком — и на мгновение склонился, бережно обхватив короткими пальцами головку новорождённого брата, а потом протянул руку и тыльной стороной ладони коснулся побелевшей щеки матери. Затем, пробормотав что‑то тихое и бессвязное, он отнёс младенца в нишу, устроился на соломе и закутал их обоих в тонкое шерстяное одеяло. Вскоре ребёнок прильнул к брату и уснул — глубоко и беззвучно.

— Она мертва, — объявила Л’Индаша едва ли через час. — «Отошла к Хуме», как говорят в твоём Ордене. Что ты теперь будешь делать?

Даэгрефн презрительно фыркнул, не отрывая взгляда от зимнего пейзажа за входом в пещеру. Буря нарастала, ветер крепчал. Красная луна Лунитари выглянула из‑за бегущих облаков, заливая снег багровым, словно кровавым светом.

Рыцарь медленно обернулся; бок его лица купался в дрожащем свете факела. На миг он стал похож на костяного призрака — на Рыцаря Смерти из старых легенд, в чьих руках когда‑то была сила обратить вспять Катаклизм.

— А кто ты такая, чтобы меня допрашивать, идолопоклонница? — пробормотал он низким, угрожающим голосом — таким, как гудение далёких пчёл или высокий визг скал над Обителью Богов. — Ты не имеешь власти надо мной или над моим сыном.

Он небрежно махнул в сторону Абелаарда; меч нелепо качнулся в смешанном свете очага и кружащихся лун.

— Ты не имеешь власти ни над кем из нас. Даже над отродьем этой мёртвой блудницы, — ядовито закончил он и внезапно шагнул к огню, стряхивая снег с плаща.

Л’Индаша внутренне сжалась, отшатнувшись от рыцаря. Инстинкт подсказывал ей бежать, рассеять ускользающую магию и скрыться в спасительной темноте… Но она твёрдо встала перед рыцарем и ответила словами, рассчитанными на то, чтобы ранить.

— Этот ребёнок затмит твою собственную тьму, — провозгласила она, подняв младенца над отсветами огня и протягивая его Даэгрефну. Её голос звучал в древних интонациях друидического пророчества и чистой ярости. — И его рука сокрушит твоё имя. Но остального я тебе не скажу.

Даэгрефн хрипло рассмеялся. Пустая друидическая болтовня. Но потом он поймал её пылающий взгляд.

Её гнев был настоящим.

Даэгрефн выдержал её взгляд. В его сознании пронеслись мрачные образы, и на миг меч дрогнул в руке, а на кованной вороне ножен зловеще осели капли подтаявшего снега. Он заставит её взять слова назад. Он вонзит клинок…

Нет. Он пришлёт Роберта, чтобы тот… очистил эту пещеру.

— Что ж, — произнёс он, медленно и растерянно качая головой; его взгляд скользнул по светлым волосам и кремовой коже новорождённого. — Подойди, Абелаард.

Мальчик приблизился, но сперва забрал младенца у друидессы и осторожно прижал к себе дрожащими тонкими руками.

— Друидические бредни, — прошептал рыцарь. А затем громче, холодно и уверенно, добавил: — Надень плащ, Абелаард, и оставь ребёнка.

Он мрачно уставился на друидессу.

— Нам нужно отправляться в Нидус, пока ещё хоть что‑то можно разглядеть в ночи. До дома, по моим расчётам, ещё порядочный путь.

Мальчик накинул одежду, но не стал отдавать младенца друидессе.

— Я так долго ждал брата, отец. Пожалуйста. Мы должны о нём позаботиться.

Даэгрефн мог отказать Абелаарду в чём угодно — но только не в этом.

— Нет, — ответил он.

Друидесса шагнула вперёд и положила руку на плечо Абелаарда — в её голове уже складывался план.

— Нет, Даэгрефн, — начала она сухим, предостерегающим тоном. — Ты оставишь этого ребёнка и будешь о нём заботиться. Если ты бросишь его — или того хуже — все в твоём войске узнают о твоём позоре. Кто после этого пойдёт за таким человеком? Ты ведь не можешь позволить себе пасть в их глазах, не так ли?

Тёмные глаза Даэгрефна впились в Л’Индашу, и она поняла: она заслужила его вечную ненависть.

И спасла жизнь младенцу.

— До Нидуса отсюда десять миль, — настаивала она, спокойно выдерживая его пустой взгляд. — Ты видел, какая у нас погода. На сегодня ты уже достаточно бросил вызов буре.

Даэгрефн отвёл глаза и снял сапоги. На миг в Л’Индаше вспыхнула надежда — пока она не поняла, что он лишь сушит их у огня, готовясь к долгому переходу через горы.

— Ты ведь слышал предания, — тихо начала она, — о том, что творится в этих горах зимой.

— У меня нет времени на байки, — отрезал Даэгрефн.

Л’Индаша не умолкала. Она рассказывала Даэгрефну о замёрзших лошадях, о десятках путников, бесследно сгинувших в снегах. Рассказывала о разбойниках, запечатанных во льду, словно насекомые в янтаре, скованном миллионами лет. Всё это время её рука легко лежала на плече мальчика. Даэгрефн не слушал, но Абелаард слушал.

Как она и рассчитывала.

И этого оказалось достаточно. Когда Даэгрефн натянул сапоги и направился к выходу из пещеры, Абелаард остался у огня.

— Отец? — спросил он тонким, неуверенным голосом.

Даэгрефн насторожённо обернулся.

— Может, мы просто переждём ночь здесь? — взмолился Абелаард. — Мы уехали из замка Лаки десять дней назад. Теперь мы далеко от того дурного места. Завтра мы все сможем вернуться домой. И малыша тоже возьмём. Пожалуйста, отец.

Когда рыцарь заглянул в пустые, измученные глаза Абелаарда, что‑то в нём вдруг дрогнуло и смягчилось. Это случилось внезапно, неожиданно — так, как ломается строй войск посреди ожесточённой битвы. Плечи Даэгрефна опустились, и он медленно стянул промокшие перчатки.

— Пожалуй, — начал он, — одна ночь здесь не причинит нам особого вреда, Абелаард. Но только одна ночь, запомни. Завтра мы будем в Нидусе — что бы ни творилось с погодой.

— Одной ночи будет достаточно, — сказала друидесса — скорее для ободрения мальчика, чем ради информирования Даэгрефна. — Здесь бури быстро стихают, а к утру будет солнце и тропа станет видна.

— Мы в любом случае отправимся в Нидус, — упорствовал рыцарь, уставившись в огонь.

Л’Индаша похоронила мёртвую женщину в дальнем конце боковой пещеры, глубоко в мягком глинистом полу, пока Даэгрефн кутался в одеяла у костра, а Абелаард кормил новорождённого смесью, которую друидесса приготовила и согрела.

Когда она закончила петь погребальные молитвы, все уснули. Дважды за ночь Л’Индаша просыпалась: первый раз — от рёва ветра над высокогорьем, что нёс с собой крики десятков заблудших путников, которым она ничем не могла помочь в холмах Эствилда; второй — когда младенец проснулся и захныкал. Именно его плач окончательно пробудил её. Он начинался тихо и постепенно нарастал, пока к нему не присоединился голос Абелаарда — неуклюже, но старательно он затянул соламнийскую колыбельную. Голос мальчика звучал тоненько и хрупко на фоне грохота ветра, что катился по окрестным холмам.

«Пусть ваши боги хранят вас, — подумала Л’Индаша, накладывая слабое заклинание, чтобы приглушить для себя жалобные звуки, доносившиеся из центра пещеры. — Если ваши боги на что‑то способны, пусть хранят вас в грядущие дни».

Мост Дрид узкой дугой нависал над каньоном — тёмный узловатый хребет на фоне яркого осеннего заката. Это был самый северный из трёх мостов через ущелье. Два южных были из валлинового дерева и стары, как сам Катаклизм. Но эта постройка была куда древнее — узкая каменная тропа лишь для одного путника, что перекинулась через огромную пропасть столько лет назад, сколько хранят хроники и помнят легенды. На самой вершине моста имелась ровная, чуть более широкая площадка — идеальное место для этой церемонии.

Верминаарду едва исполнилось двенадцать, и он нервно ёрзал в седле. Конечно, он много слышал об этом месте. Более того, однажды он уже видел Мост Дрид — издалека, когда они с братом охотились на коз в высокогорье над замком Даэгрефна. Даже тогда мост казался зловещим — чёрным изогнутым луком, перекинутым через ущелье с востока на запад. Абелаард тогда показал его брату, а потом увёл пониже, пока мальчик оглядывался на древнее сооружение, а в голове у него крутились легенды о сотворении мира.

Палец Реоркса, бога‑кузнеца. Рукоять для гор, которые он воздвиг в Эпоху Мечтаний — так гласили предания.

Спустя два года после той охоты, теперь уже почти вблизи, мост выглядел ничуть не менее величественным и опасным. Он дугой тянулся от одного края ущелья к другому, а внизу открывался головокружительный обрыв в триста футов — до острых вулканических скал на дне пропасти. Камни были усеяны кустарником, сухими ветками и старыми костями.

Ему предстояло пройти по этому узкому каменному пролёту и поменяться местами с сыном Лаки. Он будет жить в чужой земле и учиться быть рыцарем — ведь, по словам отца, Лака всё ещё хранит верность Ордену.

Да, это место словно создано для торжественных клятв, подумал мальчик. И он закрыл глаза среди собравшихся, среди вооружённых людей вокруг, которым не было дела до его безмолвной молитвы.

Он молился о том, чтобы его путь к рыцарству сложился иначе, чтобы двое сварливых отцов — их разлад был так же стар, как ночь перед его рождением, и так же широк, как разверзшаяся перед ним пропасть, — смогли примирить свои разногласия перед лицом надвигающейся войны. Чтобы Даэгрефн вернулся в Орден. Наверняка организованная неракская армия, выступившая откуда‑то из тёмного сердца гор, убедит Лаку из Восточных Рубежей и Даэгрефна из Нидуса пойти на уступки, — наконец‑то довериться друг другу. Разве не могут они соединить мечи по доброй воле, без этого нелепого танца сделок и уступок? Разве нельзя отложить обмен сыновьями, пока неракцев не усмирят?

Он молился, чтобы не посрамить отца в этом обмене. Но он знал: его молитвы осыпаются вниз, как отколовшиеся камни в пропасть, прочь от звёздной длани Паладайна, от взоров Маджере и Кири‑Джолита — прочь от тех самых богов, которых Даэгрефн когда‑то чтил и которым поклонялся…

А потом отверг, когда покинул Орден.

Даэгрефн стоял позади мальчика, пряча улыбку из‑за предстоящей торжественности. Всё складывалось идеально — этот гебо‑науд был превосходным сочетанием удачи, войны и политики. С годами лорд Нидуса всё сильнее боялся, что другие рыцари догадаются о его позоре из‑за рогоносца. А по мере того как Верминаард рос, мальчик становился точной копией Лаки.

И тот так удачно подыграл ему этим договором и обменом.

«Я избавлюсь от Верминаарда, — с мрачным удовлетворением думал Даэгрефн. — А Лака получит собственного бастарда на свою голову. Лучше и придумать было нельзя».

Верминаард вздрогнул. «Сегодня ты простишься с братом, — прозвучал Голос. — О да, простишься — и больше не увидишь его, хотя и к лучшему будет такое избавление. И ты станешь старшим, наследником, будущим преемником своего отца».

Его всякий раз заставало врасплох это лукавое нашептывание. Голос был с ним годами — столько, сколько он себя помнил. Мелодичный и навязчивый, его тон не был ни мужским, ни женским; он сливался с собственными мыслями Верминаарда и внезапно обретал слышимость, а его подсказки всегда были смесью отчаяния, скорби и странной, тёмной тоски. Мальчик никогда не говорил об этом с отцом: Даэгрефн не терпел никаких голосов.

«Что это значит?» — озадачился Верминаард, как всегда борясь с мрачными намёками Голоса. — «Это обмен знатными заложниками, а не отречение!»

И, как всегда, Голос умолкал, когда мальчик спорил с ним, ускользая в какой‑то тёмный уголок, в нишу памяти, оставляя его одного препираться и сражаться с этими инсинуациями. «Я вернусь!» — убеждал себя Верминаард. Но Голос уже исчез, оставив его наедине с нарастающим страхом и дурными предчувствиями.

Он открыл глаза и обернулся в седле. Абелаард, важно восседая среди вооружённого эскорта, торжественно подмигнул ему.

«Пусть всё поскорее закончится, — подумал младший мальчик. — Если обмен должен состояться, если отцы поклялись на мечах и чести, пусть он произойдёт быстро».

— У тебя есть указания? — строго прозвучало позади них. Абелаард повернулся к Даэгрефну и пробормотал что‑то торопливое, покорное.

Верминаард посмотрел в другую сторону — на пропасть, на изогнутый дугой мост и на немыслимое расстояние до западного края.

Даэгрефн проехал между ними; его тёмный конь фыркал и гарцевал на резком вечернем ветру.

— Никто не будет сопровождать тебя, Верминаард, — произнёс рыцарь. — Лака этого не дозволил.

Верминаард искоса взглянул на лорда Нидуса. Даэгрефн и вправду выглядел внушительно: точёный нос, тёмные густые брови над пронзительным взглядом. Мальчик понимал, почему солдаты его боялись, почему последовали за ним, когда он покинул Орден, — стали ренегатами вместе со своим мрачным командиром.

Он вгляделся в лицо отца — в пугающую, непроницаемую маску соламнийской выучки. Сегодня вечером Даэгрефн не покажет Лаке ни единой своей эмоции. Но мальчик помнил улыбку отца две ночи назад, когда дрожащими руками соламнийский гонец вручил ему последнюю версию договора. Тогда Даэгрефн наконец понял: лорд Восточных Рубежей примет условия Нидуса насчёт обмена. Но теперь эта победа скрывалась за маской холодного самообладания.

— Что их задерживает? — пробормотал Даэгрефн, прикрывая глаза и вглядываясь в закат, в самые дальние западные пределы видимости. — Они уже должны были быть здесь.

— Ты не думаешь, что неракцы… — начал Верминаард, и в голове у него шевельнулась мрачная мысль.

— Успокойся, брат, — тихо прошептал Абелаард. — Лака будет вооружён не хуже нас. Неракцы не посмеют скрестить мечи или даже пересечь путь с отрядом соламнийцев.

— Приятно это слышать, брат, — бодро отозвался Верминаард, хотя на душе у него от этих слов стало только тяжелее. Конечно, люди Лаки будут вооружены, и их тут, в горах, сотни. Неракцы наступали большими отрядами, применяя тактику, какой не помнили даже старейшие воины.

По всему Халкистскому хребту — от Оплота до Гаргата и дальше на север, туда, где горы переходили в предгорья Эствилда, — неракцы угрожали границам более цивилизованных земель. Хуже того, люди из Эствилда и Оплота примкнули к ним. Силы, выступившие против соламнийских рыцарей и их разрозненных союзников, были достаточно велики и организованы так, что их вполне можно было считать армией. Даже гоблины и огры вливались в ряды разбойников — по крайней мере, так докладывали разведчики.

Поэтому по всему высокому хребту Халкистов лорды пограничных земель объединялись ради взаимной защиты. Были ли они соламнийцами, давними друзьями или годами враждовали друг с другом — такие командиры, как Даэгрефн и Лака, заключали союзы из чувства долга, чести или по острой необходимости. Лучше объединиться даже с цивилизованным врагом, чем пасть под безжалостным, разношерстным натиском с востока.

Вот почему на горных перевалах все ходили с тяжёлым оружием. Вот почему спустя двенадцать лет после бурной ночи рождения Верминаарда должен был быть скреплён последний союз.

Месяц назад, после того как неракцы напали на Восточные Рубежи и разграбили усадьбы в миле от замка Нидус, Даэгрефн и Лака впервые с той зловещей ночи возобновили переписку: обменялись сведениями, потом осторожными знаками, затем завуалированными заверениями… спорами…

А теперь — сыновьями.

— Вон они! — воскликнул Абелаард, указывая на тёмные знамёна, что змеями тянулись через западный перевал. Угасающий солнечный свет алел на их доспехах, а на каждом алом штандарте во главе колонны красовался серебряный зимородок — символ Ордена.

Даэгрефн привстал в стременах, снова прикрывая глаза от закатного солнца.

— Это Лака на сером, я уверен, — произнёс он. — А мальчик рядом с ним, на такой же лошади, — должно быть, его сын.

Он бросил любопытный взгляд на Верминаарда, и тот жадно встретил его взгляд.

Даэгрефн отвернулся и тихо заговорил с Абелаардом, пока соламнийская колонна приближалась вдали. Верминаард напряжённо пытался расслышать разговор, но слова ускользали, дразняще оставаясь вне пределов слышимости.

Что‑то про разведданные. Про гонцов и знаки.

Тогда отец откинулся в седле; его полуприкрытые глаза покраснели, будто он слишком долго смотрел на заходящее солнце.

— Где маг? — спросил он у сержанта рядом, голос звучал встревоженно и хрипло. — Нам незачем тянуть с церемониями и драмой.

Теперь Верминаард мог их разглядеть: двух всадников во главе колонны, обрамлённых штандартами с зимородком. Высокий мужчина, с непокрытой головой среди сплошь шлемованных телохранителей; волосы у него были такие же бело‑русые, как у самого Верминаарда. И рядом — невысокий, стройный спутник, казавшийся совсем крошечным на фоне своего коня. Мальчику должно было быть двенадцать лет: он родился всего через несколько минут после Верминаарда, в тепле далёкого замка.

Абелаард говорил, что у них много общего.

— Где маг? — повторил Даэгрефн, и сержант развернул коня, чтобы отыскать нужного человека.

Отряд Лаки выстроился у края пропасти — внушительная колонна закалённой кавалерии. Их командир подался вперёд, ожидая знака с восточного края ущелья, а невысокий всадник рядом с ним медленно спешился.

Верминаард вздрогнул, когда рука Абелаарда легла ему на плечо. Брат притянул его к себе, обнял.

— Будь сильным, — быстро прошептал Абелаард, — и помни: что бы ни случилось, что бы ни произошло, я…

— Мальчик уже идёт, Абелаард, — перебил Даэгрефн. — Не стоит заставлять его ждать.

Абелаард кивнул и бросил на брата долгий, ободряющий взгляд.

Потом он отвернулся; выражение лица Абелаарда оставалось непроницаемым, как отвесная скала, как россыпь камней на дне каньона. С самого рождения младшего брата Абелаард заботился о нём. А для Верминаарда всё было так, будто отец давным‑давно передал его на попечение Абелаарду — словно коня или охотничьего пса.

«Я ухожу сейчас, — думал Верминаард. — Что бы ни было, я ухожу. Нужно собраться… держать себя в руках. Отец не должен видеть, как меня трясёт… не должен видеть…»

— Где этот проклятый маг?! — рявкнул Даэгрефн.

Позади него послышались шёпоты, торопливые оклики. Затем мимо проскользнул маг — Церестес; подол его пыльной чёрной мантии едва задел сапог Даэгрефна. Он был молод, темноволос, по‑змеиному красив; глаза — золотистые, с тяжёлыми веками.

— Где Сператус? — потребовал Даэгрефн. Он недолюбливал магов и держал одного в замке лишь ради обороны. Но это был не его верховный маг — всего лишь ученик.

Церестес поспешно доложил: старый маг, Сператус, был найден на дне пропасти. Несомненно, на него напали, когда он выехал один, чтобы подготовить церемонию. Его красная мантия хранила рваные следы от скрытных крючковатых кинжалов неракских разбойников.

Один маг ничем не лучше другого, сказал себе Даэгрефн. Этот юный Церестес держится уверенно, даже для мага. Сойдёт. Лишь бы поскорее избавиться от мальчишки.

Маг торжественно отдал честь новому нанимателю и повёл Верминаарда на узкий, хлипкий мост.

— Да ускорят боги твой путь, Верминаард, — тихо произнёс Даэгрефн. Он смотрел мимо юного волшебника на мальчика, который казался совсем маленьким и одиноким, приближаясь к высшей точке высокой дуги. — Наконец‑то ты возвращаешься к своему отцу.

Абелаард поднял на него пустой взгляд — такой же непроницаемый, как обдуваемая ветрами отвесная стена, как разбросанные камни на дне ущелья.

Мост Дрид оказался ещё уже, чем казалось с безопасных краёв утёса. На самой вершине арки, где должен был свершиться гебо‑науд — соламнийский обряд обмена, — едва хватало места, чтобы двое мальчиков могли встать рядом.

Верминаард уверенно шагал к середине моста. Соламнийский мальчик держался куда менее твёрдо: он натянул капюшон и шёл, осторожно ставя пятку перед носком, неуверенно покачиваясь — словно начинающий канатоходец. Когда он приближался с западной стороны, осенние ветры трепали его рукава и тонкую зелёную ткань родового табарда.

Церестес, ловкий и гибкий, будто одна из огромных пантер, что были проклятием горных пастухов, следовал за Верминаардом. В последний миг маг невероятным образом проскользнул мимо мальчика и бесшумно оказался в центре моста. Там, встав между двумя мальчиками, он поднял руку, чтобы начать заклинания гебо‑науд.

Внезапно со смотровой площадки донёсся возглас.

Даэгрефн беспокойно поёжился, не сводя глаз с мальчиков.

— Что случилось, отец? — спросил Абелаард. Он спрашивал снова и снова, пока сенешаль Даэгрефна, пожилой мужчина по имени Роберт, не сжалился над его настойчивостью.

— Всё будет в порядке, — проговорил Роберт, наклоняясь через шею своей кобылы к внимательному мальчику.

— Тише, Роберт, — приказал Даэгрефн. — Церемония начинается.

Но она не началась. Церестес быстро прошёл на запад от центра моста и махнул одному из приближённых Лаки, подзывая его к себе.

Когда маг вернулся на площадку, он велел соламнийскому мальчику подождать, а ошеломлённого Верминаарда привёл обратно к отряду Даэгрефна.

— Лорд Даэгрефн, — отчётливо произнёс он, — обряд гебо‑науд требует обмена старшего на старшего. Пусть выйдет ваш сын Абелаард.

Бестелесный смех прокатился эхом по ущелью — Лака получил то же самое известие. Даэгрефн стиснул зубы. «Абелаард? — подумал он. — Это нелепо! Я на такое не соглашался!»

Церестес жестом велел Абелаарду спешиться и следовать за ним.

— Стой! — рявкнул Даэгрефн. — Не будет никакого обмена старшего на старшего! Пусть Лака смеётся — и пусть сгинет под сапогами неракцев. Это не мой замок осаждали их орды!

Церестес обернулся. Он заговорил приглушённо, и его слова сливались с неутомимым ветром:

— Вы не можете отказаться сейчас, лорд Даэгрефн. Прервать начатый гебо‑науд — значит объявить войну.

Лицо Даэгрефна потемнело, глаза сверкали, непроницаемые. Он был почти уверен, что одолеет Лаку в войне — возможно, даже сумеет сдержать неракские орды, пока будет с ним сражаться.

Словно угадав мысли своего лорда, маг с золотистыми глазами заговорщически прошептал:

— Вам будет куда проще одолеть Лаку в союзе, а не на войне, мой лорд.

— Ты не отдашь Абелаарда! — внезапно выкрикнул Верминаард.

— Молчать! — прорычал мрачный рыцарь, рефлекторно туго натягивая поводья. Даэгрефн дерзко вскинул голову и что‑то прошипел сквозь стиснутые зубы.

Услышал его только Роберт.

Бросив на Абелаарда взгляд, твёрдый, как железо, лорд Нидуса произнёс:

— Иди.

Он широким жестом указал на ожидавшего мага, который протянул мальчику руку. С лицом, застывшим, словно высеченным из камня, мальчик сошёл с коня и, не удостоив отца даже взглядом, последовал за магом.

Спустя считанные мгновения первые слова гебо‑науд долетели до собравшихся сквозь переменчивый осенний ветер. Маг Церестес воздел руки, и на дне ущелья сгустилось тёмное облако. Сотни огоньков замерцали на его поверхности, а потом облако закружилось, заклубилось и засверкало, словно ртуть.

— Пусть горы узнают об этом, — начал маг. — Пусть все собравшиеся здесь — командиры гарнизонов Восточных Рубежей и защитники замка Нидус — поклянутся на своих мечах, что видят то, что видят, и чтят перемену и нерушимость кровной связи между этими домами.

— Пусть обменянные сыновья — Аглака из Восточных Рубежей и Абелаард из Нидуса — обретут приют и стол, честь и покой в чужих для них домах.

— Пусть союз взойдёт из слияния домов.

— И если беда постигнет одного мальчика, пусть та же беда постигнет и другого.

— Это клятва, скреплённая камнем и воздухом, мостом через пропасть мира.

Даэгрефн поёрзал в седле. По крайней мере, именно так он понимал эти слова.

Затем маг начал заклинание, которое должно было скрепить сделку — обменять одного мальчика на другого ради шаткого союза.

Сын за сына, перемирие за правду,

Мир за кровь и юность за юность,

В высоких каменных переходах

Сердце возвращается, чтобы обрести своё.

Соламнийский мальчик двинулся вперёд, чтобы поменяться местами с Абелаардом. На миг он пошатнулся, потеряв равновесие, и глянул вниз; светлые волосы и светлая мантия взметнулись от внезапного порыва ветра. Чёрное облако, вызванное Церестесом, теперь поднималось под мостом, и завитки пара обвивали лодыжки мальчика, будто грозя утянуть его в бездну.

«Он застыл там, — подумал Верминаард. — Может, он не решится».

Но мальчик собрался с силами и пошёл дальше — его подгонял взгляд отца. Церестес произнёс второй куплет, когда мальчики взялись за руки над клубящимся туманом.

Пусть слова пронесутся над головами,

Услышанные памятливыми предками,

Подтверждая то, что начали сердца,

Перемирие за правду и сын за сына.

Верминаард содрогнулся: сила этих слов прокатилась по нему, связывая его так же, как и отца, брата и бледных соламнийцев. Теперь этот Аглака — его брат, его кровный брат по клятве, пока неракцы не будут усмирены.

Он был уверен, что мальчик ему не понравится.

Внезапно Верминаарда накрыла дурнота. В глазах потемнело, мир поплыл; он покачнулся на подгибающихся ногах. Мост перед ним будто исчез — а вместе с ним и вся церемония: мальчики, маг в чёрной мантии.

Всё, что видел Верминаард, — это тьма и дрожащая точка света на самом краю мрака. Постепенно свет разросся, и он увидел светловолосого юношу на тёмной, продуваемой ветром крепостной стене — гибкого, голубоглазого, словно более зрелую версию самого себя.

«Не я, — подумал он. — Близнец… моё отражение. Не Абелаард, но всё равно мой брат».

Юноша в видении жестикулировал, обращаясь к нему. Его губы беззвучно шевелились в отчаянном заклинании, и Верминаард почувствовал, как слабеет, как из него утекает сила…

А потом видение оборвалось — вернулись холодный закат и разрежённый, пронзительный воздух гор. Церестес опустил руки, отстраняясь от мальчиков в центре моста, и по его предплечьям пробежали всполохи чёрной молнии.

«Что произошло?» — спрашивал себя Верминаард; мысли путались в голове. В отчаянии он пытался нащупать Голос — хоть какой‑то совет, хоть мелодичное заверение.

Только тишина.

Потрясённый, Верминаард огляделся. Все взгляды были прикованы к дуге моста. Он выдохнул ещё одну молитву любому из богов, кто мог услышать, и снова повернулся к Церестесу.

С этого момента церемония превратилась в ритуал безмолвия. Мальчики развернулись, встали лицом друг к другу и сняли декоративные табарды, прикрывавшие их туники. Торжественно они обменялись тонкими накидками; при этом Аглака снова на миг опасно пошатнулся. Затем медленно, почти благоговейно каждый надел табард другого.

Тут Верминаард чуть улыбнулся. Абелаард был как минимум на четыре года старше соламнийского мальчика и закалён охотой и суровым горным климатом. Табард Аглаки оказался ему слишком мал, и после недолгой, вялой попытки натянуть его Абелаард просто накинул ткань на плечо и направился к соламнийскому отряду на западной стороне ущелья.

Рыцари Лаки молча расступились, безмолвно приветствуя его.

Теперь настала очередь Аглаки. Потерявшись в красных складках табарда Абелаарда, мальчик осторожно ступал по мосту; накидка волочилась по камням, и он походил на гномьего чародея или алхимика, чьи зелья дали странный эффект. Резкий ветер хлестал его, и он плотнее надвинул капюшон.

С каждым шагом он становился увереннее и вот уже твёрдо приближался к Даэгрефну по узкой дуге моста. Позади него Церестес завершал последние обрядовые действия. Прошептав молитву Хиддукелю, древнему богу сделок и договорённостей, маг опустился на колени и начертил пальцем какой‑то загадочный знак.

Верминаард напряжённо всматривался со своего места. Он чувствовал: у этого мага огромная сила. Но Церестес был слишком далеко, а жесты — слишком замысловатыми и скрытыми, чтобы разобрать их. Облака в ущелье поднялись, окутав мага, и на миг он показался крупнее, темнее в сгущающемся тумане.

«Ты мог бы делать такое же, лорд Верминаард, — шёпотом искушал Голос, убаюкивая и маня. — Поднимать облака, увеличивать и обрушивать сдерживаемую тьму. Ты мог бы соперничать с великими мастерами заклинаний, лорд Верминаард, и вписать своё имя в серый металлический вихрь тумана и опасных слухов…»

Верминаард слушал, и, омытый этими мрачными намёками, почти чувствовал утешение — даже несмотря на то, что Абелаард ушёл.

Из тумана шагнул Аглака; следом из облака вынырнул и маг — стройный, ссутулившийся, уже не похожий на ту чудовищную тень, что нависала над ущельем в конце обряда. Но Церестес выглядел совершенно не утомлённым; его золотые глаза сверкали, как тот самый металлический вихрь, который он вызвал из глубин.

Верминаарду стоило немалого труда оторвать взгляд от мага и перевести его на соламнийского заложника.

— Милорд Аглака, — возвестил Церестес. — Позвольте представить вашего… хозяина, лорда Даэгрефна из Нидуса.

Мальчик вежливо поклонился, и Даэгрефн протянул руку.

— Пусть ваше присутствие напоминает нам… о том, кто сейчас вдали, — произнёс лорд Нидуса, и голос его звучал глухо от сдерживаемых чувств, — и о союзе, залог верности которому — его отвага.

— Я приложу все силы, чтобы быть достойным вашей чести и благосклонности, — ответил Аглака и повернулся к Верминаарду.

— А ты, — сказал он, откидывая капюшон, — станешь моим новым братом в грядущей войне, союзником моего союза.

Онемев, Верминаард вглядывался в лицо соламнийского мальчика. Это было откровение: светлые глаза, тонкий нос, бело‑русые волосы и линия лба — точь‑в‑точь его собственное лицо, его зеркальное отражение.

Где‑то в глубине гор — с запада или востока, из‑за эха нельзя было понять, — оракулы Обители Богов начали бормотать и гудеть, а друидесса Л’Индаша Иман подняла взгляд от своих ледяных гаданий и кивнула.

— Я буду… надеяться и на вашу дружбу, мастер Верминаард, — вежливо произнёс Аглака, поглядывая на другого мальчика с осторожным любопытством. Он переминался с ноги на ногу, ожидая учтивого ответа, того самого соламнийского приветствия, которое по традиции следовало за предложением службы и добрых намерений.

Верминаард ничего не сказал.

Его юное лицо оставалось непроницаемым — как твёрдый горный камень, скрытый туманом и далью. Несмотря на подталкивания и уговоры Роберта, он отказывался говорить с гостем. Он хранил молчание, даже когда отряд Даэгрефна возвращался по высокой извилистой дороге на восток от перевала Джелек — туда, где их ждал замок Нидус.

По пути Аглака рассуждал про себя. В семье Даэгрефна всё устроено не так, как у него дома. Здесь нет Меры, мало церемоний. Возможно, это то, о чём говорил его отец: гарнизон Нидуса наполовину варварский, немногим лучше неракского. А может, Верминаард скорбит по брату. Это Аглака мог понять. Он и сам хотел бы снова оказаться дома, с друзьями и собаками, хотел бы, чтобы на него не свалился этот новый, грозный долг.

А ещё было видение, посетившее Аглаку на Мосту Дрид, — бледный мускулистый юноша… и опускающаяся булава.

«Так и будет, если ты не возьмёшь дело в свои руки, Аглака Драконоборец», — нашептывал Голос, низкий и соблазнительный, не мужской и не женский.

Он приходил, как всегда, — с мутными обещаниями и зловещими угрозами. И, как всегда, Аглака не слушал его призывов.

Но он размышлял об этом до самого позднего часа, после долгого ужина, который стал его неловким приветствием Востоку, Халкистовым горам и новой семье.

Даэгрефн, по своему обыкновению, сел первым. Не обращая внимания на стоящих гостей — небольшую группу из родных, слуг и придворных, — рыцарь тяжело опустился в огромное дубовое кресло во главе стола. Его отвлекало мерцание огня в очаге, шорох голубей в затянутых паутиной стропилах зала.

Зал и правда был обветшалым — пыльным, неубранным, будто стремился к разрушению. У лорда Нидуса была лишь небольшой штат прислуги, а сам он больше заботился о своих соколах и вине, чем о содержании дома и земель.

Вино, налитое управляющим в гранёный хрустальный кубок, было выдержано уже дюжину лет. Сам кубок — последний из десяти, свадебный подарок Даэгрефну от лорда Гунтара Ут Вистана; остальные девять разбились от небрежения за двенадцать лет, прошедших со смерти жены Даэгрефна. Последний из набора. И когда рыцарь поднял его, и свет заиграл на гранях, пронизывая янтарное вино, Даэгрефн вспомнил ночь, случившуюся более дюжины лет назад, — ночь огней, вина и сотни отражающих граней…

Всё с самого начала шло как-то не так. В предгорьях пахло метелью, холод отпугивал всех, кроме самых стойких путников. Жена Лаки, находившаяся на более позднем сроке, чем жена Даэгрефна, сидела в своих покоях под присмотром повитух и лекарей: долгожданный день приближался. Даэгрефн был рад этому затянувшемуся визиту, тёплому гостевому залу Лаки, встрече со старым другом после семи месяцев разлуки и тому радостному предвкушению, с которым оба рыцаря ждали рождения детей — особенно первенца Лаки.

За ужином, когда вино лилось рекой, а беседа текла свободно, Даэгрефн почти забыл о плохой погоде, ветре и странной суете среди замковой прислуги.

Четырёхлетний Абелаард развалился на коленях у того, кого называл «дядей Лакой». Жена Даэгрефна, как обычно, держалась сдержанно и тихо в обществе общительных соламнийцев; она носила его второго ребёнка — того, кого он собирался воспитать для жреческого служения Паладайну. После нескольких кубков слова полились непринуждённо: Лака рассуждал о том, что в некоторых семьях цвет волос и глаз «даёт сбой», и, несмотря на тёмную внешность Даэгрефна и чёрные, как ночь, глаза его жены, ребёнок, которого она носит, может быть «таким же светлым, как… охотник таной… как высший эльф…»

— Таким же светлым, как сам Лака.

Даэгрефн рассмеялся и указал на тёмные волосы и карие глаза Абелаарда:

— Полагаю, это и есть тот самый «сбой», — пошутил он, и Абелаард поднял на него любопытный взгляд — его лицо было точным отражением отцовского.

Но Лака не оставлял тему, всё говорил о блондинах, светлых глазах, о «сбоях» и «ошибках», пока вино и ход мыслей не привели Даэгрефна к единственному выводу, который уже не могли скрыть лукавые, дразнящие слова.

— Что ты хочешь сказать, Лака? — спросил он наконец, тихо, прекрасно понимая, что рыцарь не даст ему прямого ответа.

— Да так, разговоры о поколениях, — пробормотал Лака, и его бледный взгляд, и кривая улыбка скользнули к перепуганной жене Даэгрефна.

Даэгрефн вскочил, опрокинув стул и бокал. Золотое вино щедро разлилось по столу, попало на женщину и на Лаку; слуга бросился за водой и тряпками. Лака тоже поднялся, медленнее, вытянув руки, с выражением недоумения на лице.

— Что вы такое надумали из-за… моих пустых слов, лорд Даэгрефн? — спросил Лака, но Даэгрефн не слушал ни оправданий, ни доводов, снова и снова задавая один и тот же вопрос, пока не выхватил меч.

— Что ты хочешь сказать, Лака?!

Тогда в зал ворвались приближённые Лаки — их, без сомнения, позвал убегавший слуга. Целый поток непреклонных соламнийских рыцарей встал между друзьями, стоявшими как враги. Даэгрефн беспомощно взмахнул мечом над плечистым воином в полных доспехах, а толпа телохранителей всё дальше оттесняла его от человека, который его предал, — от того, кто намекнул… нет, кто теперь, когда Даэгрефн заново всё обдумывал, прямо похвастался своим поступком.

Тогда Даэгрефн посмотрел на жену. Её голова была склонена, а мертвенная бледность лица сказала ему всё: то, что Лака признал, провозгласил перед всеми присутствующими — включая маленького Абелаарда, — было правдой.

Снег слепил глаза, вспоминал Даэгрефн. Стражники у ворот цитадели Лаки умоляли его остаться, принять свет и кров. Но он не желал принимать утешение от бывшего друга. Ведь измена семимесячной давности, должно быть, случилась в Нидусе, под самой крышей его гостеприимного дома. Под его защитой. Возможно, в его собственных покоях. Теперь он вспомнил, как однажды утром Лака отказался от охоты, сказав, что должен заняться своими молитвами.

Вот именно.

В исступлении праведного гнева он увёл свою семью из замка Лаки. Это стало расплатой за его неоправданно большое доверие к друзьям, за излишнюю веру в Клятву.

Даэгрефн презирал тот пятидневный путь, которым они шли ранее, в обход Халкистов. Вместо него он выбрал короткий маршрут — даже в ясную погоду это был тяжёлый подъём прямо через горы. Но теперь тропу скрывал снег, а его собственную ярость и вовсе ничего не могло унять. Постепенно шаги жены становились всё медленнее, она спотыкалась. Абелаард, которому было всего четыре года и который всё ещё верил в уловки и ложь матери, останавливался, чтобы помочь ей. И все трое брели по каменистой дороге к Нидусу, навстречу новой метели.

Он хотел довести их до дома в ту самую последнюю ночь. Возможно, женщина упала бы в горах — даже на виду у стен замка, — но она и так была обречена. Обречена ещё семь месяцев назад, когда её кровь вспыхнула лихорадочным порывом. Если бы не пришла друидесса, вскоре их осталось бы только двое — Абелаард и он сам, — и не осталось бы никакого напоминания о том предательстве.

Никакого, кроме этого гранёного стекла, которое он вертел в руке.

Даэгрефн тряхнул головой, сделал ещё глоток вина и снова провалился в воспоминания.

Верминаард вечно крутился под ногами, держался где-то на краю зрения — и само его присутствие было насмешливым напоминанием о той далёкой весне, о жестоких откровениях той далёкой зимней ночи. Лишь ради Абелаарда он вообще терпел этого бастарда. Ради Абелаарда и из-за какого-то странного подспудного толчка на самой границе разума — причины, которую он не мог облечь в слова. Но он знал: причинить ребёнку вред или бросить его — значит навлечь на себя страшные последствия.

Да, Верминаард был для Даэгрефна настоящей занозой, мучением и насмешкой. И гебо‑науд казался справедливым избавлением после двенадцати лет рядом с этим мальчиком. С неракцами, хозяйничающими в горах и вынуждающими его заключить союз со старым врагом, Даэгрефн видел обряд так, как ему хотелось видеть. «Сын на сына» означало, что он может отдать Верминаарда соламнийцам в обмен на Аглаку, скрепить союз, избавиться от Верминаарда и отправить мальчика туда, где ему место, — одним простым жестом. И Абелаард в конце концов понял бы.

Но шанс на это ушёл: гебо‑науд свершился, и его единственный сын стал частью обмена. Гнев Даэгрефна не утих. Он думал о своём сыне, об Абелаарде, который теперь стоял лагерем где‑то в западных далях, и грохнул кулаком по столу. Посуда и хрусталь вздрогнули; гранёный бокал, пробудивший воспоминания, опасно закачался на краю. Роберт, оторвавшись от своей порции оленины ровно настолько, чтобы это заметить, успел подхватить хрупкий предмет, прежде чем тот упал, и почти благоговейно поставил его рядом с раскрытой ладонью господина.

— Друидесса, — рассеянно пробормотал Даэгрефн, не отрывая взгляда от пламени. — Что она сказала? Что?

Роберт побледнел, удерживая кубок. Он тоже помнил ту друидессу: когда лорд Нидуса вернулся с Абелаардом и младенцем, он сам послал Роберта в горы.

Роберт не смог сделать то, о чём просил Даэгрефн. Он нашёл друидессу — она сидела среди вечнозелёных деревьев и стряхивала снег с ветвей. Её зелёная мантия и рыжие волосы сияли на фоне безликой белизны сугробов. Она была прекрасна — словно огонёк тепла в холодных сумерках.

Он выскользнул из‑за скалы, убирая оружие, ещё до того, как отвернулся. Но она видела его, знала, что он там всё это время. Позвала его обратно, и они коротко поговорили, а между словами повисали насторожённые паузы. Сердце у него тогда растаяло.

Впервые в жизни Роберт ослушался своего господина. И хотя друидесса пообещала хранить молчание и заверила, что никто из людей Даэгрефна больше её не увидит, он всякий раз тревожился при упоминании друидов в зале — или когда снег густо ложился на можжевельник и синюю этерну.

Широко раскрыв глаза и тяжело вжавшись в спинку стула, Аглака смотрел, как бледный сенешаль спасает бокал. Этот обеденный зал был словно челюсти Хиддукеля: каждый человек за столом был обречён и проклят, пойман в ловушку собственных страхов и мрачных мыслей. Никто, казалось, не заметил вспышки гнева Даэгрефна, и все склонялись к свечам, к хлебу, сыру и старой оленине так рьяно, будто в замке больше нечего было есть.

Отец советовал ему быть храбрым, уверял, что война с Неракой продлится всего несколько месяцев. Но ему было всего двенадцать, и обещанное время в Нидусе простиралось перед ним, как вечная пустыня.

Что с ним здесь станет?

Он прошептал молитву Паладайну над своей нетронутой едой. Детские слова почти не слышались сквозь стук приборов и воркование голубей под кровлей.

Церестес не слышал, как мальчик молится, но от этих слов у него резко обожгло пальцы, и нож дрогнул в его длинной бледной руке.

Сложно будет с Аглакой — с его соламнийской выучкой и его мечтаниями о Паладайне, Хуме и Кири‑Джолите.

С другим всё иначе. Верминаард вырос в этих глубоких горах, без матери и почти без наставников; его отец отошёл от Ордена и больше не верил ни в Клятву, ни в Меру, ни даже в самих богов.

И всё же простой путь не всегда предпочтительнее. Этому его научила Леди. Лучше подождать, понаблюдать и выждать своё время. «Несчастный» случай со Сператусом и прибытие Аглаки дали Церестесу столько времени, сколько ему нужно.

Он откинулся на стуле, смакуя золотистое вино. Наклонив бокал, он посмотрел сквозь хрусталь на мальчика Верминаарда, который смотрел на него в ответ; черты его лица расплывались в дрожащем свете свечей и искажениях стекла.

А Верминаард, как всегда, когда в крепость приходил кто‑то новый, оценивал собравшихся, следил за замысловатым танцем взглядов и жестов в надежде, что что‑нибудь откроется, что какая‑нибудь тайна проступит в боковом взгляде, в едва заметном наклоне руки.

Эту осторожность он усвоил давно. В замке Даэгрефна буйные, почти взрывные перепады настроения рыцаря были непредсказуемы, как погода в горах. Разъярённого Даэгрефна следовало обходить стороной — а лучше вовсе избегать, если удавалось. В залах были ниши, куда Верминаард мог отступить от мрачных шествий в доспехах, с факелами и тяжёлыми взглядами; можно было укрыться и в покоях Роберта — среди аккуратно расставленных боевых трофеев старого сенешаля, где пахло промасленной кожей и фруктовым вином. Но главным образом мальчик научился доверять чутью: порой в мгновение перед тем, как голос поднимется или рука обрушится, в лице отца проступало что‑то неуловимое — а потом исчезало. Именно это чутьё спасало его от яростных побоев и наказаний Даэгрефна.

Верминаард чувствовал, как надвигается вспышка гнева — точно также, как ощущается напряжение в горах перед лавиной: звук у границы леса становится неслышным, и его ощущаешь уже не ушами, а где‑то на самой кромке костей. Когда Даэгрефн ударил по столу, Верминаард был уже собран, пристально следил за остальными, оценивал новую расстановку сил.

Больше всех выделялся этот мальчик, соламниец. Хоть рыцарская выучка и прятала страх, страх всё равно был. Светлые глаза чуть расширились; в воздухе отчётливо проступил лёгкий солоноватый запах — запах испуга.

Да, Аглака боялся. И Верминаард отметил это: в замке, где главной силой была неопределённость, страх был самой ходовой монетой.

Верминаард очень осторожно покосился на отца, потом снова на Аглаку. По едва заметному подъёму плеча новенького он понял, что тот до сих пор не разжал правый кулак.

Ужин оборвался внезапно: Даэгрефн поднялся из‑за стола и, сжимая в израненной в боях руке пустой бокал, прошёл к очагу. Он тяжело опустился в низкое кресло с прямой спинкой из красного дерева. Собаки попятились прочь, а голуби на стропилах притихли.

Это был условный знак для Роберта: пора вставать и вести Аглаку наверх, в его новые покои. Сердце Верминаарда словно взмывало вместе с ними, пока старик вёл благородного заложника к спальне: выбранная лестница вела только к одному комплексу комнат — высоко в западной башне замка.

К комнате Верминаарда. Если отец решил поселить Аглаку в покоях Верминаарда, то комнаты Абелаарда, теперь пустующие, по праву должны достаться самому Верминаарду.

«Комната твоя!» — нашептывал Голос, выводя мрачную мелодию в миноре, возникая из ниоткуда, будто говорил сам стол. — «Теперь твоя по праву, как старшего. Разве я не говорил тебе? Спроси его, спроси…»

Верминаард понимал, что это маленькая победа. Он и сам не понимал, почему так ликует, отчего глаза щиплет от слёз, а рука дрожит при одной мысли об этом.

Он поискал взглядом мага, но Церестеса в зале уже не было — он исчез внезапно, будто бесшумно растаял в невидимом портале. В обеденном зале остались только Верминаард и его отец.

Даэгрефн смотрел в затухающий огонь.

На миг Верминаард замешкался, неуверенно вцепившись в спинку стула, прежде чем встать. Медленно, скорее чтобы потянуть время, чем ради порядка, он поправил тарелку и приборы, потом задул бледную свечу, оплывавшую рядом с его кубком. Первый шаг к отцу дался так, будто он пробирался по пояс в снегу, второй пошёл легче, и вскоре он почти неожиданно для себя оказался у очага.

— Отец? — спросил он, и медленно, с давней обидой, тёмные глаза Даэгрефна поднялись от огня, чтобы уставиться куда‑то мимо лица Верминаарда. Затем, не сводя неподвижного взгляда, рыцарь швырнул сверкающий гранёный кубок в угасающее пламя.

Стропила вздрогнули от хлопанья крыльев и испуганных криков птиц. Верминаард поморщился: осколки стекла вонзились в его леггинсы, распоров ткань и впившись в лодыжки. Он дёрнулся от боли и страха; кровь проступила сквозь изодранную ткань на голенях.

— Что? — произнёс Даэгрефн с тихой угрозой, и казалось, что сам огонь перед ними судорожно вздохнул, опал и потускнел, пока комната не сжалась до дрожащего круга света. Впервые за многие часы Даэгрефн заговорил со своим вторым сыном.

— К-комната, сэр, — начал Верминаард и, смущённый собственным заиканием, замолчал.

— «Комната»? — голос Даэгрефна звучал ровно и холодно.

Верминаард попятился к каминной полке, пытаясь собраться. Лодыжки жгло и кололо. Его бросило в липкий, головокружительный пот, и голос подвёл его дважды, прежде чем он смог выдавить слова.

— Комната Абелаарда, сэр. Я… я думаю, раз Аглака…

Даэгрефн в кресле словно стал ещё выше; тусклый свет очага увеличивал его, отбрасывая гигантскую тень на дальнюю стену.

— Я знаю, чего ты добиваешься, — сказал рыцарь. — И ты будешь спать и жить там, где жил всегда. Абелаард ушёл, и его покои будут ждать его возвращения.

Верминаард поднимался по лестнице, перескакивая через две ступеньки; лодыжки кровоточили и распухали, и каждый шаг был жгучим упрёком его самонадеянности. За спиной Голос тихо и вкрадчиво поддевал его, звуча из жуткой темноты внизу лестничного пролёта:

«Так здесь и будет в этой яростной стране, где пикирует хищник и крадётся пантера… Чего ты ждал от него, кроме этого бессильного траура? Учись у меня… учись у пантеры и хищника…»

Он остановился на площадке, мысли кружились вихрем. В нём поднялась огромная злость, и он принялся яростно, методично бить кулаком по каменной стене. Рука горела от ударов, и он едва сдерживал внезапный прилив слёз. Он думал о Даэгрефне, о холодных тёмных глазах и разбитом кубке.

Так нельзя. Нельзя так думать о своём отце.

Почти шатаясь от собственной, вырванной с корнем злости, Верминаард одолел последние ступени, проклиная камни, темноту и звёзды в окнах верхнего яруса. Он добрался до площадки и открыл дверь в свои покои.

Аглака сидел на верхней койке, выглядывая в окно. На миг мысли Верминаарда стали жестокими, и голос его фантазий слился с голосом, звучавшим на лестнице…

Если с Аглакой что‑то случится, у отца не останется выбора — он должен будет следовать правилам гебо‑науд. Значит, что бы ни произошло с этим мальчиком… то же самое произойдёт и с Абелаардом…

И тогда Даэгрефн будет скорбеть.

Верминаард опомнился, напуганный размахом и силой собственных помыслов. Он злобно уставился на Аглаку, а тот смотрел на него с любопытством и не без участия.

— Не думай, что мои вещи теперь тоже твои, — прорычал Верминаард, выпрямляясь во весь рост и стараясь загородить собой дверной проём. — Ты здесь чужой. Тебя никто не хотел видеть; ты здесь из‑за сделки, и только поэтому. Мой брат ушёл.

Он сделал длинный шаг к Аглаке; тот бросил взгляд в окно, а потом спокойно и прямо посмотрел на своего нового противника.

— Если ты запомнишь хоть что‑то, соламниец, — продолжил Верминаард, встав посреди комнаты и вцепившись в спинку единственного стула, будто Аглака собирался отнять и его, — запомни вот что: ты здесь заложник в моём присутствии. Ты не мой гость.

— Он ведь накричал на тебя, да? — тихо, не без теплоты спросил Аглака. — Я имею в виду, Даэгрефн…

— Это не твоё дело, соламниец, — неуступчиво ответил Верминаард; его взгляд метался, пальцы нервно барабанили по спинке стула. — Я сказал, ты здесь заложник…

— Я знаю, — сказал Аглака. — Я здесь чужой. Ты уже сказал. Я не смогу занять место Абелаарда, Верминаард. Но я могу быть твоим другом.

Верминаард отступил к двери и закрыл её. Что‑то в нём угасло от этой неожиданной доброты мальчика. Рука ныла, он неуверенно повернулся к койке и к мальчику, который сидел наверху и смотрел на него с живым любопытством.

— Тогда… ты не будешь брать и трогать ничего моего?

— Не буду, Верминаард.

— Поклянись, — настоял Верминаард, протягивая руку и вглядываясь в глаза Аглаки.

Аглака ответил и пожатием, и взглядом.

— Клянусь. Мы связаны, Верминаард. Гебо‑науд связывает нас так же крепко, как связывает наших отцов. И, думаю, нас связывает нечто большее. Я это знаю, и ты тоже.

Верминаард отвернулся, смущённый и раздражённый. Он вспомнил юношу из видения — тот жест, беззвучное заклинание, ощущение, как из него уходит сила…

Он снова в ужасе посмотрел на Аглаку.

«Это ты!» — подумал он.

Но вместо видений и обманчивой магии мальчик протянул ему кинжал, рукоятью вперёд. Верминаард взял украшенную самоцветами рукоять и осмотрел клинок.

— Он твой, — объявил Аглака. — В знак моего доверия.

— Он… он чудесный! — воскликнул Верминаард. Глаза его сузились. — А чего ты хочешь взамен?

— Ничего, — заявил Аглака. — Он твой.

Верминаард радостно заметался по комнате, размахивая кинжалом, словно мечом, и делая выпады в сторону воображаемых врагов.

— Это не просто кинжал, Верминаард! — возразил соламнийский мальчик. — Это нож рунного мастера. Его дал мне отец. Маг сказал, что он защитит владельца от всякого зла.

Верминаард сделал выпад в сторону очага, рассекая клинком стылый воздух. Он не слушал.

— Понимаю, это не копьё Хумы, — возразил Аглака. — Это маленькая вещь, и магия в нём тоже невелика. Но это не игрушка. Это… это…

— Хороший нож, — сказал Верминаард. Он осторожно покосился на Аглаку. — Спасибо, — выпалил он внезапно.

Аглака улыбнулся.

— А теперь подойди и посмотри в окно. Если чуть наклониться и смотреть как можно дальше на запад… как называется тот перевал?

— Эйра Гох. На древнем языке это значит «красный снег».

— Правда? — Аглака снова протянул руку. — Ну, если смотреть на устье того перевала, можно увидеть костры лагеря моего отца. Давай я помогу тебе забраться на верхнюю койку.

Верминаард насторожённо смотрел на другого мальчика. Он не помнил, чтобы кто‑нибудь, кроме Абелаарда, хоть раз тянулся к нему. Но, несмотря на сильные сомнения, он принял протянутую руку. На миг, прежде чем взобраться на койку — рискуя упасть и потерять достоинство из‑за сомнительных намерений этого заложника, — он проверил силу мальчика: потянул Аглаку к краю кровати.

Аглака стиснул зубы и напрягся, сумев удержаться, только когда опасно повис над более крупным мальчишкой, а тот толкнул его обратно на кровать.

«Хорошо, — подумал Верминаард. — Я сильнее».

Затем, глубоко вздохнув, он взобрался на верхнюю койку — с помощью своего нового товарища. Вместе они смотрели в окно, в сплошную темноту, и видели далёкий отблеск факельного света. Больше говорил Верминаард: он объяснял Аглаке, какие ориентиры можно разглядеть с высот замка Нидус.

В пятидесяти футах внизу, по другую сторону замкового двора, в тени восточных укреплений, тёмный маг Церестес прильнул к древней стене и приложил ухо к камню. И там слова мальчиков — невинные слова, которые, как они думали, никто не слышит и не замечает, — проникали сквозь раствор, сквозь камень и, ведомые коварной магией, попадали в тёмные лабиринты сознания Церестеса.