Бабочка в изумруде (гет)

Мирабель была довольна своей жизнью. За десять лет, которые прошли с того дня, как Касита была восстановлена, многое изменилось — и, сказать по правде, изменилось в лучшую сторону. Семья Мадригаль стала еще больше: Долорес и Мариано действительно родили пятерых детей, у Луизы и ее мужа Алехандро Хавьера родилось уже трое, а Исабела с ее мужем Роберто Габриэлем уже второй раз стали родителями. Даже Камило, который клялся всеми святыми, что о женитьбе задумается только лет в тридцать, а то и позже, слишком часто приглашал на танцы Ребекку, и тетя Пепа потирала руки, предвкушая новую свадьбу. Сама Мирабель на все вопросы своей мамы: когда же она, наконец, выйдет замуж? — только улыбалась и обводила взмахом руки многочисленных племянников, которые не отлипали от своей любимой тети.

— Мама, ну куда нам еще детей, Касита и так уже скоро устанет! — со смехом отвечала Мирабель, на что Касита возмущенно скрипела ставнями, и Мирабель просила у нее прощения.

Она действительно не страдала от того, что на ее пальце не было кольца, а к имени не добавлялась строгое «сеньора де…». Просто потому что единственным, кого Мирабель бы с радостью назвала своим мужем, был ее дядя Бруно. Вот только они не были персонажами крысиной теленовеллы, у них не было амнезии… но было тридцать пять лет разницы в возрасте, и одна фамилия на двоих. И Мирабель довольствовалась тем, что имела — молчаливой, надежной, будто сама земля, поддержкой Бруно, всегда стоявшего у нее за плечом. Ночными разговорами на кухне в притихшей, спящей Касите. Долгим молчанием, которое не было тягостным — просто потому что они с Бруно уже давно научились понимать друг друга без слов.

Когда два года назад умерла Альма — тихо и спокойно, во сне, с улыбкой на губах, словно видела кого-то, о ком никогда не забывала и всегда любила, Мирабель всю ночь прорыдала в плечо Бруно, впервые осознав, что ни он сам, ни ее родители и тетя Пепа и дядя Феликс не вечные. Они сидели на кухне, а по стенам Каситы катились крупные капли, пока за окнами бушевал ледяной вихрь скорби тети Пепы.

— Я не верю, что завтра будет новый день, — твердила Мирабель, крепко сжимая Бруно в объятиях. Почти выцветшая от многочисленных стирок ткань руаны на его плече уже стала насквозь мокрой от ее слез, но она не могла прекратить плакать.

— Но он будет, mi vida, — тихо произнес Бруно, поглаживая ее затылок. — Солнце встанет, как и всегда. И мы будем жить.

Мирабель замерла, тяжело дыша. Бруно было уже пятьдесят восемь, и его волосы уже больше походили на соль, чем на перец, а от уголков глаз и рта тянулись морщинки. И ее мама, и тетя Пепа… Мирабель резко выпрямилась, быстро смахивая с ресниц слезы и обхватила ладонями щеки Бруно, вглядываясь в его лицо.

— Время неумолимо, малыш, — тихо сказал он с понимающей улыбкой, и чуть потянулся к ней, касаясь губами лба. — Я говорил тебе об этом.

— Мы могли быть вместе, — упрямо повторила Мирабель, и Бруно со вздохом покачал головой:

— Я бы тебя на такое не обрек. Ты не должна стать сиделкой при старике-муже. Не надо, mi vida.

Мирабель сникнув, снова прижалась к его плечу, чувствуя горькое, колючее чувство внутри. Она так и уснула, убаюканная теплом рук Бруно, его дыханием и тихим голосом, а утром оказалось, что он был прав. Солнце действительно встало, а жизнь продолжилась. Рядом с портретом абуэло Педро теперь висел портрет абуэлы Альмы, и Мирабель сбегая по лестнице шептала: «¡Buenos días, abuela y abuelo!» так же, как и всегда. И дни шли за днями, утекая сквозь пальцы секундами и часами.

Шестидесятилетие тройняшек обещало стать самым шумным и грандиозным праздником в Энканто. Мирабель занялась подготовкой еще за три месяца до их дня рождения, загодя написав список покупок, который отдала сеньору Освальдо. Он больше не пересекал горы на повозке с мулами — теперь у сеньора Освальдо был в распоряжении настоящий автобус-чива, который он ласково называл «Кокетка»⁽¹⁾. Когда Освальдо только приехал на нем, грохочущем, скрипящем и выпускающим клубы черного дыма, все перепугались, решив, что начался конец света, и только Бруно был спокоен. Вскоре к «чива» привыкли, и раскрашивали «Кокетку» всем городком, и Мирабель сама любовно вырисовывала цветы и бабочек на борту, перемазавшись в краске по уши.

Несмотря на свой почтенный возраст (а сеньор Освальдо был даже старше тройняшек), он отказывался отдавать руль молодым, ворча, что они угробят его ласточку, птичку и красотку-Кокетку. Сегодня сеньор Освальдо должен был отправиться за горы в соседний город, а Мирабель, не желая сидеть без дела, пошла договариваться с «Чудесным Квартетом» по поводу выступлений — ей пришла в голову мысль играть не только модную сальсу, но и музыку из времен молодости тройняшек Мадригаль. А по пути, конечно, стоило заглянуть к соседям, узнать, как дела, и еще неплохо было бы наконец серьезно поговорить с Камило, потому что если он и дальше будет возвращаться за полночь с духами Ребекки на рубашке и шальным взглядом, она точно все расскажет тете Пепе…

Мирабель шла вдоль дороги, мысленно перебирая список дел, и, услышав рев мотора «Кокетки» загодя отошла в сторонку к курятнику сеньора Артуро. А затем увидела, как на дорогу вылетел осел сеньора Хосе, в очередной раз разломав коррель.

— Кампано, кыш, кыш! — Мирабель замахала руками, и осел заржал, глядя на дорогу. Мирабель обернулась и ее оглушило автомобильным гудком, а потом все вспыхнуло перед глазами.

Когда сеньор Освальдо, кашляя и причитая, выскочил из автобуса, он увидел только покосившийся курятник с возмущенно квохчущими курицами и грозным петухом, который топорщил гребешок. Когда к нему добежали Хульета, Агустин и Бруно, Освальдо клялся, что Мирабель взяла и исчезла в вихре золотых искр.

Мирабель искали несколько дней: Долорес вслушивалась в каждый скрип и шорох, Антонио, не скрывая слез, отправлял на поиски своих попугаев и крыс Бруно, а сам Бруно не расставался с очками Мирабель — единственным, что лежало на земле возле курятника.

Мирабель так и не нашли, она как будто сквозь землю провалилась, а Освальдо, спустя несколько месяцев, всем вокруг начал говорить, что Мирабель Мадригаль была настолько добродетельной, что ее вознесли на небо при жизни. Правда, за руль «Кокетки» он уже никогда не садился.

1) Автобус Чива (исп. chiva, дословно «коза»), известные также как «escalera» (с исп. — «лестница»), — типичные сельские автобусы в Колумбии. Они хорошо адаптированы для местного ландшафта (учитывая местность андского региона страны) и служат в качестве основного вида общественного транспорта. Каждый автобус раскрашен своими владельцами (чаще всего — в национальные цвета, красный, синий и желтый), а так же имеет уникальное имя "Красотка", "Кокетка", "Скороход" и так далее

Вернуться к тексту