Бабочка в изумруде (гет)

Мирабель была довольна своей жизнью. За десять лет, которые прошли с того дня, как Касита была восстановлена, многое изменилось — и, сказать по правде, изменилось в лучшую сторону. Семья Мадригаль стала еще больше: Долорес и Мариано действительно родили пятерых детей, у Луизы и ее мужа Алехандро Хавьера родилось уже трое, а Исабела с ее мужем Роберто Габриэлем уже второй раз стали родителями. Даже Камило, который клялся всеми святыми, что о женитьбе задумается только лет в тридцать, а то и позже, слишком часто приглашал на танцы Ребекку, и тетя Пепа потирала руки, предвкушая новую свадьбу. Сама Мирабель на все вопросы своей мамы: когда же она, наконец, выйдет замуж? — только улыбалась и обводила взмахом руки многочисленных племянников, которые не отлипали от своей любимой тети.

— Мама, ну куда нам еще детей, Касита и так уже скоро устанет! — со смехом отвечала Мирабель, на что Касита возмущенно скрипела ставнями, и Мирабель просила у нее прощения.

Она действительно не страдала от того, что на ее пальце не было кольца, а к имени не добавлялась строгое «сеньора де…». Просто потому что единственным, кого Мирабель бы с радостью назвала своим мужем, был ее дядя Бруно. Вот только они не были персонажами крысиной теленовеллы, у них не было амнезии… но было тридцать пять лет разницы в возрасте, и одна фамилия на двоих. И Мирабель довольствовалась тем, что имела — молчаливой, надежной, будто сама земля, поддержкой Бруно, всегда стоявшего у нее за плечом. Ночными разговорами на кухне в притихшей, спящей Касите. Долгим молчанием, которое не было тягостным — просто потому что они с Бруно уже давно научились понимать друг друга без слов.

Когда два года назад умерла Альма — тихо и спокойно, во сне, с улыбкой на губах, словно видела кого-то, о ком никогда не забывала и всегда любила, Мирабель всю ночь прорыдала в плечо Бруно, впервые осознав, что ни он сам, ни ее родители и тетя Пепа и дядя Феликс не вечные. Они сидели на кухне, а по стенам Каситы катились крупные капли, пока за окнами бушевал ледяной вихрь скорби тети Пепы.

— Я не верю, что завтра будет новый день, — твердила Мирабель, крепко сжимая Бруно в объятиях. Почти выцветшая от многочисленных стирок ткань руаны на его плече уже стала насквозь мокрой от ее слез, но она не могла прекратить плакать.

— Но он будет, mi vida, — тихо произнес Бруно, поглаживая ее затылок. — Солнце встанет, как и всегда. И мы будем жить.

Мирабель замерла, тяжело дыша. Бруно было уже пятьдесят восемь, и его волосы уже больше походили на соль, чем на перец, а от уголков глаз и рта тянулись морщинки. И ее мама, и тетя Пепа… Мирабель резко выпрямилась, быстро смахивая с ресниц слезы и обхватила ладонями щеки Бруно, вглядываясь в его лицо.

— Время неумолимо, малыш, — тихо сказал он с понимающей улыбкой, и чуть потянулся к ней, касаясь губами лба. — Я говорил тебе об этом.

— Мы могли быть вместе, — упрямо повторила Мирабель, и Бруно со вздохом покачал головой:

— Я бы тебя на такое не обрек. Ты не должна стать сиделкой при старике-муже. Не надо, mi vida.

Мирабель сникнув, снова прижалась к его плечу, чувствуя горькое, колючее чувство внутри. Она так и уснула, убаюканная теплом рук Бруно, его дыханием и тихим голосом, а утром оказалось, что он был прав. Солнце действительно встало, а жизнь продолжилась. Рядом с портретом абуэло Педро теперь висел портрет абуэлы Альмы, и Мирабель сбегая по лестнице шептала: «¡Buenos días, abuela y abuelo!» так же, как и всегда. И дни шли за днями, утекая сквозь пальцы секундами и часами.

Шестидесятилетие тройняшек обещало стать самым шумным и грандиозным праздником в Энканто. Мирабель занялась подготовкой еще за три месяца до их дня рождения, загодя написав список покупок, который отдала сеньору Освальдо. Он больше не пересекал горы на повозке с мулами — теперь у сеньора Освальдо был в распоряжении настоящий автобус-чива, который он ласково называл «Кокетка»⁽¹⁾. Когда Освальдо только приехал на нем, грохочущем, скрипящем и выпускающим клубы черного дыма, все перепугались, решив, что начался конец света, и только Бруно был спокоен. Вскоре к «чива» привыкли, и раскрашивали «Кокетку» всем городком, и Мирабель сама любовно вырисовывала цветы и бабочек на борту, перемазавшись в краске по уши.

Несмотря на свой почтенный возраст (а сеньор Освальдо был даже старше тройняшек), он отказывался отдавать руль молодым, ворча, что они угробят его ласточку, птичку и красотку-Кокетку. Сегодня сеньор Освальдо должен был отправиться за горы в соседний город, а Мирабель, не желая сидеть без дела, пошла договариваться с «Чудесным Квартетом» по поводу выступлений — ей пришла в голову мысль играть не только модную сальсу, но и музыку из времен молодости тройняшек Мадригаль. А по пути, конечно, стоило заглянуть к соседям, узнать, как дела, и еще неплохо было бы наконец серьезно поговорить с Камило, потому что если он и дальше будет возвращаться за полночь с духами Ребекки на рубашке и шальным взглядом, она точно все расскажет тете Пепе…

Мирабель шла вдоль дороги, мысленно перебирая список дел, и, услышав рев мотора «Кокетки» загодя отошла в сторонку к курятнику сеньора Артуро. А затем увидела, как на дорогу вылетел осел сеньора Хосе, в очередной раз разломав коррель.

— Кампано, кыш, кыш! — Мирабель замахала руками, и осел заржал, глядя на дорогу. Мирабель обернулась и ее оглушило автомобильным гудком, а потом все вспыхнуло перед глазами.

Когда сеньор Освальдо, кашляя и причитая, выскочил из автобуса, он увидел только покосившийся курятник с возмущенно квохчущими курицами и грозным петухом, который топорщил гребешок. Когда к нему добежали Хульета, Агустин и Бруно, Освальдо клялся, что Мирабель взяла и исчезла в вихре золотых искр.

Мирабель искали несколько дней: Долорес вслушивалась в каждый скрип и шорох, Антонио, не скрывая слез, отправлял на поиски своих попугаев и крыс Бруно, а сам Бруно не расставался с очками Мирабель — единственным, что лежало на земле возле курятника.

Мирабель так и не нашли, она как будто сквозь землю провалилась, а Освальдо, спустя несколько месяцев, всем вокруг начал говорить, что Мирабель Мадригаль была настолько добродетельной, что ее вознесли на небо при жизни. Правда, за руль «Кокетки» он уже никогда не садился.

1) Автобус Чива (исп. chiva, дословно «коза»), известные также как «escalera» (с исп. — «лестница»), — типичные сельские автобусы в Колумбии. Они хорошо адаптированы для местного ландшафта (учитывая местность андского региона страны) и служат в качестве основного вида общественного транспорта. Каждый автобус раскрашен своими владельцами (чаще всего — в национальные цвета, красный, синий и желтый), а так же имеет уникальное имя "Красотка", "Кокетка", "Скороход" и так далее

Вернуться к тексту

Мирабель очнулась лежа на земле. Ничего не болело, хотя в нее, кажется, должен был врезаться автобус — видимо, сеньор Ортис успел затормозить, так что она максимум себе юбку испачкала. Облегченно переведя дух, Мирабель рискнула приоткрыть глаза и нахмурилась — автобуса не было. И очков, собственно тоже, и даже обшарив траву, она не смогла их найти. Мирабель осторожно, придерживаясь за курятник, встала, отряхивая юбку, и застыла, сверля взглядом огромный валун на дороге.

Она прекрасно знала этот валун, и знала, что его еще лет десять назад откатила в сторону Луиза, чтобы расчистить путь из Энканто. Мирабель медленно огляделась: не было новых домов, тех, что появились после того, как раскрылись горы. И, в общем-то, самого прохода сквозь горы тоже не было.

— Вот черт, — прошептала она и тут же, ойкнув, зажала рот ладонью. Не стоило богохульствовать — во всяком случае, пока она не поймет, что вообще случилось. Мирабель, снова обшарив землю под ногами, двинулась вперед, щурясь, чтобы не споткнуться. Город казался непривычно-тихим, но вскоре до слуха донесся шум голосов, и Мирабель ускорила шаг — да, на площади перед церковью собралась целая толпа. И в этой толпе мелькнуло знакомое до щемящей боли в сердце зеленое пятно — Бруно!

Мирабель быстрым шагом направилась к нему, лавируя среди людей, которые казались чуточку знакомыми — не лицами, которых она все равно бы не разглядела без очков, а голосами и интонациями.

— Простите, простите я сейчас… — Мирабель, протиснувшись между каким-то парнем и девушкой, торопливо схватила Бруно за руку. — Дядя Бруно, наконец-то…

Она осеклась, сообразив, что рука, которую она держит, слишком непривычная: Мирабель знала руки Бруно так же хорошо, как свои, она привыкла считывать подушечками пальцев каждую шероховатость, каждый миллиметр кожи, огрубевшей за столько лет работы с песком и инструментами, и сейчас она этого просто не чувствовала. А когда Бруно обернулся к ней, глядя из-под капюшона, сердце у Мирабель шлепнулось куда-то в недра желудка: потому что оно казалось тоже каким-то неправильным.

— Дядя? — переспросил он, и Мирабель прошибло холодным потом: потому что это был голос Бруно, и, одновременно, не его — слишком молодой, слишком звучный. А Бруно (или не-Бруно) обернулся к рыжеволосой девушке в белом платье. — Пепита, я чего-то не знаю о тебе? Я уже стал дядей?

— Иди ты к черту, Брунито! Ты с ума сошел? — взвилась девушка, в которой Мирабель с каким-то запоздалым озарением узнала свою тетю Пепу. В свадебном платье. О, Господи. — Ты на что намекаешь?!

— Ну…. Это не я, а ты тут потеешь, как грешница в церкви…

— Ты хочешь сказать, что я — грешница?! — рявкнула тетя Пепа и небо расколола молния.

«Мы женились в ураган…» — пронеслось в голове у Мирабель и в следующую секунду на Энканто обрушился шторм.

После того, как ее чуть не сбило с ног порывом ветра, а одежда насквозь промокла от залпа ледяного дождя вперемешку со снегом, Мирабель, оглядевшись нырнула под стол, который не перевернуло ураганом. Как оказалось, не она одна нашла там убежище — вслепую поднырнув под мокрую скатерть, Мирабель врезалась в кого-то — и, судя воплю, это был парень.

— Простите, я ничего не вижу! — быстро выпалила Мирабель, убирая мокрые кудри с лица и щурясь. Желудок сжался до размера булавочной головки, стоило разглядеть знакомый блеск очков и синюю ткань костюма. — Па…

Она прикусила язык, и Агустин, еще не ставший ее папой, торопливо замахал руками, врезавшись кистью в столешницу:

— Ничего, все в… ой, рука! В порядке, сеньорита, главное, очки целы.

— А у меня потерялись, — растерянно отозвалась Мирабель, изо всех сил вглядываясь в молодое и совсем непривычно лицо ее будущего отца. Агустин, охнув, захлопал себя по бокам и вытащил из кармана деревянный футляр:

— Это ужасно. Вот, сеньорита, может, вам подойдут.

Мирабель трясущимися руками надела очки, зная, что они сядут идеально — плохое зрение она унаследовала от папы, и это было одним из тех недугов, которые мамина еда не могла исцелить. Мир наконец-то стал четким и ясным, и она с жадностью всмотрелась в лицо Агустина. Он был еще таким молодым, таким нескладным, и, Боже, он был таким неуклюжим — на рукаве его синего пиджака она заметила прореху, и чуть не разревелась от невнятной смеси умиления, ужаса и радости.

— Все хорошо? — спросил Агустин, и Мирабель, очнувшись, закивала. — Просто стекла могут не подойти, но пока это лучшее, что я могу предложить…

— Все отлично, спасибо, — быстро сказала Мирабель, снова чудом успев поймать так и рвущееся с языка «папа».

Ревущий ветер и ливень стихли, и край скатерти взмыл вверх — обернувшись, Мирабель уставилась на свою маму. «Она так похожа на Луизу!» — пронеслось в голове, а следом промелькнула мысль, что и сама Мирабель на нее похожа, и Хульета ведь это наверняка заметит, и, Боже, как ей вообще объяснить кто она и откуда тут взялась?!

— Тин, ты цел… о, сеньорита, вы в порядке? — обеспокоенно спросила мама — то есть, еще не мама, и Мирабель слабо пискнула, кивнув. Она выползла из-под стола, понимая, что юбка превратилась в полный кошмар, а про волосы лучше вообще не думать, когда ее пригвоздил к месту знакомый, рвущий душу голос:

— Что здесь произошло?

Мирабель медленно обернулась, глядя на абуэлу (которая конечно еще не стала абуэлой) Альму. Ей сейчас было пятьдесят лет, если Мирабель правильно помнила семейные хроники, и… она еще никогда не видела ее настолько молодой. Волосы Альмы, завернутые в тугой пучок, еще не стали полностью седыми, лицо не избороздили морщины. В черном платье, на котором ярким золотом блестел медальон с портретом абуэло Педро, черной шалью на плечах, Альма смотрела на своих детей невыносимо строгим и суровым взглядом.

— Мама, это Бруно! Он сказал…

— Я пошутил! — огрызнулся Бруно, и Мирабель уставилась на него, понимая, что еще секунда — и она начнет истерически ржать, как ослица. Он был таким… странным. Черноволосый, еще не сутулящийся, с молодым лицом и голосом, без своих неизменных крыс на плечах и в складках руаны. И даже руана была целой и ослепительно-зеленой.

— У тебя дурацкие шутки! — взвилась Пепа, и в небе снова прокатился рокот грома.

— Пепа! Хватит моросить. Бруно, ты же знаешь, что твоя сестра нервничает, а когда она нервничает, то не может контролировать эмоции. Тебе не стыдно? — абуэла… то есть, Альма перевела взгляд на Хульету. — Никто не пострадал?

— Нет, мама, все в полном порядке, — успокаивающе ответила Хульета, заботливо отряхивая пиджак Агустина. — Все целы, Пепа немножечко переволновалась, а Бруно немного неудачно пошутил…

— А ты кто такая? — Альма в упор уставилась на Мирабель, и та невольно попятилась. Она привыкла к абуэле Альме, которая, при всей своей строгости и несгибаемости, была готова защищать семью (и саму Мирабель, как ее часть) от любых невзгод, но сейчас Мирабель впервые видела перед собой сеньору Альму. И впечатление было… пугающим. — Откуда ты взялась?

— Она пришла и сказала, что я — дядя. Что еще я мог подумать, — проворчал Бруно, складывая руки на груди, и Мирабель в глубине души возмущенно вскинулась: фактически, она не ошиблась, она просто немного промахнулась!..

— Я жду ответа, — с нажимом произнела Альма, и Мирабель сглотнула. Ей хотелось броситься ей на шею со слезами и воплем: «Абуэлита, ты жива!» но она понимала, что это слегка неуместно.

— Я… я тут… случайно, — заикаясь произнесла Мирабель. — Меня сбила «Коза».

Альма перевела взгляд на кого-то в толпе:

— Сеньора Розаура?

— Клянусь Богом, я заперла коррель! — торопливо отозвалась какая-то женщина в кружевной мантилье. — Осито, ты не трогал веревку?

— Нет, мама! — с возмущением в голосе ответил парень, и Мирабель уставилась на молодого сеньора Освальдо Ортиса, который сейчас явно не тянул на «сеньора». И он не был толстым — рослый, крепкий парень с круглым лицом, вот только голос почти не изменился.

— И какая же коза тебя сбила? И кто ты такая? — сухо поинтересовалась Альма, и Мирабель, все еще пришибленная ситуацией, ляпнула первое, что пришло в голову:

— Я Мирабель Ортис. Ой.

— Ортис?! — в один голос произнесли сеньора Розаура и Освальдо и переглянулись.

— Ортис? — с сомнением повторила Альма, и Мирабель мысленно взмолилась всем святым, а особенно Святому Генезию, покровителю всех актеров и лицедеев.

— Мирабель Ортис, да. И меня сбила какая-то… дикая коза.

— Откуда ты здесь взялась? Кто пришел с тобой? Сколько вас? — Альма не сводила с нее сурового взгляда, и Мирабель невольно поежилась.

— Я… одна. Четное слово, аб…абсолютно одна. Я из… — Мирабель бы не удивилась, если бы у нее из ушей начал валить пар — ей казалось, что ее мозг вскипел, как забытый на печи суп. — Из Антьокии.

Сеньора Розаура охнула, прижав руки к груди:

— А ведь у моего Кристо брат в Антьокии живет!

— Альберто Луис, — Мирабель порадовалась тому, что в ее время сеньор Ортис был настолько словоохотливым человеком, что о своей семье рассказывал на каждом шагу. Сеньора Розаура снова ахнула, закивав:

— Да, верно! Ох, деточка, так ты что… Дочка его?! А как сеньор Альберто? Как сеньора Маруха?...

— Подождите. Почему ты оказалась здесь? — Альма чуть прищурилась, и Мирабель очень захотелось стать маленькой и незаметной, как песчинка.

— Я… ну, мы… то есть, я ушла и… в общем, я шла. И…

— И тебя сбила коза, — закончил за нее Бруно с легким раздражением в голосе, и Мирабель возмущенно зыркнула на него. Было очень сложно принять этого Бруно, помня о том Бруно.

— Да, меня сбила коза, я упала, потеряла очки, и я прошу прощения, что стала причиной… ссоры. И… и всего, — она взмахнула руками, обводя лужи и горы листьев и сорванных ветром веток.

— Хочешь сказать, что ты сама перешла через горы? — Альма продолжала прищурившись разглядывать ее, и Мирабель почувствовала, как по спине катится капля — не то пота, не то от мокрых волос.

— Донья Альма, чудеса порой случаются, — раздался мягкий, спокойный голос, и Мирабель уставилась на двух мужчин в одеянии священников — и если того, что был совсем старым, она не знала, то вторым был падре Себастьян Флорес. С выбритой на макушке тонзурой. Мирабель настолько привыкла видеть падре лысым как коленка, что сейчас просто не могла перестать смотреть на него. — И если Господу нашему было угодно, что падре Себастьян явился в Энканто, чтобы возглавить приход после меня, то, возможно, ему было так же угодно, чтобы эта молодая девушка пересекла горы.

— Пути Господни неисповедимы, — произнесла Альма, и плечи ее чуть-чуть расслабились. — Значит, ты Мирабель Ортис, дочь Альберто Луиса и Марухи? Племянница сеньоры Розауры?

— Да, аб… сень… донья Альма, — Мирабель запуталась, как правильно обращаться к этой Альме, но надеялась, что не ошиблась. Зашуршала ткань, раздались шаги, и рядом с ней встала сеньора Розаура — пухленькая, миловидная женщина, которая казалась ровесницей абуэлы. То есть, этой сеньоры Альмы. Мирабель с отчаянием подумала, что еще немного — и она точно сойдет с ума от этой путаницы.

— Сеньора, Кристо говорил, что у его брата и Марухи родилась девочка, а я смотрю — ну вылитый Кристо в молодости, тот же нос и подбородок! И щурится так же, — торопливо произнесла она, и Альма кивнула:

— Хорошо. Она может остаться. А теперь, дамы и кабальеро, полагаю, нам пора войти в церковь и провести, наконец, венчание моей дочери и ее жениха, — Альма вскинула голову знакомым до спертого дыхания жестом, и Бруно, перестав отжимать на себе руану, снова взял Пепу под руку, чтобы отвести к алтарю. Мирабель двинулась к церкви рядом с сеньорой Розаурой и Освальдо, которые шепотом ее расспрашивали о Альберто Луисе, Марухе, Антьокии и обо всем что в мире делается, и Мирабель окончательно взмокла, выскребая из памяти все рассказы будущего сеньора Освальдо, ругая себя, что не слишком вслушивалась в его болтовню.

Внутри церкви хватало луж, листьев и прочего мелкого мусора, чтобы Мирабель снова начала испытывать угрызения совести. У алтаря стоял еще-не-дядя Феликс — чуть худее, чем Мирабель его знала, но с той же самой ослепительной улыбкой, от которой над головой у Пепы мгновенно засверкала радуга. Мирабель заняла свое место рядом с сеньорой Розаурой и Освальдо, чувствуя взгляды всех остальных жителей Энканто. Да уж, появление у нее получилось действительно фееричным. Мирабель низко наклонила голову, слушая литургию, и вскоре внимание жителей переключилось на невесту и жениха, над которыми то повисало полупрозрачное облачко, то снова сияли радуги. Мирабель лишь раз рискнула чуть-чуть приподнять голову и глянуть в сторону алтаря — Бруно стоял рядом с сеньорой Альмой, глядя куда-то в пол.

После свершившегося Таинства, Мирабель вышла из церкви, растерянно моргая — яркий солнечный свет, отраженный от луж, на мгновение ее ослепил. Новоиспеченные муж и жена в окружении музыкантов (Мирабель машинально отметила, что среди тромбонов, гитар и флейт не звучал аккордеон) и горожан двинулись в сторону Каситы, и сеньора Розаура потянула Мирабель за собой к остальным празднующим.

— Бруно. Я думаю, будет разумно, если ты останешься и поможешь падре Хосе и падре Себастьяну убрать в церкви, раз по твоей вине случился этот ураган, — услышала она строгий голос Альмы и обернулась — Бруно с равнодушным видом кивнул, возвращаясь в церковь. — Сеньорита?

— Донья Альма, — Мирабель затормозила, краем глаза видя Освальдо, остановившегося рядом. — Я ведь тоже виновна в… этом. Мне тоже следует остаться и помочь привести церковь в порядок… да?

— Деточка, ты ведь не виновата, — ласково произнесла сеньора Розаура, но осеклась, заметив короткий кивок Альмы:

— Умение признавать свою вину весьма ценно, сеньорита. Спросите падре Хосе Рестрепо, что скажет он.

Мирабель шепотом заверила сеньору Розауру и Освальдо, что все в полном порядке и она все равно не знает ни сеньору Пепу (ложь), ни сеньора Феликса (и снова ложь) и на свадьбе точно будет лишней (а вот это было близко к правде). Падре Рестрепо разрешил ей выметать мусор, отрядив Бруно вытирать лужи, и вместе с падре Флоресом занялся свечами.

Мирабель, привычно схватив метлу, начала старательно выметать листья и мусор, то и дело косясь в сторону Бруно, который снял руану, чтобы ее не испачкать, оставаясь в темно-красной рубашке и штанах. Постепенно Мирабель начала осознавать суровую действительность: ее каким-то немыслимым образом забросило почти на сорок лет назад, в те времена, когда ее родители были молодыми. Монотонная работа метлой прекрасно помогала навести порядок в голове, и Мирабель начала вспоминать всю семейную историю. Раз тетя Пепа и дядя Феликс сегодня поженились, это значит, что ее родители уже полгода как женаты. А еще это означало, что через год на свет появятся Исабелла и Долорес…

Метла выпала из рук, и Мирабель, покачнувшись, осела на низенькую скамеечку, часто сглатывая. Ее старшая сестра родится только через год, а она сама — еще через пять лет. И… что станет с ней — со взрослой Мирабель? А вдруг она растворится в воздухе?

— Дитя, тебе дурно? — заботливо поинтересовался падре Рестрепо, и Мирабель покачала головой, снова поднимаясь на ноги:

— Голова… чуть-чуть закружилась.

Чуть скрипнула дверь, пропуская Бруно, который выходил, чтобы вылить грязную воду из ведра. Он бросил в сторону Мирабель один короткий взгляд и отвернулся, буркнув:

— Иди-ка ты в Каситу. Наш дом, прямо по дороге. Еда моей сестры тебя исцелит.

— А? — Мирабель бессмысленно уставилась на него, все еще размышляя о своем совсем непонятном будущем, и Бруно чуть пожал плечами:

— Наверное, ты заметила, что у нас тут не совсем обычная деревня. Или ты привыкла к неожиданным ураганам средь ясного неба? — поинтересовался он с явной язвительностью в голосе, и Мирабель встряхнулась. Действительно, будь она совсем посторонним человеком, она бы… удивилась, мягко говоря, что облаку над головой, что радугам.

— Я думала, что мне показалось, — коротко ответила она, снова принимаясь мести листья, прилипшие к мокрому полу. — Значит, вы умеете управлять погодой?

— Моя сестра. Другая сестра лечит едой.

— А ты? — Мирабель коротко оглянулась на Бруно, заметив неодобрительный взгляд падре Флореса и тут же принялась скрести прутьями усердней.

— Я не управляю погодой и не лечу едой, — сухо ответил Бруно, отжимая тряпку в ведро.

— Но хорошо моешь пол, — поддела его Мирабель, и он дернул плечом:

— Ты угадала, мой истинный дар — идеальная уборка.

«Твой истинный дар — актерство!» — чуть не ляпнула Мирабель, но прикусила язык. Если после сегодняшнего дня она себе его не откусит — это можно смело считать достижением.

Мирабель вымела кучу листьев за порог церкви (предварительно убедившись, что рядом никого нет), и отерла пот со лба. Наверное, и правда стоило пойти к Касите, к своим новоявленным родственникам, но… Она оглянулась — Бруно вышел с ведром, плеснув его в сторону, и Мирабель заметила несколько грязных пятнышек на его рубашке — и совершенно грязные штанины.

— Прости, что… ты из-за меня пропустил свадьбу сестры, — с раскаянием произнесла она, и Бруно пожал плечами:

— Ничего страшного. Я бы и так не остался на фиесту.

— Почему? — машинально спросила Мирабель и осеклась: Бруно бросил на нее острый взгляд.

— Давай мы не будем зря тратить время? — устало предложил он. — Да, ты здесь человек новый, ничего не знаешь, так позволь тебе объяснить: половина нашего города, и кстати, он называется Энканто, меня терпеть не может, а другая половина — боится. Через пару дней, может, неделю, ты вступишь либо в лагерь первых, либо вторых, и будешь ходить мимо меня, скрутив кукиш за спиной от злого глаза. Поэтому давай обойдемся без этого бессмысленного дружелюбия.

Мирабель, вытаращившись на него, возмущенно вздохнула. Насколько проще было в ее времени, где Бруно был гораздо мягче, и… и не смотрел на нее, как на врага народа.

— Ух-ты. Я даже теряюсь в догадках, и за что же тебя недолюбливает половина Энканто, — произнесла она, и Бруно сделал широкий жест рукой:

— Прекрасно, мы уже определились с тем, к какому лагерю ты примкнешь. Видишь, как удачно я тебя избавил от лишних раздумий.

— Главное, чтобы между нашими лагерями не началась гражданская война, — ляпнула Мирабель и вздрогнула: Бруно резко вскинул голову.

— Не смей!.. — он смолк, тяжело дыша, и чуть спокойней договорил. — Не стоит тебе вспоминать про войну здесь. И особенно в присутствии моей матери. Сеньора Альма Мадригаль — это она.

Мирабель стихла, мысленно ругая себя: можно было бы притянуть оправдание, что это пикировка с этим Бруно ее так раззадорила, что она совсем не думала о том, что говорит, но... Напоминать о войне тем, кто столько потерял на ней, было подло.

— Прости. Я глупость сказала, — тихо извинилась она, и Бруно кивнул:

— Видимо, вам в Антьокии было проще.

Кажется, Мирабель впервые в жизни была искренне рада видеть Освальдо Ортиса. Она так и стояла под церковью, не зная, куда идти, и с облегчением заметила своего «кузена», идущего к ней с тарелкой в руках.

— Ты тут как, все хорошо? — с серьезным видом уточнил он и с подозрением спросил, спросил: — Этот тебя не обижал?

— Ты о… сеньоре Бруно? — Мирабель расправила плечи, чувствуя знакомое глухое раздражение в душе. — Он очень вежливый и приличный молодой человек, разумеется, он бы не стал меня обижать! Тем более, в церкви!

— Ну-ну, — Освальдо нахмурился и протянул ей тарелку. — Вот, перекуси. Заодно и вылечишься. Да, ты ведь еще не знаешь, что у нас в Энканто благодаря сеньоре Альме и ее детям…

Мирабель изобразила живейший интерес, слушая рассказ Освальдо про ее собственную семью, жуя альмохабанас⁽¹⁾. Головная боль растворилась в небытии, да и свежие мозоли на ладонях от метлы исчезли, стоило откусить первый кусочек, который чуть не стал в горле комом: это была мамина выпечка. Ее мамы — которая еще не стала ее мамой!

— А этот, — Освальдо с явным неодобрением покосился на церковь и чуть понизил голос. — Бруно — он вроде как видит будущее, только вот лучше б не видел, ничего толкового или хорошего предсказать не может!..

— Ну он же не виноват в том, что видит! — возмутилась Мирабель, и Освальдо покачал головой:

— Мог бы постараться, и увидеть что-то хорошее, а не сплошные беды и несчастья.

— Ну так ведь это… как предупреждение! — Мирабель взмахнула руками, чуть не выбив тарелку из рук Освальдо. — Чтобы вы были готовы и что-то изменили… исправили…

— Ты еще тут новенькая, — Освальдо, вздохнув, похлопал ее по плечу и взял под руку. — Его пророчества ловят тебя, как паутина. Скажет — и все, уже не избежать судьбы. Никогда.

Мирабель раздраженно зарычала, с силой печатая шаг по дороге в Каситу. У нее что, судьба такая — в каждом времени переубеждать горожан Энканто в их отношении к Бруно?! Еще не хватало наткнуться на сеньору… то есть, пока еще сеньориту Озму и выслушать рассказ про ее несчастную рыбку!

Мирабель очнулась только в нескольких шагах от Каситы и попыталась убедить Освальдо, что ей совсем не нужно быть на свадьбе, которую она почти испортила, но ее новообретенный кузен был неумолим. Мирабель зажмурилась, когда подошва ее сандалии опустилась на плитку в патио Каситы, и дом радостно загремел черепицей.

— И тебе привет, Касита, — пробормотала Мирабель, почти не разжимая губ, а Освальдо весело заметил:

— Вот видишь, я же говорил, что у семьи Мадригаль живой дом! Ты не бойся, можешь открыть глаза…

Мирабель огляделась, отмечая самое главное различие: в этом времени было так мало дверей! И на стене еще не висела огромная картина, которая в будущем прикроет проход в стены, где спрячется Бруно…

— А, вот ты где, кузина Освальдо! — раздался радостный возглас, и Мирабель обернулась к папе… То есть, к Агустину. — Как очки, хорошо? Голова не болит? Если болит, то моя жена — настоящее Чудо, она исцелит всё…

— Спасибо, все хорошо, — Мирабель расплылась в улыбке — было так приятно видеть, что папа всегда говорил про свою жену с таким зашкаливающим восторгом и обожанием. А вот и сама ма… то есть, Хульета (Мирабель мысленно пообещала себе называть семью только по именам, чтобы опять не ляпнуть лишнего) — веселая, молодая, в праздничном бирюзовом платье… и даже с цветами в прическе!

— Привет! Все хорошо? Ты ведь Мари… Мирабель, да? — спросила Хульета, подхватив ее под руку. — Так здорово увидеть кого-то нового…

Мирабель запнулась (Касита мягко ее поддержала, и оставалось только надеяться, что ни сеньора Альма, ни Хульета с Пепой этого не заметят), столкнувшись с Пепой. Платье на ней уже высохло, хотя волосы все еще пребывали в легком беспорядке, но над головой будущей тетушки сияла радуга.

— Простите, что я… — пробормотала Мирабель, и Пепа небрежно махнула рукой:

— Не переживай, ты в любом случае не виновата, это только мой брат… а кстати, где его носит?!

Коротко громыхнул гром и тут же раздался суровый оклик Альмы:

— Пепа, облако!

— Пепи, тише, ты же знаешь Бруно, он точно объявится потом, когда все будут с ног валиться от усталости и выпивки, — Хульета приобняла сестру одной рукой, не отпуская Мирабель, и у нее на секунду защемило сердце от горьковатого счастья. — Кстати, Мирабель, а почему ты в самом деле его так назвала?

— Это все… из-за очков. То есть, они разбились, когда я упала… после того, как меня сбила коза, — Мирабель натянуто улыбнулась. — А у меня в Антьокии есть… Дядя Бруно. Он тоже носит руану, зеленую. И я еще так удивилась, что он здесь, и в голове так все помутилось…

— Боже, бедненькая! — искренне охнула Хульета. — Так, идем, я тебе налью ахияко, он поможет… Пепита, а ты иди к своему мужу, а то он там сейчас все струны на гитаре оборвет.

Мирабель усадили за общий стол рядом с сеньорой Розаурой и Освальдо, и она словно переместилась назад в будущее — в шумные, яркие фиесты, которые устраивали в Касите. Музыка, правда, была немного непривычной, да и не все мелодии она узнавала, но смех и веселые разговоры за столом, многочисленные тосты за здоровье молодых — все это оставалось неизменным. После тарелки ахияко и пары рюмок агуардиенте Мирабель окончательно расслабилась и теперь хлопала в ладоши под музыку наравне со всеми, наконец-то чувствуя себя на своем месте.

В уголке мелькнула знакомая красная рубашка, и Мирабель повернула голову, разглядывая Бруно — он явно пытался проскользнуть по стенке в свою башню, но был пойман хохочущей Хульетой. Сказав ему что-то, Хульета всплеснула руками и, ухватив Бруно за ухо, потащила к танцующим парам, послав воздушный поцелуй Агустину. В центре патио уже кружились Пепа и Феликс под мелодию пасильо, но после взмаха рукой и зычного голоса Феликса, ритм сменился на бамбуко.

Мирабель уставилась на Бруно и Хульету, отплясывающих под «Цветы и звезды»⁽²⁾ — она привыкла к тому, что Бруно всегда отказывался от танцев, ну или переминался с ноги на ногу где-то в уголке, покачиваясь под музыку. А здесь, в этом времени, он легко двигался в ритме бамбуко, и со смехом уворачивался от Хульеты, которая пыталась его шлепнуть подолом платья по ногам. Мирабель только спустя минуту поняла, что сидит с открытым ртом и торопливо выпила сок гуавы, надеясь освежить голову. Не помогало: Бруно улыбался так, как в ее времени… с поправкой на молодой возраст, конечно, но этот прищур глаз, эти чуть изогнутые губы — она знала их. И сейчас узнала их снова.

— Что, тоже танцевать хочешь? — спросил Освальдо, и Мирабель торопливо закивала, с трудом перестав глазеть на Бруно. — Ладно… Как твой кузен, приглашаю тебя на танец.

Мирабель от всей души надеялась, что ноги после агуардиенте ее не подведут — она и так уже достаточно опозорилась перед своей семьей, чтобы сейчас споткнуться на ровном месте и шлепнуться носом в пол. Музыканты начали новую мелодию — эту песню Мирабель уже не узнала, но зато ритм был ей известен с самого детства. Она привычно взмахнула юбкой, и заметила ошарашенный взгляд побагровевшего Освальдо — он тут же подскочил к ней, отплясывая с ловкостью которую растерял в будущем, и то и дело торопливо оглядывался по сторонам. Мирабель невольно начала паниковать, что сделала что-то неправильно, и потому после одного танца вернулась за стол. Освальдо что-то шепнул сеньоре Розауре и та охнула, округлив глаза, с тревогой поглядывая на Мирабель.

Через несколько минут сеньора Розаура засобиралась домой, забрав с собой Мирабель, и лишь когда дверь дома Ортис закрылась за их спинами, с искренним ужасом прошептала:

— Деточка, родная, ты что, потеряла свои панталоны?!

Мирабель непонимающе нахмурилась, и, осознав разрыв в мировоззрении, хлопнула себя по лбу. После того, как проход в горах открылся, мода в Энканто начала меняться — в том числе, и мода на нижнее белье. И сейчас, глядя в испуганное и сочувствующее лицо сеньоры Розауры, Мирабель вспомнила абуэлу, которая тоже была против «современного белья», ворча, что оно выглядит очень непристойно.

— Нет, сеньора. Это просто… такая мода. В Антьокии, — ответила Мирабель, мысленно скрестив пальцы, и Розаура недоверчиво покачала головой. Мирабель задрала юбку, демонстрируя вполне приличные трусы, и сеньора Розаура в ужасе зажмурилась:

— Срам какой, это же у тебя все ноги под юбкой открыты! А если продует?! А если кто-то увидит?! Что люди скажут, что моя племянница — распутная женщина? Нет, нет, деточка, идем, сейчас я тебя одену как надо…

— Я лучше не буду танцевать! — Мирабель быстро оправила юбку, скрещивая руки на груди. В конце концов, она взрослая женщина, ей двадцать пять лет, и она не собирается возвращаться к панталонам после нормального белья!

— Но… — сеньора Розаура всплеснула руками. — Это же неприлично!

— А в Антьокии все женщины так ходят, — Мирабель пожала плечами, мысленно извинившись перед ни в чем неповинным жителями Антьокии этих годов.

— Я знала, знала, что там сплошной разврат, — вздохнула сеньора Розаура. — Но, можно, хотя бы коротенькие, хоть до середины бедра, чтоб не так стыдно?..

Мирабель упрямо покачала головой, хоть и понимала, что все равно придется хотя бы на время вернуться к панталонам — запасного белья у нее не было. И одежды тоже. И… ноги снова подкосились и Мирабель шлепнулась на стул, чувствуя, как все съеденное и выпитое на свадьбе неуютно ворочается в желудке.

У нее вообще ничего не было в этом мире: для своей настоящей семьи она пока не существовала, сеньора Розаура и Освальдо приняли ее, поверив в неуклюжую ложь… у нее даже очки — и те от папы! То есть, от Агустина.

— Ай, милая, ну что ты, что ты? — сеньора Розаура встревоженно наклонилась к ней, и Мирабель всхлипнула:

— Я просто… совсем одна. И ничего нет!

— Ну что за глупости, ты не одна, ты племянница моего Кристо, а значит — родная, что мне, что Освальдито! — решительно возразила сеньора Розаура, погладив ее по голове. — Одежду сошьем, я тебе пока мои платья старые отдам, они совсем целые, только уже маловаты…

Мирабель кивнула, прислоняясь лбом к теплому и мягкому боку сеньоры Розауры, чувствуя, как на душе становится чуточку легче.

— И брось ты называть меня сеньора, я же тебе тетя, — ласково попеняла ей сеньора Розаура, и это стало последней каплей — Мирабель разревелась, как в детстве.

Заснуть на новом месте (и в чужом времени) было очень сложно. На первое время ее устроили в гамаке: точнее, изначально Освальдо благородно вызвался уступить ей свою комнату, а себе забрать гамак, но Мирабель удалось его переубедить. Из прикрытых окон доносились привычные звуки: то крики ночных птиц, то квохтанье куриц и фырканье коз. Вот только дом семьи Ортис если и поскрипывал, то только от ветра и времени, а не потому что тоже спал, как Касита.

Касита…

Мирабель задумчиво нахмурилась, чуть покачиваясь в гамаке. Касита ее узнала, но как?! Она ведь еще не родилась, ее даже мама и папа не могли узнать, не говоря уже о всех остальных в семье, так почему Касита смогла? Или это благодаря Чуду, что наделило даром всю семьи — и, наверное, спасло ее саму, перенеся во времени назад? Но зачем?

Мирабель, вздохнув, перевернулась на другой бок, и гамак закачался сильнее. Почему в прошлое и почему так далеко? Сможет ли она вернуться в свое время? А если она совершит здесь что-то непоправимое и ее будущее, к которому она привыкла, изменится?!

Вопросов было куда больше, чем ответов, и Мирабель почувствовала, как начинает болеть голова. И уже не спустишься вниз, на кухню к маминой выпечке «на крайний случай», чтобы вылечиться. Полежав еще какое-то время без сна (луна, видневшаяся в окошке, успела описать широкую дугу), Мирабель решила вести себя как можно тише и, опираясь на семейные истории, попытаться не наломать дров. Со свадьбой тети Пепы и дяди Феликса, конечно, получилось неловко, но с другой стороны — ураган был? Был. А то, что причиной урагана стал не только Бруно, но и она сама, это, наверное, детали.

И все-таки… Мирабель подложила ладонь под щеку, тихо вздохнув. Увидеть Бруно своим ровесником было сокрушительно. Даже в пятьдесят лет он еще был красивым, как и ее мама и тетя, но вот сейчас… По сравнению с ним Камило, по которому сохла почти четверть всех девушек в Энканто, казался бледной тенью.

Утро началось для нее с привычного звука — гремели ящики на кухне, и Мирабель, толком не проснувшись, вскинула голову:

— Уже иду, Касита…

Она открыла глаза и, охнув, чуть не свалилась из гамака. Она была не в Касите! Где она? Что вообще происходит?! Воспоминание о вчерашнем дне (боже, она устроила ураган на свадьбе своей тети Пепы!) и о том, где она сейчас и кто она теперь взорвалось в голове как праздничный салют, и Мирабель крепко зажмурилась, борясь с воплем. Из кухни снова донеслось звяканье и стук миски о стол, и Мирабель все-таки выпуталась из гамака, торопливо натягивая вчерашнюю одежду. Быстро умывшись из тазика — и отгоняя мысли о ванне в Касите, она заглянула на кухню:

— Сеньора… ой, тетя Розаура, чем помочь? — волосы у нее с утра напоминали птичье гнездо, и Мирабель кое-как пригладила их руками. Сеньора Розаура благодарно кивнула, указывая на кофейник:

— Свари пока кофе, деточка. Как спалось? Женихи снились?

Мирабель издала неубедительный смешок, потому что снился ей только постаревший сеньор Ортис верхом на боевой козе, к рогам которой была привязана ленточка с вышитым именем «Кокетка», скачущий по горам вокруг Энканто — причем, она сама сидела рядом и боялась опять уронить очки.

— Нет… ерунда всякая и только, — ответила Мирабель, насыпая кофейные зерна в ручную мельничку. Пока вода в кастрюльке закипала, она успела перемолоть зерна, а сеньора Розаура — замесить тесто и пожарить первую партию ареп со свиными шкварками. На кухню зашел Освальдо с двумя ведрами молока и, поздоровавшись, сел за стол. Мирабель закончила варить кофе одновременно с сеньорой Розаурой, дожарившей арепы, и они быстро позавтракали.

— Освальдито, ты обязательно посмотри, нет ли следов той козы, которая Мирабелиту сбила, — посоветовала сеньора Розаура, и Мирабель очень захотелось спрятаться под столом от стыда. — Если отыщешь — примани обязательно, а то что-то наша Принцесса стала плохо доиться.

— Ну так ей лет сколько, — отозвался Освальдо. — Посмотрю… И, мама, если бы я отправился за…

— Ни слова об этом, Освальдо Хосе Ортис! — неожиданно строго прикрикнула сеньора Розаура. — Пока не будет предсказания от Бруно…

— Да он вечно всякие беды пророчит! — Освальдо надулся. — Я знаю дорогу, отец показывал…

— Да, и где он теперь? Господи, Дева Мария, помяни душу его, аминь, — сеньора Розаура перекрестилась и Освальдо замолчал, а Мирабель притихла над своими арепами. Она не помнила, чтобы сеньор Ортис в ее времени много говорил о своем отце: только то, что он был одним из тех отважных мужчин, которые рисковали и перебирались через горы, чтобы обменять товары в ближайших деревнях.

После завтрака сеньора Розаура занялась молоком, чтобы превратить его в сыр, и Мирабель, сообразив, что от нее будет больше вреда, чем пользы (в семье Мадригаль никогда не делали сыр, и все действия сеньоры Розауры выглядели чуть ли ни волшебным ритуалом) вызвалась убирать дом.

— Се… тетя Розаура, а что хотел Освальдо? — спросила Мирабель, отмывая посуду, и сеньора тяжело вздохнула.

— Он все рвется через горы перейти, как его отец… Бедный мой Кристо. Твой дядя, Мирабель, был лучшим из всех арриерос⁽³⁾ в Энканто! — с пылом произнесла она, и Мирабель на пару секунд растерялась — потому что ни дядя Феликс, ни дядя Бруно не были арриеро, но потом сообразила, что речь идет о ее «дяде» Кристо. — Он мог подковать мула в кромешной тьме, в самую жуткую грозу, никогда ничего не терял…

— А что с ним случилось? — осторожно спросила Мирабель, видя что у сеньоры Розауры слезы навернулись на глаза.

— Не то пума набросилась, не то змея укусила — мул его сбросил и побежал. И весь караван — за ним… — сеньора Розаура тяжело вздохнула, вытирая глаза краем фартука. — Если бы кто его услышал тогда, то сеньора Хульета бы смогла спасти. А так нашли моего Кристо слишком поздно.

Мирабель ошарашенно уставилась на сеньору Розауру, впервые понимая, почему у Долорес волшебным даром был именно чуткий слух.

1) Альмохабана (Almojábana) — нежные булочки из кукурузной муки и огромного количества свежего сыра

Вернуться к тексту

2) «Flores y Estrellas» — классический (из 1920-х годов) бамбуко созданный композитором Гонсало Фернандесом и поэтом Энрике Альваресом.

Вернуться к тексту

3) Арриеро (Arriero) — погонщик мулов, перевозящий с их помощью грузы, товары и урожай для торговли.

Вернуться к тексту

После того, как молоко в огромном чане загустело и Мирабель вместе с сеньорой Розаурой переложила будущий сыр в плетеную корзину, придавив сверху плоскими камнями, уже пора была заниматься обедом. К счастью, варить санкочо Мирабель научилась еще в детстве, помогая маме на кухне, так что тут она взяла всю работу на себя, дав сеньоре Розауре отдохнуть.

— Сам Бог тебя послал нам, mijita! — воскликнула она, усевшись на стул и вытянув ноги. — Я одна уставала так, что к вечеру уже имя свое была забыть готова, а с тобой и дышать легче.

Мирабель довольно улыбнулась, присолив суп, и вытерла руки о фартук, который ей отдала сеньора Розаура.

— О! Пока Освальдо еще не пришел, пойдем, посмотрим, во что тебя одевать, — вспомнила сеньора, с негромким оханьем поднимаясь со стула. Из огромного сундука в своей комнате она достала несколько платьев и целый ворох юбок, обернутых для сохранности в бумагу.

— Вот это тебе на обычные дни подойдет, смотри, — сеньора Розаура развернула две длинные юбки — кирпично-красную и темно-зеленую, и Мирабель проглотила неуместный смешок пополам со стоном. Она уже знала, какая юбка станет у нее любимой. — А вот это на воскресную мессу не стыдно надеть!

Платье было и правда красивым — из гладкого, темно-синего сатина, с белыми кружевами и рядом костяных пуговиц на лифе. К нему сеньора Розаура нашла черную мантилью, а для танцев предложила кипенно-белую блузку с кружевом на вороте, и в паре к ней безумно красивую алую юбку с множеством оборок, чем-то похожую на любимую юбку Долорес.

Мирабель на всякий случай уточнила, можно ли ей украсить одежду вышивкой, и сеньора Розаура охотно согласилась. К сожалению, обычных бюстгальтеров в Энканто тоже не было, а носить камисоль с корпиньо Мирабель надоело еще в юности… но других вариантов не было, так что пришлось смириться, и мысленно пообещать себе сшить нормальное нижнее белье. Из одной только нижней рубашки может получиться отличный комплект.

После примерки — платья, которые носила сеньора Розаура еще в своей молодости, почти и не пришлось ушивать, а на юбки стоило добавить лишнюю полосу кружева снизу, они вернулись на кухню, чтобы снять уже готовый суп с плиты и поставить вместо него кастрюлю с фасолью к ужину. Освальдо, вернувшийся с выпаса, сообщил, что вчерашний ураган, слава Богу, не тронул ни банановые кусты, ни кофе с какао.

— Хорошо, что мы уже сняли кукурузу перед свадьбой Пепиты! — обрадовалась сеньора Розаура. — А то бы весь урожай полег, и как бы тогда нам…

Мирабель кивнула, понимая, что сейчас, без дара ее сестры Исабеллы, в Энканто действительно все зависело от настроения Пепы.

Наскоро пообедав и захватив свежие эмпанады в сумку, Освальдо вернулся к козам, а сеньора Розаура, пользуясь возможностью, отправилась немного вздремнуть, оставив готовку на Мирабель. Кастрюля лениво булькала в печи, и Мирабель принесла корзинку с нитками и иголками в кухню, пришивая кружевную полосу к зеленой юбке. Было странно сидеть здесь, в чужом и непривычном доме, который был не-живым. Мирабель, забывшись, попросила его прикрыть ставню, а потом, спохватившись, сама встала со стула, заодно перемешав фасоль.Из окна было видно кусочек Каситы — зеленую башенку, в которой жил Бруно, и Мирабель вздохнула, опираясь локтями на подоконник. Ладно, все могло бы быть еще хуже — например, Чудо могло отправить ее вообще в день основания Энканто, и она бы помогала абуэле Альме нянчить ее маму, дядю и тетю… Мирабель подавила нервный смешок и вернулась к шитью.

Вечером сеньора Розаура взялась ее учить доить коз — ни Освальдо, ни Розауру не удивило, что Мирабель не умела этого.

— Ну так у Альберто и Марухи коровы, конечно, где тебе научиться с козами? — сеньора Розаура развела руками. — Это у нас тут, в Энканто, только мои козочки всех спасают… Ну еще у Магдалены были, так она мне своих еще когда отдала, вот и живем. До сих пор помню ту ночь: дом горит, я бегу с Освальдито на руках, рядом мой Кристо несет двух козлят, а их мамка с сестрами за нами цокает копытами и чуть ли не рычит, аки ягуариха…

Мирабель вскинула голову — она впервые услышала еще один рассказ о той самой ночи, когда началась Тысячедневная война.

— Нас вели Педро и Альма, — сеньора Розаура смотрела на коз, снующих туда-сюда в корреле. — Ничего с собой толком и не взяли, кто в чем… а ведь Альма только вчерашним днем родила, ей бы лежать еще неделю, а нет, бежала, детей к груди прижимала, бледненькая, тоненькая, Господь милосердный, я бы взяла у нее хоть одного, да у меня на руках мой — полуторагодовалый, и тоже ревет от страха… А там и Педро… Он кричал, что там женщины и дети, просил остановиться, да эти звери ж разве услышат…

Мирабель быстро заморгала, пытаясь не расплакаться. Сеньора Розаура замолчала и тряхнула головой, неловко улыбнувшись Мирабель:

— Прости, деточка, я тебе такие горести рассказываю. Значит, смотри, козочки у меня смирные, только одна есть бодливая, Кокетка…

— Как?! — Мирабель подавилась воздухом. Мало ей было рассказа о прошлом, который словно теркой прошелся по сердцу, так еще и здесь ее будет преследовать эта… коза-Кокетка?!

— Ну она такая… кокетка, — сеньора Розаура махнула рукой, указывая на рыжую козу в белых «чулочках» и Мирабель мрачно смерила ее взглядом. Морда у козы была на редкость нахальной, а «мемекнула» она тоже значительно, тряхнув рогатой головой. — Давай, бери ведро с водой, сейчас мы их вымоем… Иди ко мне моя козочка, моя девочка хорошая, ай красавица моя…

Сеньора Розаура заворковала, и козы мигом потянулись к ней, ласково тычась мордами в ее руки. Мирабель нервничала, впервые садясь за дойку, но это оказалось не так страшно — самым главным было следить, чтобы коза не перевернула ведро копытом… правда, Кокетка, оправдывая свою репутацию, заартачилась, кося в сторону Мирабель, но сеньора Розаура ее быстро уговорила успокоиться. Чтобы свежее молоко не скисло, его сразу поставили в корыто с холодной водой, а потом перелили в глиняные кувшины. А потом еще нужно было накормить кур и свинью с поросятами, собрать яйца… Для Мирабель все это было не слишком привычно — в их семье не было корреля с домашней живностью, так что приходилось учиться буквально на ходу.

В эту ночь Мирабель спала, как убитая — не то, чтобы в ее времени она была лентяйкой, но жизнь в волшебном доме, который мог помочь с уборкой и готовкой, радикально отличалась от жизни в обычном доме. Утром, пока Освальдо наливал воду в огромный бак над купальней, Мирабель уже самостоятельно подоила коз, и чувствовала себя победительницей… ровно до момента, как Кокетка не боднула ее на прощание. На кухню Мирабель пришла прихрамывая и шипя сквозь зубы — еще счастье, что эта гнусная коза ударила в четверть силы. Сеньора Розаура, сочувственно покачав головой, посоветовала после завтрака забежать на площадь к церкви:

— Там сеньора Хульета должна раздавать еду, мигом исцелит… А заодно ты ей сыр передай! Очень она мой сыр любит, — сеньора Розаура сразу переложила часть вчерашнего свежего сыра в корзинку, завернув в банановый лист, и Мирабель удивленно приподняла брови. Она не помнила, чтобы мама так сильно любила сыр… Хотя в ее время козами занималась уже не сеньора Розаура, и сыр тоже не от сеньора Ортиса они брали, а от сеньоры Озмы… Мирабель замерла, чуть не перекипятив кофе — она вспомнила, что в ее времени сеньора Розаура умерла за пару лет до ее кинсеаньеры. А ведь сеньор Ортис так и не женился, а значит — не было человека, который бы помогал с козами, готовил сыр… вот, значит, почему сеньора Розаура в будущем отдаст своих козочек семье Озмы.

Мирабель покачнулась, крепко схватившись за стол. Она знала, что будет, а теперь она узнавала, почему так будет, и эти знания, цепляясь друг за друга, превращались в связку кирпичей на ее плечах. Господи, бедный Бруно — как это, жить, зная будущее, знать, чем все закончится?!

— Так сильно болит? Погоди, сейчас холодное дам, приложишь, — встревожилась сеньора Розаура, и Мирабель молча обняла ее. Прошло всего-то два дня от силы, а она уже узнала эту женщину, а Освальдо из болтливого и не слишком деликатного человека превратился в кого-то знакомого, понятного… Если она вдруг вернется в свое время, то как это будет, опять лишиться своей семьи — пусть и не родной? — Да что ты, Мирабелита, ну что ты, деточка…

Сеньора Розаура погладила ее по голове, и Мирабель вернулась за стол. После завтрака из остатков вчерашней фасоли с колбасками чорризо, нарезанным авокадо и ареп со свежим сыром, она похромала на площадь, издали заметив бирюзовое платье… и зеленую руану рядом. Мирабель остановилась как вкопанная, покосившись на свою зеленую юбку, а затем, философски рассудив, что человек не из семьи Мадригаль вряд ли бы стал придавать такое большое значение цвету одежды, двинулась вперед. Бруно помогал расставить ее маме (то есть еще не маме, еще шесть лет как не ее маме, и от этой мысли хотелось плакать и смеяться одновременно) тарелки с арепами и эмпанадами на деревянный прилавок под небольшим навесом.

— Доброе утро, м-м-м… сеньора Мадригаль, сеньор Мадригаль, — поздоровалась Мирабель, и Хульета захихикала, прикрыв рот ладонью:

— Привет, Мирабель! Скажешь тоже, «сеньора», это моя мама. Просто по имени, хорошо? Что случилось, ты упала?

— Коза боднула, — мрачно отозвалась Мирабель, и услышала слабый фыркающий смешок, который Бруно неубедительно попытался замаскировать под кашель.

— У тебя явно не заладилось с козами, — пробормотал он, и Мирабель только вздохнула:

— Ты бы только знал, насколько у меня с ними «не заладилось». Ой, да, вот сыр от се… тети Розауры.

— Сы-ы-ыр! Мой любимый! Спасибо, вот, возьми арепу, поможет, — Хульета даже подпрыгнула от восторга, вытащив кусок сыра и с наслаждением откусив от него, чуть сдвинув лист в сторону. — Боже, благослови сеньору Розауру, у нее самый вкусный сыр на свете.

— Нахалка, а мне? — возмутился Бруно, уперев руки в бока, и у Мирабель чуть кусок арепы в горле не застрял. Она никогда не видела своего дядю Бруно и свою маму такими: подшучивающими друг над другом, веселыми и беспечными. Хульета замычала, ткнув пальцем в корзинку:

— Там еще есть. А это — мое!

— Вот всегда так, а еще старшая сестра называется, — проворчал Бруно, вот только в его голосе слышалась улыбка, и на сестру он смотрел с такой зашкаливающей нежностью и теплом, что Мирабель все-таки подавилась арепой. Хульета быстро подвинула ей кувшин с апельсиновым соком, и Мирабель благодарно захрипела. Невольно вспомнились Исабелла и Луиза — те моменты из детства, когда они проказничали втроем, и уже потом, после того как восстановили Каситу, сплетничали, устроившись в комнате Исабеллы. Сердце словно разорвалось надвое: часть ее хотела вернуться назад, к своим маме и папе, к сестрам и куче племянников, а часть хотела остаться здесь, с сеньорой Розаурой, с этими молодыми и непривычными Хульетой, Агустином, пепой и Бруно, с еще живой Альмой…

— Эй, Мирабель? Ты чего? — Хульета, отложив сыр, быстро обогнула прилавок, подскочив к ней. — Что случилось? Нога еще болит?

— А это не перелом? — осторожно спросил Бруно, и Хульета шикнула на него. Мирабель затрясла головой, злясь на свои дурацкие слезы.

— Я просто… вспомнила моих сестер и родителей. Все в порядке, — она широко улыбнулась, но Хульета продолжала смотреть на нее с таким знакомым встревоженным и заботливым выражением на лице.

— Ты ведь не просто так отправилась в такой путь в одиночку? — тихо спросила она, и Мирабель только вздохнула. Хульета молча обняла ее и протянула еще одну арепу с сыром. — Я не умею лечить грусть, но ты все равно съешь. Может, станет легче.

— Спасибо. Все правда в порядке, — Мирабель шмыгнула носом, разглядывая свою любимую арепу с сыром.

— Ну, по виду твоему не скажешь, что «все в порядке», — заметил Бруно, и Хульета вскинула голову, испепеляя своего брата взглядом:

— Брунито. Возьми сыр и… иди домой. Вот честно, ты иногда как ляпнешь…

— Зато правдиво, — Мирабель, выдохнув, все-таки взяла себя в руки. — Спасибо, нога уже не болит. Я… пойду. Спасибо. Хорошего дня, ма… сеньора… то есть, Хульета. И тебе тоже, Бруно.

Она вернулась домой, с головой ныряя в ворох дел, которые и не думали заканчиваться, а в голове все крутились утренние мысли: она знает, что будет потом, в будущем. Знает, сколько детей родится у Хульеты и у Пепы, что Бруно так и не женится, что… Мирабель остановилась, сжав тесто для эмпанад в руках. Но кое-что ведь изменилось, верно? Сеньор Ортис никогда не рассказывал про свою кузину, свалившуюся как снег на головы прямо перед свадьбой Пепы и Феликса. И в семейных историях ураган был целиком и полностью на совести Бруно.

Мирабель осторожно села на табурет, продолжая разминать в руках кусочек теста. Если каким-то образом Чудо вернет ее обратно, в ее время, что станет с этим прошлым? Она войдет в историю и сеньор Ортис будет рассказывать про «кузину Мирабель», которая тоже носила очки и не умела доить коз, а потом пропала? Или память о ней исчезнет, растворится в небытии?

А если Чудо не вернет ее обратно, никогда? Если она будет жить в этом времени, если увидит свое собственное рождение…

А что, если то будущее, которое она знает, не наступит, потому что она вот здесь, сейчас, что-то уже изменила?!

Мирабель уставилась на свое отражение в блестящем тазу для варки бокадильо⁽¹⁾. Она часть прошлого или воспоминание о будущем, которое еще не пришло? Кто она вообще?

Мирабель заставила себя сосредоточиться на том, чем она занималась — какая разница, прошлое или будущее, если эмпанады должны быть готовы к тому моменту, когда Освальдо вернется с выпаса? Она пока что не растворилась в воздухе, так что хватит витать в облаках. Воодушевившись, Мирабель схватилась на дощечки для раскатки теста⁽²⁾ и уже скоро первая партия эмпанад с юкой,⁽³⁾ сыром и зеленью отправилась в печь. Распределяя начинку по второй партии, Мирабель отстраненно подумала, что уже меняет будущее этими самыми эмпанадами, но гром небесный все еще не грянул, земля не разверзлась, и ангел не протрубил, объявляя Судный День.

Новый день дался легче — Мирабель увернулась от Кокетки, пригрозив ей пальцем, сама процедила свежее молоко через несколько слоев ткани, под чутким руководством сеньоры Розауры смешала его с вечерним молоком и поставила на плиту, чувствуя себя героиней. Пока сеньора Розаура пряла шерсть, Мирабель управилась по дому и занялась своим будущим нижним бельем, твердо решив хотя бы лично для себя ввести в Энканто передовую моду.

В воскресенье она отправилась в церковь с самого утра вместе с семьей Ортис, вот только чуть не двинулась к скамьям, где обычно сидела семья Мадригаль — к счастью, это списали на привычку из прежней жизни в «Антьокии». Мирабель чинно простояла на коленях между Освальдо и сеньорой Розаурой всю мессу, изредка бросая взгляды на свою другую семью. После Причастия было совсем немного времени, чтобы позавтракать и отправиться на площадь с корзинкой, в которой лежала одна голова выдержанного сыра — и множество порций свежего. Мирабель была не одна, а с сеньорой Розаурой, и следуя от одного прилавка к другому, обменивая сыр на панелу, кофе, какао-бобы, кукурузу и юку, поняла, что ее во второй раз представили городу: уже не как свалившуюся невесть откуда чудачку, а как приличную девушку из приличной семьи.

После этого «рыночного» пасильо они вернулись домой, чтобы отдохнуть перед вечерними танцами в Касите; в детстве Мирабель эта традиция — проводить танцы в самом большом и просторном доме, уже отошла в прошлое, но сейчас была живее всех. Перед выходом Освальдо долго сверлил ее испытующим взглядом, пока Мирабель, сообразив, не качнула юбкой, демонстрируя краешек панталон — репутация семьи Ортис была под надежной хлопковой охраной.

Она снова переступила порог Каситы и зажмурилась, когда черепица звонко загремела, приветствуя ее. Боясь ответить даже шепотом, Мирабель просто дотронулась до стены, будто бы случайно, но Касита принялась выстукивать ритм бамбуко, помогая себе и дверями, и ставнями.

— Ого. Сегодня семья Мадригаль празднует что-то особенное? — удивился Освальдо, повертев головой. — Их дом какой-то слишком шумный.

— Наверное, Касита просто радуется музыке, — предположила Пепа, приветливо кивнув Мирабель.

— Наверное, — поддакнула Мирабель, и Касита подтолкнула ее под пятки, пытаясь увлечь в танец. — Касита, ну подожди!..

Мирабель быстро прикусила язык, испуганно глянув на Пепу, но та уже отошла к Феликсу, а Освальдо с влюбленным видом уставился на стол с закусками. Мирабель придвинулась к стене, прислоняясь к ней спиной, и тихо выдохнула от счастья. Касита чуть притихла, но вопросительно щелкнула плиткой.

— Может быть, — шепотом ответила Мирабель. — Если Освальдо меня пригласит.

Плитка щелкнула еще раз, звякнула цепочка на которой висел цветочный горшок и Касита скрипнула ставнями.

— Он мой кузен. А я больше никого не знаю, — прошептала Мирабель, в панике посматривая по сторонам — еще не хватало, чтобы кто-то заметил, что кузина Ортиса болтает с домом семьи Мадригаль как с родным.

Ставни распахнулись, напоминая удивленно разинутый рот, и Мирабель закатила глаза.

— Все очень сложно, Касита, пожалуйста… — вспомнив еще кое о чем, Мирабель чуть не икнула от ужаса, и аккуратно, по стеночке, прошла в сторону столовой, где тоже были гости — в основном, матери, отцы, дяди и тети молодежи, обязанные следить за соблюдением приличий. Семейное древо Мадригаль висело на своем месте — только сейчас оно было таким скудным: только ее родители, тетя Пепа с дядей Феликсом, абуэла и абуэло, и Бруно… Мирабель отметила, что трещины на панно, через которую Бруно будет наблюдать за тем, как живет его семья, еще не было.

— Это наша семья, — раздался знакомый голос за спиной, и Мирабель развернулась на пятках, вытянувшись в струнку перед строгим, внимательным взглядом Альмы.

— Я… это… у вас прекрасный дом, — Мирабель чуть не стукнула себя за этот скомканный и неуклюжий ответ, но абуэла… сеньора Альма лишь кивнула:

— Касита была дана нам свыше. Как и дары моих детей. Но цена у этого была слишком непомерна.

— Вы потеряли аб… своего мужа? — рискнула Мирабель, и Альма чуть прищурилась… а затем расслабилась.

— Да. Мой Педро погиб, пытаясь защитить нас. И в самый черный час нам было даровано Чудо.

Мирабель узнала эту фразу — однажды, через годы, она станет началом семейной легенды, которую абуэла будет рассказывать своим внукам в день их пятилетия.

— Это очень больно, потерять часть своего сердца и души, — вырвалось у нее, и сеньора Альма резко вскинула на нее взгляд. — Простите. Я… наверное опять лишнее говорю.

Альма медленно качнула головой, продолжая разглядывать ее:

— Ничего. Вы правы, сеньорита… Ортис. Педро был моим всем. Но он все еще рядом со мной, в моих детях. В моих дочерях… и моем сыне.

Альма глянула в сторону и чуть нахмурилась — проследив за направлением ее взгляда, Мирабель заметила Бруно, поднимавшегося по лестнице, подальше от музыки и танцев.

— Хорошего вечера, сеньорита Ортис. Сеньора Розаура говорит, вы чудесно вышиваете и помогаете ей с домашними делами. Вы заслужили право немного отдохнуть, — сеньора Альма, коротко кивнув, прошла мимо, поправив черную шаль на черном платье, и Мирабель прикусила губу, провожая ее взглядом. Ей так хотелось остановить абуэлу сейчас, сказать, что право на отдых не нужно заслуживать. Что не нужно бояться снова потерять дом и семью, что они всегда будут сильными, и даже без магии жители Энканто не отвернутся от них… Но эта Альма бы ее не поняла. В ее глазах все еще виднелись отсветы того огня, который пожрал ее прошлую жизнь.

1) Bocadillo — мармелад из гуавы, одна из любимых сладостей в Колумбии

Вернуться к тексту

2) В Колумбии нет скалок, там используется принцип пресса — на одну плоскую дощечку с силой опускают другую, превращая шарики из теста в ровные лепешки. Используется как для ареп, так и для эмпанад. Без такого устройства вполне обходятся крышкой от кастрюли и разделочной доской.

Вернуться к тексту

3) Юка (маниок) — клубневое растение, чем-то похожее на наш картофль. Не стоит путать с юккой, которая выглядит как помесь ананаса и пальмы. Маником называют чаще всего в Бразилии, в остальной части Южной Америки это именно юкка, и она бывает обычная и сладкая. Обычная юкка чудовищно ядовита в сыром виде, и только после долгой обработки ее можно употреблять в пищу (обычно в виде муки — тапиока). Сладкая юкка не так ядовита, и ее используют в качестве всего: жарят, варят, начиняют эмпанады, режут в суп…

Вернуться к тексту

Мирабель действительно вдоволь наплясалась в этот вечер. Первый танец был с Освальдо, на правах кузена, а потом, к ее удивлению, ее пригласил Агустин — оглянувшись, Мирабель увидела, что Хульета ей подмигнула с улыбкой. Танцевать со своим будущим отцом было весело — Мирабель точно помнила, на каких фигурах он чаще всего спотыкался, и ноги у нее не пострадали. А потом и еще-пока-не-дядя Феликс вытянул ее в круг… А после него потянулись уже остальные молодые мужчины, убедившиеся, что «кузина Ортиса» умеет танцевать и не отдавит ноги.

Уже немного запыхавшуюся Мирабель Освальдо отвел к кухне, выпить лимонад и слегка перевести дух.

— Хорошо хоть этого сегодня не видно, — заметил Освальдо, и Мирабель мигом ожила.

— Ты говоришь о Бруно? — сердито уточнила она, и Освальдо кивнул. Касита чуть скрипнула, и Мирабель протестующее вскинула руку. — Да почему же ты так к нему относишься?! Ты ведь понимаешь, что Бруно не виноват в том, что предсказывает?

— Не виноват, как же, — проворчал Освальдо, непримиримо скрестив руки. — Мог бы промолчать.

— Так вы бы его обвиняли в том, что он не предупредил?!

— Да толку с его предупреждений! — Освальдо надулся еще сильнее. — Только настроение портят. А то еще как предскажет какую-то чушь, так вообще… Представляешь, он как-то ляпнул, что в будущем людей засунут в ящики, чтобы у каждого в доме был своей театр! Ну Хосе и спрашивает, это ж какой ящик нужен, чтобы туда столько народу поместилось, а этот ему в ответ: «Они будут маленькими, как крысы!». Ну ерунда же!

Мирабель невольно сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладонь. Бруно говорил о телевизорах — тех, про которые рассказывали горожане, те, которые падре Себастьян Флорес в будущем планировал использовать в школе чтобы показывать поучительные фильмы… Но сейчас, в этом времени, это предсказание и правда могло казаться странным. Касита снова скрипнула и еле слышно щелкнула черепицей.

— То, что вы… мы не понимаем, о чем говорит Бруно, не делает его предсказания чушью, — свистящим шепотом произнесла она. — Если я тебе скажу, что однажды козы станут огромными и металлическими, ты тоже скажешь, что я несу чушь?

— Разумеется. Как это, огромная металлическая коза? Если статуя, то еще ладно, а чтоб живая — траву там жевала, молоко давала, такого быть не может, — с твердой убежденностью произнес Освальдо.

— А это уже есть! — Мирабель гордо выпрямилась. — В Антьокии уже есть первый автобус, который зовется «Чива»⁽¹⁾, потому что он едет по горам, как коза, преодолевая все препятствия!

Освальдо вытаращился на нее, разинув рот, и потряс головой.

— Быть не может, — пробормотал он. — Ты меня разыгрываешь.

— Я говорю правду. И Бруно тоже говорит правду, просто сейчас мы не можем этого понять! — Мирабель, выдохнув, снова привалилась к стене.

— Что-то больно рьяно ты его защищаешь, — пробурчал Освальдо, все еще дуясь. — Только не мечтай — сеньора Альма за него сеньориту Озму хочет выдать, их семья панелу готовит.

Мирабель сердито дернула плечом, действительно злясь на Освальдо — искренне, от всего сердца, именно из-за этих слов. Она и так знала, что ей не суждено быть с Бруно, он ведь так и не женился в ее времени, но в очередной раз, и из чужих уст, слышать это напоминание было очень больно.

— Я просто не хочу, чтобы ты его называл «этим» и так кривился, — бросила она, возвращаясь в патио, где гремела музыка. Настроение испортилось, и она хотела вернуться домой… то есть, к тете Розауре. Сеньоре Розауре. Мирабель устало зажмурилась и потерла лоб: все так перемешалось! Касита ее знала, но не была ее домом в этом времени, сеньора Розаура не была ей кровной родственницей, но стала тетей… Осталось только кому-то получить амнезию — и будет готовый сюжет крысиной теленовеллы. Которых, правда, тоже еще не существовало в этом времени, потому что Бруно еще не ушел в стены, еще не подружился с крысами, еще не…

В патио прошла сеньора Альма в своем строгом черном платье, и это был деликатный намек, что пора расходится. Поблагодарив «сеньору Мадригаль» за гостеприимство, все потянулись к выходу, но Мирабель успела заметить задумчивый долгий взгляд, которым ее проводила абуэла.

И снова потянулись будние дни, сливаясь в одну бесконечную полосу. Мирабель не хотела, но все время сравнивала прошлое… то есть, будущее и настоящее: в доме Мадригаль было много людей, и вся работа по дому и хозяйству аккуратно распределялась между ними всеми. Тетя Пепа могла взяться за готовку обеда (и самым главным было ее не тревожить в эти дни, чтобы не получить прожаренное молнией мясо или разбавленный ливнем суп), Камило, после долгих уговоров, угроз и шантажа, брался за уборку вместе с ее папой и дядей Феликсом, а Бруно… Бруно просто приходил и помогал ей с работой, абсолютно любой: лущила ли Мирабель фасоль, мыла посуду, протирала пыль, стирала белье. Он всегда был рядом, пересказывал очередной сюжет для теленовеллы, делился идеями или вполголоса рассказывал политические анекдоты из будущего, от которых Мирабель очень скоро начинала икать от смеха. А здесь за домом следили только она и тетя Розаура, хотя на Освальдо, помимо коз, была обязанность следить за дровами, наполнять бак с водой для купальни и присмотр за их участком на полях.

Впрочем, трудно было не только ей, как признавала Мирабель. Теперь она понимала, как важны были дары ее сестер, ее кузины и кузена, и как много для Энканто значила семья Мадригаль. Закрытый, спрятанный в горах, город мог полагаться только сам на себя, и каждый здесь работал в полную силу.

Самым удивительным для Мирабель стал день, когда она сама сварила сыр. Она даже не обратила внимание, что абсолютно всё делала сама, а тетя Розаура только следила с одобрительными кивками — и только когда Мирабель накрыла сыр тяжелым плоским камнем, до нее дошло.

— У тебя настоящий талант к сыроделию! — гордо произнесла сеньора Розаура, крепко стиснув ее в объятиях. — Деточка, мы к Рождеству поставим зреть сыр с орегано и ачиоте⁽²⁾, я тебя всему научу! Хоть не пропадут мои секреты, есть кому передать, раз уж мой Освальдито о свадьбе все не задумывается…

Мирабель растерянно кивнула, все еще не веря в свой успех, и только чуть погодя сообразила, что в ее время (которое уже все больше казалось не будущим, а прошлым) сеньора Озма делала самый обычный сыр, без пряностей… Она снова изменила то, что будет? Или все идет своим чередом?..

Не подозревая о ее мыслях, сеньора Розаура попросила отнести обед Освальдо — он сегодня повел коз на дальнее пастбище, и предупредил, что вернется только к вечеру. Кроме того, он так и не оставил попыток найти ту несуществующую дикую козу, которая сбила его кузину, и Мирабель мучилась угрызениями совести.

Выйдя из дома с корзинкой, прикрытой полотняной салфеткой, Мирабель бодро зашагала по улице, здороваясь с соседями. Она снова стала «своей» в Энканто, только фамилия у нее была не та, но никто об этом не догадывался. Через несколько метров она заметила, как люди начали торопливо расходиться, словно пытаясь сбежать от чего-то… Мирабель вскинула голову, разглядывая безоблачное небо — ну да, было бы странно, если бы тетя Пепа устроила ураган на второй неделе брака. Значит, не от непогоды все прятались, а от чего тогда… Она оглянулась и нахмурилась — по улице шел Бруно, надвинув капюшон руаны себе на лицо.

Черт возьми, они что, от Бруно так разбегались?!

Мирабель остановилась, поудобнее перехватив корзинку, чтобы не резала ладони, и неодобрительно покосилась на сеньора Переса, который круто развернулся на пятках и нырнул за угол дома с прытью молодого жеребенка.

Подойдя ближе, Бруно слегка откашлялся, и Мирабель заметила, как он теребил край руаны.

— Мирабель. Привет. Я… у меня было видение, — произнес он, не снимая капюшона, и Мирабель поощрительно угукнула. — В общем, у вас одна коза скоро… того. Умрет.

— Ох, — Мирабель словно снег за шиворот бросили. Смерть одной козы, конечно, не трагедия, но это меньше молока, меньше сыра… и тетя Розаура расстроится! — Это Принцесса?

— Наверное, — Бруно поднял голову, настороженно глядя на нее. — Я ваших коз в лицо не знаю.

— Если Принцесса, то это ладно, а если Бланка или Мельда… — Мирабель потерла лоб костяшками пальцев. — Спасибо, что предупредил.

Бруно продолжал на нее смотреть из-под капюшона.

— И все? — осторожно уточнил он, и Мирабель спохватилась — она не знала, нужно ли что-то отдавать Бруно за предсказания в этом времени.

— Извини, тут обед для Освальдо, а потом тебе… сыр передам? — предложила она, и Бруно даже капюшон сдвинул:

— Зачем?! Нет, я не… за предсказания ничего не надо. Просто… что? Ты не собираешься меня проклинать?

— Ну, только если не ты эту несчастную козу придушишь, — отозвалась Мирабель, машинально взяв его за руку и снова зашагав к дальнему выпасу. Мысли у нее крутились только вокруг стада, молока и сыра, и тело действовало само. Все встречные люди странно смотрели на нее, переглядывались друг с другом, и только поравнявшись с последними домиками Мирабель поняла, что идет под руку с Бруно, как привыкла в своем времени. И сам Бруно молча шагает рядом, даже не делая попыток вырваться.

Торопливо выпустив его ладонь, Мирабель неловко кашлянула:

— Я просто… решила, что мы дойдем до пастбища… и ты покажешь, какую именно козу ты видел. Чтобы я знала.

— Ага. Конечно, — покладисто согласился Бруно, косясь на нее с легкой опаской и на всякий случай отступая на пару шагов.

Освальдо, конечно, не обрадовался — это было видно по его кислому лицу, но Мирабель грозно качнула корзинкой, и он промолчал. Пока ее «кузен» раскладывал обед на салфетке, она оглянулась на Бруно, вопросительно приподняв брови. Он, нахмурившись, оглядел стадо и кивнул подбородком, указывая на Бланку.

Мирабель прикусила язык, чтобы не чертыхнуться — в Энканто 1925 года к такому относились куда суровее, чем в ее времени. Пожелав Освальдо приятного аппетита, она зашагала назад, идя бок о бок с Бруно.

— Боже, я пешком дойду до соседнего города и притащу сюда эту дурацкую козу, — вырвалось у нее, и Мирабель сердито стукнула себя по бедру кулаком.

— Не советую. Знаешь, горы вокруг Энканто очень… высокие, — осторожно произнес Бруно, и на душе стало одновременно горько и тепло.

— Знаю, — вздохнула Мирабель. — Но у Бланки лучшие удои… Так, погоди, от чего она умрет?

— Не знаю точно, — Бруно остановился, снова теребя краешек руаны. — Она вроде как куда-то забралась… и откуда-то сорвалась.

— И когда это должно произойти? — Мирабель почувствовала легкое, звенящее напряжение внутри. — Завтра? Послезавтра?

— Я не знаю. На моих пророчествах нет святцев, чтобы точно сказать, когда это произойдет, — резко ответил Бруно и осекся. — Извини.

— Забудем, — Мирабель махнула рукой, размышляя над пророчеством. — Если, к примеру, завтра ее никуда не вести, а оставить в корреле... Траву надо будет нарвать заранее…

— А если это случится через месяц? — возразил Бруно. — Будешь ее целый месяц держать взаперти?

— Привяжу к колышку и буду следить! — Мирабель тряхнула головой. — Ну или скажу Освальдо, чтобы привязывал…

— А потом он будет утверждать, что я сглазил вашу козу и она стала давать меньше молока, — мрачно продолжил Бруно, и Мирабель фыркнула:

— Ты же не колдун, чтоб от тебя молоко пропадало.

Бруно промолчал, и только когда они подошли к домам, задумчиво произнес:

— Ты очень… странная.

— Да. Я в нашей семье чудачка, — согласилась Мирабель, пытаясь не рассмеяться — говорит сковорода кастрюле, не подходи, испачкаешь.⁽³⁾ Бруно, помедлив, снова натянул капюшон на голову, отходя от нее, и Мирабель заметила, как все живо разбежались по сторонам.

Естественно, тете Розауре уже рассказали обо всем (а то и приукрасили, как это всегда бывает), и Мирабель она встретила с пунцовыми щеками.

— Деточка, скажи мне правду, Бруно Мадригаль за тобой ухаживает?! — громким шепотом спросила тетя Розаура, и Мирабель, остановившись у двери, еле подавила порыв удрать куда подальше.

— Нет, тетя. Он просто… видел кое-что.

— Что-то случится с Освальдо? С тобой? — сеньора Розаура испуганно прижала руки к сердцу, и Мирабель быстро ее обняла:

— Нет, честное слово, он… сказал что у нас может одна коза умереть. Бланка. Но я думаю, что мы ее спасем! Бруно сказал, что она откуда-то упадет, и если ее привязать к колышку…

— Деточка, — сеньора Розаура, выдохнув, покачала головой. — Его пророчества нельзя изменить.

— Но я могу попытаться! — Мирабель даже ногой притопнула, заметив этот знакомый взгляд — о да, именно так на нее смотрел дядя Феликс, когда она спрашивала про найденное пророчество о разрушении Каситы.

— Конечно, mijita, конечно… Ох, бедная Бланка, — сеньора Розаура тяжело вздохнула. — Такая славная козочка была…

Мирабель пришлось зажмуриться — ну вот, она уже смирилась с тем, что лишится Бланки. Освальдо, вернувшийся вечером, попенял Мирабель, что та привела «этого Бруно» к козам, а значит, и молока они теперь дадут меньше из-за его «дурного глаза», и совершенно не обрадовался предложению привязывать Бланку, чтобы она никуда не убежала.

— Ну вот теперь-то ты видишь, почему Бруно — ужасный человек? — в конце концов спросил Освальдо. — Из-за него мы потеряем нашу козу…

— Да не из-за него! — Мирабель окончательно вышла из себя. — То, что он предсказывает что-то плохое, не означает, что Бруно виноват в этом!

— А если бы не сказал, то и не сбылось бы! — упрямо возразил Освальдо, и Мирабель чуть ли не зарычала, как никогда прочувствовав одну из проповедей падре Флореса: «Истинно говорю вам: никакой пророк не принимается в своем отечестве».

— Оно может не сбыться, если ты будешь привязывать Бланку. Или я сама буду пасти овец, а ты будешь мыть полы, готовить, и… — сердито предложила Мирабель, и Освальдо мигом пошел на попятную:

— Хорошо, хорошо. Ладно. Я завтра буду держать Бланку на привязи. И послезавтра тоже. Она, конечно, будет давать меньше молока…

— Но будет живой, — перебила его Мирабель. Сеньора Розаура жалобно попросила «деточек» не ссорится, и спор утих сам собой.

1) И это абсолютная правда, первый автобус Чива был создан в 1908 году в Антьокии, инженером Лучано Рестрепо и механиком Роберто Тиснесом

Вернуться к тексту

2) Bixa orellana, Achiote — кустарниковое растение, источник натуральной приправы (которую так же называют аннато) красно-коричневого цвета и пикантного пряного вкуса.

Вернуться к тексту

3) Dijo la sartén a la caldera: quítate allá que me tiznas — испаноязычная поговорка, аналогичная нашей "Уж чья бы корова мычала"

Вернуться к тексту

Воскресные танцы в Касите стали самым приятным и ожидаемым событием в жизни Мирабель. После того как она случайно сказала, что умеет играть на аккордеоне, тетя Розаура вместе с ней заглянула в гости к Марии Гузман, которая пару месяцев как стала абуэлой Гузман. Мирабель, уставившись на крепенького, громко орущего младенца, которого сеньора Гузман с гордостью продемонстрировала им, не могла поверить что вот этот вот ребенок через каких-то двадцать с лишним лет станет мужем ее кузины Долорес, а потом и счастливым отцом пятерых детей.

— Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, сбереги его Святая Дева, — проворковала тетя Розаура, умиленно вздыхая. — Сразу видно, красавцем будет, весь в своего папу!

— А голос, голос какой! — довольно кивнула сеньора Гузман.

— Он будет петь лучше всех в Энканто, — машинально сказала Мирабель и прикусила язык, но сеньора Гузман благосклонно ей улыбнулась:

— Это у него от его абуэло…

— Мария, ангел мой, к слову о твоем покойном муже, да будет его душа в покое и благости, — тетя Розаура в последний раз пощекотала Мариано за пятку и чинно сложила руки на коленях. — Моя племянница сказала, что умеет играть на аккордеоне, а ведь у Серхио был…

Сеньора Гузман, мигом посерьезнев, отнесла своего драгоценного внука в детскую, и Мирабель вопросительно приподняла брови, глядя на тетю Розауру, но та лишь покачала головой, приложив палец к губам. Сеньора Гузман вернулась через несколько минут, держа в руках аккордеон, и у Мирабель закружилась голова.

Она знала, что сеньор Артуро, мастер по изготовлению аккордеонов, придет в Энканто только через пятнадцать лет с этого дня, и что его появления в их маленьком закрытом городке никто не слышал о вайенато и не играл на этих инструментах. А, оказывается, у сеньоры Гузман все это время был аккордеон…

— Это все, что осталось мне на память о моем Серхио, — произнесла она, проведя пальцами по темному дереву корпуса. — Я бы многое отдала, чтобы снова услышать, как он играет… Ты действительно умеешь? — спросила она у Мирабель, и, дождавшись кивка, протянула аккордеон.

Мирабель разнервничалась настолько, что у нее опять вспотели ладони, и пришлось торопливо их отереть о юбку. Пальцы сами легли на кнопки и клавиши, и она, прикрыв глаза, начала наигрывать мелодию — ту, которой ее в детстве научил сеньор Артуро. Услышав всхлип, Мирабель приоткрыла один глаз и остановилась: сеньора Гузман прижала к лицу края шали, но тут же слабо улыбнулась ей:

— Не останавливайся, пожалуйста. Это как будто Серхио снова здесь, рядом…

Домой — то есть, в дом Ортисов, Мирабель возвращалась крепко прижимая к груди аккордеон, понимая, какую ценность ей доверили. Сеньора Гузман попросила ее обязательно сыграть что-нибудь в воскресенье, когда они придут к семье Мадригаль, и у Мирабель даже пальцы подрагивали от нетерпения. Она и сама не подозревала, как ей не хватало привычной музыки, как она скучала по мелодии аккордеона…

— Добрый вечер, сеньора Розаура, сеньорита Мирабель, ну как ваша коза, еще не сдохла? — поприветствовал их сеньор Перес, и Мирабель отвлеклась от размышлений, смерив его мрачным взглядом. Освальдо разумеется разболтал всем и каждому, что «этот Бруно» сглазил их лучшую козу, а его кузина наивно решила поспорить с судьбой, и теперь чуть ли не каждый в Энканто считал своим долгом поинтересоваться здоровьем Бланки.

— Пока еще жива, — вздохнула тетя Розаура, и Мирабель даже заскрипела зубами.

— И будет жива! — буркнула она, поправив аккордеон. — И вам доброго вечера, сеньор Перес.

— Ну дай Бог, дай Бог… — скорбно покивал он.

Дома Мирабель взялась за украшение юбки — вышивка занимала слишком много времени, но сеньора Розаура отдала ей свою коробку с лентами, обрезками ткани и кружева, так что она скрутила из них множество ярких цветов и бабочек, пришив к подолу. Мирабель с довольным видом кивнула — вот теперь это было более привычно взгляду. Освальдо, вернувшийся домой и пригнавший стадо, ворчал за ужином, что Бланка очень недовольна привязью и пытается перегрызть веревку и вырвать колышек, но благоразумно притих, встретившись взглядом с Мирабель.

Слухи о том, что кузина Ортиса не только решила переспорить предсказания Бруно Мадригаля, но еще и на аккордеоне играет, разлетелись по Энканто буквально за пару часов, и в воскресенье в Касите собрался весь город, включая даже нелюдимого сеньора Франциско. Мирабель в очередной раз вытерла потные ладони о юбку, бросила взгляд на сеньору Гузман, и, надев на плечо ремень аккордеона, вышла в центр патио. Касита предвкушающе загремела напольной плиткой, но быстро стихла, когда Мирабель слегка постучала мыском сандалии.

Решительно выдохнув, она начала наигрывать мелодию — пускай это было не вайенато, но эта песня показалась самой подходящей.

— Возвращаюсь на мою родину, возвращаюсь к моим корням, опираясь лишь на далекие воспоминания,⁽¹⁾ — запела Мирабель, чуть покачиваясь из стороны в сторону. После первого куплета волнение пропало, а Касита, уловив ритм, бодро отстукивала мелодию черепицей — она как будто и правда вернулась назад, в свое время. Окончательно воспрянув духом, Мирабель улыбнулась, крутанувшись на месте, и подол юбки закрутился вокруг ног. — Я снова услышала голос ручья, и песню дрозда, сидящего в кроне мирта…

Припев она уже пела не одна — кто-то из собравшихся начал подпевать, сначала робко, потом все громче и громче.

— Как прекрасно вернуться на родину, и вспоминать былые дни с друзьями твоего детства! — закончила Мирабель и Касита громко захлопала ставнями.

— Здорово! — крикнула Пепа, над головой которой снова сверкали радуги. — А еще можешь что-нибудь сыграть, пожалуйста?

— Ага, еще! — раздались возгласы, и Мирабель кивнула, начиная новую мелодию:

— Ну и пусть меня всегда критикуют, я живу не зная бед. Никто из тех, кто меня ругает, не знает, что у меня есть моя маленькая кофейная плантация, и я — счастливейший человек,⁽²⁾ — запела она, пританцовывая, и очень скоро ее голос растворился среди других — это была и правда очень простая песенка, которую было легко запомнить. Мирабель уже не думала ни о чем, а просто играла на аккордеоне и танцевала, и лишь случайно заметила, что Альма… улыбалась, беззвучно повторяя слова песни.

— Вот это — моя кузина! — гордо заявил Освальдо, когда песня закончилась, и Мирабель шутливо поклонилась. — Из Антьокии! Там совсем другие песни, не как у нас…

Мирабель медленно присела на стул, как никогда радуясь своему умению весело улыбаться в любых обстоятельствах. До нее только теперь дошло, что она натворила — она пела песни, которые будут написаны только несколько десятков лет спустя. В городе, куда лишь спустя пятнадцать лет придет мастер Артуро, который и научит ее песне про кофейную плантацию…

Внутренности словно завязало тугим узлом, и Мирабель вцепилась в аккордеон. Господи, что она сделала? Можно ли изменить будущее, переписав прошлое, которое сейчас было для нее настоящим?

А осталось ли еще ее будущее?

— Сеньорита, можно ли пригласить вас на танец? — мужской голос выдернул ее из бездны ужаса и Мирабель подняла голову, уставившись на Хосе, который должен был стать мужем Елены… Если она, конечно, не уничтожила их судьбу своими действиями.

— Н-нет, я… у меня… нога подвернулась, — выпалила Мирабель, и на ее беду, это услышала Хульета:

— Нога? Сейчас, погоди, на кухне есть сок…

— Не надо! Я… просто посижу тут, само пройдет, ма…ма моя всегда говорила, что после песен нужно немного отдохнуть, — затараторила Мирабель, и Хульета рассеянно кивнула — Агустин пригласил ее на танец.

Мирабель пообещала себе больше никогда не играть на аккордеоне, но внутри было чувство, словно она наблюдала за горным оползнем. Касита, почувствовав ее состояние, утешительно качнула стул, на котором сидела Мирабель, и слегка помахала ставней.

— Все нормально, — шепотом произнесла Мирабель, оглядевшись по сторонам — к счастью, почти все танцевали или слушали музыкантов, и не обращали на нее никакого внимания.

Оставив аккордеон на стуле, Мирабель на цыпочках, вдоль стены, двинулась к кухне, где стоял кувшин с соком — в горле совершенно пересохло, а вот блузку, кажется, можно было отжимать.

— Ты красиво играла. И пела. И танцевала, — Бруно сидел на лестнице, на границе между светом и тенью, и Мирабель даже подпрыгнула от неожиданности, услышав его голос.

— Спасибо, — Мирабель запнулась, понимая, что сейчас перед ней единственный человек, который и правда мог бы понять ее размышления о будущем и прошлом. — Я… на кухню иду. Сеньора… То есть, Хульета говорила, там сок… Можно?..

— Конечно, — Бруно пожал плечами и поднялся со ступеньки, собираясь уходить, и Мирабель машинально схватила его за руку, тут же разжимая пальцы.

— Подожди, можно… поговорить?

— Смотря о чем, — Бруно мгновенно подобрался, привычно скрещивая руки на груди, и Мирабель нервно облизнула сухие губы:

— Как ты думаешь… будущее можно изменить?

— Смотря какое. И кому. Вот насчет тебя я почти не сомневаюсь, ты делаешь все, чтобы его изменить, — беспечно отозвался Бруно, и Мирабель снова прошибло холодным потом.

— Ты о чем?!

— О козе. Извини, просто в городе все только про это и говорят. А что? — Бруно вопросительно наклонил голову, и Мирабель медленно выдохнула, привалившись спиной к стене. — С тобой точно все… нормально?

— Не знаю, — как ни старалась, Мирабель не могла снова вернуть на лицо жизнерадостную улыбку, и просто опустила голову, надеясь, что рано или поздно ноги перестанут трястись. Бруно, постояв немного, осторожно спустился вниз и неуверенно протянул руку:

— До кухни довести?

Она только кивнула, привычно хватая еще не ставшую знакомой ладонь. На кухне Бруно покосился на стул, который ей моментально придвинула Касита, и взял стакан, наливая в него сок. Мирабель, сипло поблагодарив его, начала медленно цедить сок, не чувствуя вкуса — он мог быть хоть из папайи, хоть из ананасов, ей сейчас все было едино.

— Тебе не страшно — знать, что будет? — спросила она, не слишком надеясь на ответ, и Бруно издал нервный смешок:

— Да я в ужасе почти все время. Никогда не знаешь, что покажет очередное пророчество: чью-то удачу, невезение или смерть, — он передернул плечами и торопливо застучал по столешнице:

— Тук-тук-тук-стук по…

Его рука двинулась вверх, чтобы стукнуть себя по голове, и Мирабель машинально перехватила его за запястье.

— … по дереву, — закончила она, и Бруно молча уставился на нее. «Опять», — пронеслось у Мирабель в голове, и она натянуто улыбнулась, чувствуя, как частит его пульс:

— Мой дядя Бруно… из Антьокии… часто повторял эту присказку и стучал по себе в конце.

— Интересный у тебя дядя, — Бруно осторожно высвободился из ее захвата, рассеянно потирая запястье. — Ты… в общем, посиди тут. Отдышись. И… В общем, хорошего вечера.

Быстрым шагом он выскочил из кухни и Мирабель, издав тихий стон, рухнула на стол, упираясь лбом в скрещенные руки. Кухонный шкафчик сочувственно скрипнул, и Касита придвинула к ней стакан с соком.

Когда ноги и правда перестали дрожать, Мирабель рискнула подняться со стула, понимая, что ей очень нужно посетить уборную. К счастью, она знала расположение всех комнат в Касите, даже тех, которые еще не появились, и к ванной прошла не привлекая особого внимания, надеясь только, что ее не сочтут слишком уж нахальной девицей. Она уже ополоснула руки и подошла к двери, но Касита чуть-чуть скрипнула, останавливая ее, и Мирабель замерла.

Кто-то шел по узкому коридорчику, разговаривая вполголоса, и вскоре она смогла различить знакомые голоса:

— … весь вечер. Бруно, мы уже обо всем договорились с матерью Озмы, ты подводишь меня, — строгим и уставшим голосом произнесла абуэла, и Мирабель затаила дыхание, боясь даже моргнуть — а вдруг ресницы слишком громко хлопнут?!

— Вот именно, что вы договорились с сеньорой Домингой, — в голосе Бруно слышалась такая же усталость и легкое раздражение. — А Озму и меня спросить забыли. Она меня боится до сих пор!

— Естественно она и будет тебя боятся, если ты все время прячешься. Подойди к ней, улыбнись, пригласи на танец, Брунито, ты же такой славный молодой мужчина… не сутулься, расправь плечи, подними голову.

— Мама, я ей сказал, что ее рыбка умрет. О какой свадьбе ты вообще…

— Вам было одиннадцать лет, ну что за глупости, никто не будет такого помнить столько времени!

— Мама. Не будет свадьбы. Я смотрел в будущее, и…

— Бруно Игнасио Мадригаль, я слышу эти отговорки вот уже пять лет, и ни с одной девушкой в Энканто у тебя нет будущего!

— Что поделать, мама. Мой дар редко сулит что-то хорошее, — а вот теперь в его голосе прорезалось что-то напоминающее ехидство. Альма тяжело вздохнула, ничего не ответив, и их шаги вскоре стихли. Касита приоткрыла дверь, и Мирабель шепотом ее поблагодарила.

Она вернулась к Освальдо и тете Розауре, но уже не танцевала и вежливо отказалась снова сыграть что-нибудь на аккордеоне, и была искренне рада, когда сеньора Альма мягко намекнула, что вечер подошел к концу. Мирабель понимала, что случайно услышала то, что касалось только Бруно и абуэлы, и ей было стыдно. В своем времени Мирабель приняла как аксиому, что Бруно так и не женился, и, положа руку на сердце, иногда чувствовала радость из-за этого… Но еще и смутную досаду на всех прочих женщин в Энканто, считая, что это целиком и полностью их ошибка и вина, что Бруно так и остался одинок. Но теперь она впервые задумалась о том, что, возможно, в его холостяцком образе жизни не было ничьей вины, если он видел в будущем, что брак несчастливый или девушке суждено стать женой другого.

А если она докажет, что его пророчества можно изменить? Если Бруно убедится в том, что даже плохое предсказание можно исправить, может ли это его переубедить? И, чем черт не шутит, он и правда женится на Озме Перальто, как и хочет абуэла…

Мирабель запретила себе думать об этом до тех пор, пока не вернется в дом к Ортисам. И уже оставшись в уединении смогла закончить свою мысль.

В будущем Бруно был всегда рядом с ней. Он любил ее: светло, чисто, нежно, и даже сам удивлялся тому, что это было взаимно. Но сейчас, теперь, будущее казалось не высеченным в изумруде предсказанием, а зыбкой песчаной вуалью. Если эта дурацкая коза будет жива, то Бруно увидит, что его пророчества можно изменять. И он может захотеть изменить свою судьбу.

И, самое тяжелое, самое колючее, болезненное осознание Мирабель оставила «на десерт»: он может полюбить не ее. Он уже, сейчас, может любить кого-то другого, с кем не захотел быть из-за какого-то дурного предзнаменования в своих видениях.

Мирабель передернуло, и она с тихим рычанием стукнулась лбом в подушку.

После таких размышлений она проснулась уставшей, взвинченной и обиженной на весь мир. И то, что гнусная Кокетка, пользуясь ее состоянием, умудрилась зажевать подол юбки, пока Мирабель доила тихую и смирную Мельду, настроения не улучшило.

— Деточка, да что с тобой? Ты как сама не своя, — спросила тетя Розаура, когда Мирабель уронила тарелку и от души чертыхнулась, чего себе даже в будущем не позволяла.

— Все как-то… не так. Видимо, встала не с той стороны гамака, — через силу улыбнулась Мирабель, присев на колени и собирая тарелку. Разумеется она расцарапала себе ладонь, и разумеется оставила пятно от крови на юбке — к счастью, это была «нелюбимая», но ведь стирать теперь придется!

— В таком состоянии к кухне я тебя не подпущу, — посетовала тетя Розаура. — Загляни к сеньоре Хульете, а потом, как вернешься…

— Давайте я стиркой займусь? — попросила Мирабель. Сейчас у нее было как раз подходящее настроение всласть поколотить камнями по простынями.

После завтрака — орудовать ложкой было неудобно из-за полотняной повязки на ладони, Мирабель побрела на площадь, где Хульета только раскладывала свои целебные арепы.

— Ого. Ты сегодня первая, — Хульета ободряюще улыбнулась ей, протягивая арепу с сыром и леденец на палочке в виде рыбки. — Это тебе в утешение.

— Спасибо, — Мирабель выдавила слабую улыбку, разглядывая лимонно-желтую леденцовую рыбку. Главное, чтоб их Озма не увидела, а то опять припомнит Бруно его пророчество… Нет, серьезно, с одиннадцати лет продолжать его винить?!

Леденец слегка подсластил ситуацию, так что к стирке Мирабель приступила уже не кипя от злости на весь мир, а с чувством глухого раздражения. Три комплекта постельного белья, куча рубашек Освальдо, платья сеньоры Розауры и ее собственные, благодатно сказались на настроении, так что домой Мирабель вернулась уже за полдень, не чувствуя рук: все-таки, отжимать простыни в одиночку было сложнее, чем в компании с Луизой или с Камило.

Она как раз заканчивала вешать простыню на веревку, когда заметила знакомый зеленый цвет у заборчика. Внутри слабо плеснуло тоскливой обидой: вот Бруно живет себе и не знает, что перед ним открыто все будущее, которое он только пожелает, и Мирабель торопливо отогнала эту мысль, неуклюже помахав ему локтем.

— Привет, Мирабель. Сеньора Розаура дома? А Освальдо вернулся?

— Тетя дома, а насчет Освальдо не знаю. А что? — Мирабель прицепила последнюю прищепку и подошла к калитке.

— У меня для них предсказание, — Бруно осторожно прошел в их двор, аккуратно шагая по каменным плиткам, которые в свое время еще сеньор Кристо укладывал «для красоты», чтобы не наступить на стыки.

Освальдо уже собирался возвращаться к козам, но увидев на пороге Бруно, мрачно сложил руки на груди:

— И что плохое ты пришел сказать на этот раз? Наших коз ждет мор? У нас обрушится крыша?

— Ос-свальдо-о, — прошипела Мирабель, мимоходом стукнув его пустой корзинкой и проходя на кухню. Тетя Розаура тут же пригласила «сеньора Бруно» к столу, предложив перекусить, и в конце концов уговорила хотя бы на чашечку кофе.

— Я приготовлю, — отозвалась Мирабель, наливая воду в кастрюльку и прислушиваясь к разговору. Руки действовали сами по себе — к одному маленькому кусочку панелы она бросила палочку корицы, щепотку какао… Бруно любил именно такой кофе.

— Так что вы видели, сеньор Бруно? — с волнением спросила тетя Розаура, и Освальдо что-то буркнул себе под нос. — Освальдито, сынок, веди себя прилично…

— Ваш сын может отправиться за горы, — произнес Бруно, и тетя Розаура ахнула:

— Правда? Это точно? Он не пострадает? Его не ограбят, не убьют?..

— Говори всю правду, Бруно, давай, что плохого случится со мной? — буркнул Освальдо. — У меня мул охромеет? Телега развалится?

Мирабель перелила кофе в чашечку и поставила ее перед Бруно, отходя к террасе, чтобы заняться починкой одежды.

— Ничего пло… — Бруно осекся, с подозрением разглядывая чашку, и сделал маленький глоток.

— Мирабелита, деточка, а сыр для сеньора Бруно? — всполошилась тетя Розаура, и он покачал головой:

— Я не люблю кофе с сыром… Неважно. Нет, никаких бед не случится, мул уцелеет, телега тоже. У тебя будет удачная поездка. На этом — все.

— Что-то это подозрительно… — проворчал Освальдо, но уже не так мрачно. Мирабель заметила, что он бросил взгляд на висевшую на гвоздике шляпу и руану своего отца, невольно расправляя плечи, и улыбнулась. Переведя взгляд на Бруно, она тут же опустила голову, делая вид, что полностью занята починкой штанов Освальдо — Бруно смотрел на нее с задумчивым интересом.

1) Здесь и далее используется перевод песни El Regreso (Возвращение), авторства Эфраина Орозско.

Вернуться к тексту

2) Используется несколько измененный перевод песни Mi cafetal (Моя кофейная плантация), авторства Крессенсио Сальседо.

Вернуться к тексту

Поездка Освальдо стала событием номер один в Энканто, а подготовка к ней заняла почти всю неделю. Для Мирабель это было очередной странностью: в ее времени Освальдо каждый год выезжал из Энканто, обменивая товары на самые разные вещи, которых не хватало жителям, и видеть такой ажиотаж было удивительно. От каждой семьи составляли целый список нужных вещей, который Освальдо с важным видом складывал в отцовскую сумку. Для себя Мирабель попросила только разноцветных ниток, пару отрезов ткани голубого цвета и один — зеленого. Исключительно для души. Список товаров на продажу казался гораздо скромнее, и Альма вместе с Освальдо лично рассчитывала и высчитывала, сколько еще стоит добавить, чтобы хватило денег.

На время своего отсутствия Освальдо договорился с Мигелем Хесусом, шестнадцатилетним парнем, что тот позаботится о козах, дровах и воде для семьи Ортис, но вот успокоить сеньору Розауру было не по силам никому в мире. Мирабель тысячу раз повторила, что с Освальдо все будет в порядке, и что он обязательно вернется живым, целым и невредимым, но бедная тетя Розаура все равно то и дело начинала плакать.

В день отъезда она трижды прочитала молитвы Святому Кристобалю, Святому Педро Клаверу, Деве Марии и Святой Монике, прося уберечь ее сына, и Освальдо проворчал, что он успеет состариться прежде чем сядет в повозку. Мирабель, сама не зная почему, тоже обняла его на прощание, и Освальдо с облегченным вздохом наконец отправился в путь.

Уведя домой всхлипывающую тетю Розауру, Мирабель без труда убедила ее прилечь, пообещав управиться самостоятельно со всеми делами по дому. Стоя у плиты, она поймала себя на мысли, что и правда переживает за Освальдо — а ведь она знала, что ничего с ним не случится, и что доживет сеньор Ортис до преклонных лет, сохранив свой ворчливый характер и легкую грубоватость…

В обед Мигель ненадолго заглянул чтобы пожаловаться на Бланку, которая норовила перегрызть веревку. После того, как ее стали привязывать, характер у нее совершенно испортился, и теперь Мирабель приходилось во время утренней и вечерней дойки уворачиваться не только от Кокетки, которая явно решила закончить начатое в далеком будущем дело своей «железной тезки» и все-таки ее покалечить, но и от Бланки. Выдав парню кусочек бокадильо в качестве справедливой оплаты за труд, Мирабель заглянула к сеньоре Розауре — та наконец-то спала, но изредка сквозь сон прорывались тихие всхлипы.

Мирабель вспомнила любимый успокаивающий травяной чай тети Пепы, который, по ее собственным словам, не давал ей окончательно сойти с ума от выходок Камило, и вернулась на кухню. Пошарив по полочкам, Мирабель поняла что ей не хватает только ромашки, которую можно было бы попросить у Хульеты. Переставив суп с плиты, чтобы не выкипел, Мирабель торопливо сдернула фартук и вышла из дома, прикрыв калитку. К счастью, Хульета еще не ушла с площади, а только собирала пустые тарелки в стопку, встревоженно оглядываясь на Каситу.

— Хульета, доброго дня, я… все нормально? — уточнила Мирабель, и Хульета натянуто улыбнулась:

— Да. Наверное. Просто Бруно должен был уже прийти, помочь мне с тарелками… Что случилось, сеньора Розаура в порядке?

— Слава Богу, с ней все хорошо, только волнуется, — Мирабель машинально взяла стопку тарелок. — У тебя есть ромашка?

— Да, конечно… Ой, ну что ты, я сама могу! — спохватилась Хульета, и Мирабель помотала головой — она знала, как мама уставала за готовкой и за раздачей своей целебной еды всем страждущим.

— Мне не сложно, правда. Я помогу отнести тарелки.

— Тогда с меня ромашка. И могу еще чабрец дать, хорошо? — Хульета с видимым облегчением потянулась, и Мирабель закивала.

Стоило переступить порог дома, как Касита мигом сдвинула их плиткой в сторону гамака, еле слышно звякая черепицей. Мирабель втянула воздух сквозь зубы, разглядев в гамаке Бруно, скрутившегося и натянувшего руану на лицо. Она знала, что с ним — иногда после видений его мучила головная боль, с которой не могла справиться даже волшебная еда его сестры. Хульета, ахнув, быстро шагнула к гамаку, ласково касаясь плеча:

— Брунито, опять?

Из недр руаны раздался слабый стон и глухой голос:

— Прости. Я проспал, да?

— Ничего, мне помогли… Сделать тебе сок? Или агуапанелу?

— Не поможет. Но сделай. Пожалуйста, — тем же глухим голосом отозвался Бруно, так и не сняв руану, и Хульета, выпрямившись с легким смущением уставилась на Мирабель.

— Извини, я…

Мирабель, кивнув, качнула головой в сторону кухни, и они обе двинулись на цыпочках от гамака. Хульета быстро распахнула шкафчики, достав знакомую баночку с ромашкой и вторую — с чабрецом, поставила их на стол.

— Спасибо, — полушепотом сказала Мирабель, бросив взгляд на гамак. — А Бруно…

— Я не могу ему помочь, — в сердцах прошептала Хульета, всплеснув руками. — Это то немногое, с чем мой дар не справляется!

Мирабель прикусила щеку изнутри, понимая, что не имеет права сейчас влезать в дела своей семьи. Она не была Мадригаль в этом времени, она была кузиной Освальдо Ортиса, чужачкой, живущей в Энканто меньше пары месяцев, но смириться с тем, что Бруно будет мучиться от головной боли следующие лет тридцать она не могла.

— Мой дядя Бруно, из Антьокии, у него тоже часто болела голова, — неуверенно произнесла Мирабель, и Хульета устало кивнула. — Он… сам нашел средство. Нужно голову массировать, вот так, — она подняла руки, запустив пальцы в свои волосы, и в глазах Хульеты зажегся огонек интереса.

— Можешь показать? — попросила она, и Мирабель чуть наклонилась, показывая движения. — Ничего не понятно… так, пошли.

Касита подтолкнула ее под пятки, придавая ускорение, и Мирабель вернулась к гамаку.

— Брунито, сейчас мы кое-что попробуем, хорошо? — ласково спросила Хульета и из руаны раздался мученический стон:

— Да хоть топором рубите, что угодно.

— Нужно чуть-чуть снять твою руану, хотя бы с головы, — проворковала Хульета, и Бруно завозился, тихо шипя сквозь зубы. — А теперь ляг на живот, вот так. Давай, показывай!

Мирабель суетливо отерла ладони о юбку и зарылась дрожащими пальцами в густые, черные, без единого седого проблеска, волосы Бруно. Ей не нужно было вспоминать, ее руки знали, что делать — она сотни тысяч раз помогала Бруно справиться с головной болью тогда, в будущем. Мягко и нежно надавить кончиками пальцев на затылок, потом чуть выше. Аккуратно, легче чем касание бабочкиного крыла, пройтись по макушке, перейти на виски, растереть их круговым движением и вернуться к затылку. И снова, и снова… Бруно чуть шевельнулся и медленно выдохнул.

— Полегчало, — с удивлением признал он и повернул голову, открывая глаза… и в упор уставившись на Мирабель. Она торопливо отступила назад, пряча руки за спиной — пальцы жгло невыносимым желанием прикоснуться к его лицу, погладить по щеке, легко очертить нос и губы кончиками пальцев…

— Хульета. Предупреждать надо, — сухо произнес Бруно, быстро натягивая руану, и Хульета уже открыла рот, когда со второго этажа раздался строгий голос Альмы:

— Что здесь происходит?

— Мама, — Бруно резко сел и охнул, машинально дернув рукой, чтобы дотронуться до виска, и останавливая движение с недоумевающим видом. — Боль прошла.

— Мама, все в порядке, Мирабель мне помогла принести пустые тарелки, я ей хотела дать ромашку для сеньоры Розауры, а потом Бруно… — зачастила Хульета, и Альма величественно качнула ладонью, спускаясь вниз по лестнице.

— Сеньорита Мирабель… что-то сделала, и боль прошла, — закончил за нее Бруно, выбираясь из гамака. — За что я ей глубоко и искренне благодарен от всего сердца.

— Да вы, сеньорита Ортис, чрезвычайно одаренная девушка, — заметила Альма, чуть изогнув бровь, и у Мирабель внутри все стиснуло от этой иронии судьбы. Она все детство мечтала услышать, что она такая же одаренная, как и все другие в ее семье, и вот ее давняя мечта сбылась… вот только она для этой Альмы не внучка, не Мадригаль.

— Спасибо, донья Альма, — тихо ответила Мирабель. — Простите, я просто хотела помочь.

— Так, ромашка и чабрец, — преувеличенно весело произнесла Хульета, подхватив ее под руку и увлекая обратно на кухню.

Вернувшись к тете Розауре с нужными травами, Мирабель поставила греться воду для успокаивающего чая, и села на стул, с отчаянием глядя на свои руки. Кожа помнила прикосновение к его волосам, помнила его тепло, и ей хотелось не то укусить собственные ладони, чтобы стереть это ощущение, не то прижаться к ним лицом.

Она скучала по своей семье, это правда, но, как оказалось, она очень сильно, до боли под ребрами, скучала по Бруно. По тому, что у нее было: возможность его в любой момент обнять, взять за руку, облегчить боль... И пускай она никогда не переступала однажды проведенную им черту: они дядя и племянница, а не персонажи крысиной теленовеллы, — это уже было больше, чем она могла бы позволить сейчас.

Мирабель сняла очки и все-таки спрятала лицо в ладонях, сладко пахнущих травами. Наверное, ей тоже не повредит чашечка успокаивающего чая.

Следующие дни Мирабель провела в бесконечной работе по дому, запрещая себе думать, запрещая вспоминать удивление на лице Бруно, когда боль, с которой он смирился, считая «расплатой за дар», исчезла. Тетя Розаура взяла себя в руки, твердо решив не призывать беды лишними причитаниями и слезами, и взялась учить ее готовить выдержанный сыр с приправами. В воскресенье Мирабель даже не пошла в Каситу на танцы, решив побыть с тетей Розаурой, и они отлично провели вечер, тихо распевая старые песни и занимаясь каждая своими делами.

А через пару дней, когда Мигель пригнал коз с пастбища, Мирабель поняла, что не видит Бланку.

— Где?! — чуть ли не завопила она, глядя на Мигеля, и тот развел руками:

— Да веревку перегрызла. Ну что поделать, сеньорита, ведь Бруно же предсказал, что она помрет…

— Не волнуйся ты так, деточка, — утешила ее тетя Розаура, погладив по плечу. — Мигелито правду говорит, судьба у этой козы такая…

— Нет! — Мирабель тряхнула головой, вылетев из калитки. В Энканто, разумеется, уже все знали, что стадо Ортисов вернулось без Бланки, и ее провожали недоумевающими и слегка насмешливыми взглядами.

— А ведь вам говорили, — заикнулся, было, сеньор Перес, но Мирабель только шикнула, направляясь к пастбищу.

— Бланка! — заорала она во весь голос и прислушалась — тишина. — Бланка, а ну живо вернулась домой!

Солнце опустилось за горы, небо на пару минут вспыхнуло ярким рыже-алым огнем, постепенно уходя в насыщенный синий цвет, а Мирабель упорно бродила по лесу, выкликая дурацкую козу до хрипоты.

Окончательно стемнело, и Мирабель, охрипнув и пару раз зацепившись юбкой за кусты, устало уселась на валун, мрачно размышляя о том, что если все-таки отыщет эту гнусную козу, то запрет ее в корреле до скончания века. Затрещали сухие ветки и листья, и Мирабель с надеждой вскинула голову, но вместо Бланки увидела огонек свечи в фонаре. Бруно остановился в нескольких метрах от нее и кашлянул:

— Мирабель? Это точно ты?

— А кто еще? — устало огрызнулась она, и Бруно пожал плечами:

— Ну, знаешь… Ночь, лес, красивая девушка в длинной юбке. Мало ли…

— Ты что, думаешь что я — Патасола?⁽¹⁾ — возмутилась Мирабель и, дождавшись кивка, раздраженно поддернула юбку до середины лодыжек, показывая, что ноги у нее две, и обе — человечьи. — Доволен?

— О да, — Бруно тряхнул головой, подходя ближе. — Так, значит, ты это ты. И ты ищешь козу, чью смерть я предсказал.

— Угу. А что ты тут делаешь? — Мирабель поерзала на камне, размышляя — есть ли у нее силы встать. По всему выходило, что нет, но она должна была…

— Ну… Помогаю тебе искать, — Бруно вздохнул и громко рявкнул: «Бланка!» — так, что какие-то птицы взвились в ночное небо, истошно вереща. — Ох. Как думаешь, я ее не напугал?

— Надеюсь, что нет, — Мирабель с тихим стоном поднялась с валуна. — Зачем это тебе?

— Просто. Мне эта коза уже как родная стала. Переживаю, — Бруно поднял руку с фонарем. — Идем?

Мирабель философски пожала плечами. Искать пропавшую козу в глухом лесу, ночью, вместе с Бруно — это было вполне в ее духе. Теперь они орали на два голоса, окончательно переполошив всех птиц в округе, но Бланка так и не нашлась.

— Пора возвращаться, — Бруно остановился, одной рукой пытаясь отцепить руану от слишком раскидистого куста, и Мирабель раздраженно дернула плечом, помогая ему:

— Возвращайся. Я буду…

— Ты себе ноги переломаешь. Или мало ли, Мохан тебя услышит и утащит, — Бруно покачал головой. — Мирабель. Я ведь… предсказал.

— И что дальше?! — она сердито топнула ногой и чуть не взвизгнула от боли — по закону подлости, пятка попала точно на камешек. — Твои предсказания это не… не проклятия. Я хочу доказать, что их можно менять, что будущее это не... не что-то незыблемое!..

Она осеклась — Бруно смотрел на нее со знакомым выражением на лице: усталость, смирение, сочувствие…

— Не все можно изменить, — тихо произнес он. — Мне… жаль, правда, мне очень жаль, что я предсказал смерть вашей козы. И мне жаль, что это сбылось, несмотря на все твои усилия.

Мирабель сердито зашипела сквозь зубы, но… кажется, нужно было смириться с тем, что будущее и правда не изменить. Тогда, что же, выходит все, что она здесь натворила, не в счет? Она исчезнет, про странную кузину Ортиса все забудут, и когда Мирабель Мадригаль будет учиться играть на аккордеоне, никто не вспомнит про другую девушку в очках, которая уже пела песенку про кофейную плантацию в год, когда поженились Пепа и Феликс…

— Я сама должна была ее пасти, — тихо произнесла Мирабель, глядя в землю. — Я должна была… сделать больше. Я могла сделать больше!

— Мирабель.

Она вздрогнула — настолько голос Бруно сейчас напоминал его голос в будущем. Мирабель подняла голову и тут же отвернулась. Ей хотелось, чтобы Бруно ее обнял, чтобы ничего этого не было, чтобы она не попадала в прошлое, не узнавала его — молодого, не пыталась переспорить судьбу!..

— Идем, — глухо сказала она, и Бруно поднял фонарь, освещая ей путь.

Дома Мирабель встретила тетя Розаура, рассыпаясь в благодарностях «сеньору Бруно», который, скомкано пожелав им доброй ночи, торопливо попрощался. Налив два стакана теплой агуапанелы, тетя Розаура села рядом с ней за стол, обняв и крепко прижав к себе.

— Мирабелита, деточка моя, нельзя же так пугать. Ну далась тебе эта коза дурная, тьфу на нее. А я тут места себе не нахожу — ночь, темнота, тебя нет, Освальдито невесть где, слава Богу, сеньор Бруно пошел тебя искать…

— Мне он говорил, что козу ищет, — Мирабель заставила себя улыбнуться, хотя сердце у нее ныло. Тетя Розаура хихикнула как девчонка:

— А ты верь всему, что мужчины говорят, как же… Он точно не из-за Бланки так торопился.

После всех этих ночных прогулок, Мирабель спала как убитая, и проснулась лишь от настойчивого блеяния коз, ждущих утреннюю дойку. Душераздирающе зевнув, она села в гамаке, нащупывая лежащие на сундуке очки и прислушалась — кажется, не только ее одолел беспробудный сон: тетя Розаура еще не взялась за готовку.

Мирабель вышла из дома, направляясь к коррелю… и застыла, глядя на белую козу, стоявшую возле загончика.

— Ме-е-е, — сердито проблеяла Бланка — абсолютно невредимая и живая.

— Зараза ты белая, — прошептала Мирабель, трясущимися руками открывая коррель и загоняя в него козу. — Живая!

Она не думала — ноги сами понесли ее к Касите. Мирабель летела по улице, которая только наполнялась звуками нового дня, и обогнула Каситу, заглядывая на открытую веранду — Хульета, Пепа и Бруно как раз расставляли посуду на столе.

— Мира? — Пепа чуть не уронила тарелку, и Мирабель взмахнула руками:

— Бланка нашлась! Живая!

Бруно торопливо поставил тарелку на стол, и подбежал к ней:

— Ты уверена?!

— Да я эту паршивку белую уже с закрытыми глазами узнаю! — Мирабель даже подпрыгнула на месте, не обращая внимания на Пепу и Хульету, которые переглянулись с одинаковым, очень странным выражением на лице.

— Пошли! — решительно сказал Бруно, схватив ее за руку, и Мирабель кивнула.

Назад, к дому Ортисов, они не шли, а снова бежали, и Мирабель, запыхавшись уставилась в коррель, боясь что это ей привиделось… Но нет — Бланка была на месте, и козы орали уже совсем возмущенно, требуя, чтобы их подоили уже наконец-то.

— Видишь?! — Мирабель обернулась к Бруно, схватив его за плечи бездумным, привычным жестом. — Она живая! Твои предсказания можно изменить! Их можно изменить!

— Их можно изменить, — согласился Бруно, глядя на нее широко распахнутыми глазами, и Мирабель, снова подпрыгнув, счастливо рассмеялась, отпустив его плечи. Схватив ведра, она зашла в коррель, привычно уворачиваясь от Кокетки.

— Кстати, тебе свежего молоко надо? — спросила Мирабель, усевшись на скамеечку.

— Не откажусь, — Бруно, судя по голосу, улыбался. Мирабель перелила часть свежего молока ему в кувшин, который он клятвенно пообещал вернуть в целости и сохранности, и Бруно отправился домой.

Через полчаса вокруг дома Ортисов собралась почти половина Энканто, и предположения высказывались самые разные: это не настоящая Бланка, а та самая дикая коза, которая сбила Мирабель, что на самом деле у сеньоры Розауры уже давно было две белые козы, что на самом деле Бруно ошибся и помереть должна другая коза, что Бланка умрет но не сегодня, а в другой день…

— А вдруг это вообще не коза, а злой дух?! — наконец, спросил кто-то из толпы, и тетя Розаура грозно уперла руки в бока:

— Ты что такое болтаешь, Паулина, а? Чтобы я мою козочку не узнала? Да я ее вот-такусенькой на руках держала, Бланка это, а не какой-то подменыш!

— А Бруно же предсказал…

— Его пророчества говорят и о том что может произойти, а не только то, что обязательно произойдет! — возмутилась Мирабель и теперь часть горожан уставилась на нее.

— А не ведьма ли ты сама, часом… — начала, было, сеньора Паулина, но тут уже тетя Розаура вышла из себя:

— Ну, все, Паулина Хиральдо, до конца жизни ты от меня ни кусочка сыра не дождешься! Мою племянницу ведьмой назвать?! Тьфу на тебя, Господи помилуй, совсем уже из ума выжили…

— Это ты хватила, да, она ж с нами на мессу ходит и причащается, не может она ведьмой быть, — раздались голоса из толпы, и все закивали. Мирабель тайком перевела дух — еще не хватало из «бездарной Мирабель» превратиться в «ведьму Мирабель».

Толпа разошлась, аки море перед пророком Моисеем, пропуская Альму со своими детьми, и тетя Розаура сурово вскинула подбородок:

— Сеньора Альма, говорите что хотите, но моя коза вернулась домой, живехонькая, а моя племянница не ведьма!

Альма задумчиво покосилась на Мирабель, а потом и на Бланку, которую та держала на привязи, а затем обернулась к Бруно:

— Сынок, ты точно видел именно эту козу? — с нажимом произнесла она, и Бруно раздраженно кивнул:

— Да, мама. Бланка должна была умереть. Но осталась жива.

— Так это что, выходит, твои предсказания вранье? — возмутился сеньор Перес и в толпе снова сердито загудели. Мирабель заметила короткую вспышку ужаса на лице Альмы, когда она резко обернулась к горожанам.

— Мой сын просто ошибся…

— Он не ошибся! — Мирабель быстро шагнула вперед. — Сеньора… донья Альма, вы все. Бруно предсказывает будущее, но иногда… мне кажется, что некоторое будущее… можно изменить. Это как… предостережения. Знак свыше, что ты можешь что-то сделать и предотвратить беду.

Толпа снова всколыхнулась, пропуская падре Хосе Рестрепо и падре Себастьяна Флореса. Мирабель мрачно подумала, что их дом в одночасье превратился в самое популярное место в Энканто на ближайшие дни, если не месяцы.

— Падре Хосе! — сеньора Паулина прижала руки к сердцу. — Бруно предсказал что коза умрет, а теперь говорит, что ошибся — так как мы можем верить…

— Дитя мое, вспомни о пророке Ионе. Когда он сказал, что град Ниневия обречен, то что сделали жители его? Они раскаялись, все до единого, и Господь отвел от них беду, — падре Хосе обернулся к Мирабель. — Отец наш небесный дал Бруно тяжкий дар, но как часто мы принимаем его слова на веру, вместо того, чтобы вопросить Его в своем сердце: что я могу сделать, дабы этого не свершилось? Не забывайте, что если Господь в своем милосердии пожалел раскаявшихся ниневитян, то отвести беду от сей невинной твари, увидев, как трудится Мирабель, ему тем более по силам.

«Невинная тварь» Бланка перестала жевать краешек юбки и вопросительно мемекнула, и Мирабель рассеянно похлопала ее по голове. Ее не покидало ощущение, что она только что снова изменила что-то — и куда серьезней, чем с аккордеоном и песнями. Горожане начали расходится, бросая задумчивые взгляды то на Бруно, то на козу, и вскоре у дома Ортисов остались лишь оба священника, семья Мадригаль… и Мирабель с Бланкой.

— А как понять, что мы можем изменить, а что не в наших силах? — негромко спросила Альма, и священники переглянулись.

— На все воля Божья, — произнес, наконец, падре Себастьян, и падре Хосе кивнул:

— Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом.

1) Патасола (исп. La Patasola — «одноногая») — это мифическое одноногое существо из колумбийского фольклора и легенд. Иногда она принимает вид прекрасной женщины, чтобы заманить жертву, но ее истинная форма ужасна — с дикими глазами, растрепанными волосами и зубами вампира, а так же одной ногой, которая заканчивается козьим/коровьим копытом

Вернуться к тексту

Мигель Хесус (крестясь и сплевывая через левое плечо) увел все стадо на пастбище, оставив Бланку в корреле, и, как и подозревала Мирабель, до конца дня к их дому то и дело подходили любопытные жители Энканто, желая своими глазами увидеть чудесную козу, избежавшую смерти… и, кажется, саму Мирабель. В конце концов она заперлась в доме, оставив тетю Розауру разбираться со всеми вопросами — это было не самым храбрым ее поступком, но опять становиться мишенью для взглядов и пересудов Мирабель не хотела.

Паломничество не прекратилось и на следующий день, а в воскресенье после мессы Мирабель пришлось взять Бланку на привязь и пройтись с ней через весь городок туда и обратно. На главной и единственной площади Энканто вовсю кипела воскресная торговля, и Мирабель договорилась с сеньором Вальдесом о мешке кофе взамен на головку выдержанного сыра со специями, набрала полную корзинку яиц, и аккуратно обошла суровую сеньору Домингу — мать Озмы, неодобрительно смотревшую на нее.

Тетя Розаура уже распродала почти весь сыр, набрав овощей и фруктов взамен, и они засобирались домой, когда Мирабель услышала голос сеньора Переса, идущего рядом с Бруно через площадь:

— А вот ты сказал, что дерево у меня за домом упадет и сломает сарай, так что мне тогда, выходит, надо пилить дерево?

— Пилите, — согласился Бруно, глядя перед собой. Мирабель сочувственно вздохнула — он казался выжатым, как апельсин для сока.

— Так у меня тень пропадет! А где мне кофе пить, ежели я без тени буду?

— Тогда не пилите, — философски отозвался Бруно, и сеньор Перес взвился:

— Так ты мне скажи, мне пилить дерево или не пилить?!

— Да я откуда знаю?! — Бруно остановился, обернувшись к нему. — Я увидел, что дерево упадет на сарай, я сказал об этом!

— Дак теперь скажи, мне пилить это дерево, или не пилить?!

Бруно издал рычащий стон и, развернувшись, заметил ее и тетю Розауру.

— Сеньора Розаура! Можно я вам помогу корзину донести, пожалуйста, спасибо, — протараторил он, выдернув из рук Розауры корзинку с морковью и картофелем. Бланка заинтригованно потянулась к его зеленой руане, и Мирабель, шикнув на нее, потянула веревку.

— Нелегко вам, сеньор Бруно? — вежливо спросила тетя Розаура, и Бруно издал невнятный стон пополам со смешком:

— Если раньше от меня все просто разбегались, то теперь спрашивают обо всем, чуть ли не то, какие сандалии им надеть и как платок на голову повязать. А я откуда знаю?! — снова спросил он с отчаянием, и Мирабель провалилась в пучину самоедства.

— Прости, — виновато пробормотала она, следя чтобы Бланка не сунула морду в корзину, где так притягательно болталась морковная ботва. — Это из-за меня теперь тебя все осаждают.

Бруно покосился на нее и фыркнул:

— Не из-за тебя, а из-за этой вот… козы судьбы с наглой мордой.

— И нечего мою козочку обижать, — вступилась сеньора Розаура за Бланку. — И не наглая у нее морда, а очень даже милая.

Бланка все-таки выцепила одну морковку и теперь с гордым видом тащила ее в зубах, и Мирабель тяжело вздохнула.

— Бруно! — раздался звонкий голос, и к ним подбежала Камила Клементе, белозубо сверкая улыбкой. — А вот скажи, если я на танцы надену синее платье, Мигелито меня заметит?

Бруно, завопив, бросился бежать по дороге, и Бланка, решив что ее морковь хотят похитить, рванула следом, дернув Мирабель. Веревка, исполнявшая роль поводка, подсекла ноги, и Мирабель рухнула на землю, уронив корзину с яйцами и завопив от боли.

— Деточка, родная! — тетя Розаура быстро присела рядом с ней, помогая сесть. — Что болит, где болит?

— Всё, — прохрипела Мирабель чувствуя, как начинает дергать ободранное колено и локоть. Боль расползлась выше по бедру, доходя до ребер, и она почти воочию увидела роскошный синяк на половину тела, которым будет щеголять уже через пару часов.

— Ой… а что это он? — растерянно спросила Камила, недоумевающее хлопая ресницами. — Ой, ты упала, тебе больно?

Мирабель прикусила язык, с которого так и рвались язвительные ответы, и просто мотнула головой, пытаясь осторожно встать, опираясь на руку тети Розауры. Снова раздался шум шагов и Бруно, подхватив ее под второй локоть, помог подняться.

— Это я виноват. От меня вечно все проблемы, — раздосадовано сказал он, и тетя Розаура хлопнула себя по бокам:

— Так, сеньор Бруно, вы мне племянницу покалечили — вы и лечите. Давайте сюда корзинку, я сама донесу, а вы к сестре вашей идите.

— Так, а платье… — протянула Камила, и Бруно сердито обернулся к ней:

— Да хоть без платья идите, так точно заметит!

Мирабель издала сдавленное хрюканье, искренне понадеявшись, что Камиле хватит ума не следовать этому совету. Судя по тому, каким стало выражение лица у Бруно, его самого только что посетила эта мысль.

— Господи, меня же отлучат от Причастия на год, если она и правда нагишом явится… — с ужасом пробормотал он и тряхнул головой. — Ладно. Это неважно. Ты идти можешь?

Мирабель пожала плечами и сделала осторожный шаг. Было больно, но вполне терпимо… если ставить ногу на кончики пальцев, не опираться на нее всем весом, и еще, желательно, не дышать в процессе. Она мужественно преодолела целых пять шагов и остановилась, переводя дух и смаргивая выступившие слезы.

— Ясно, не можешь, — подытожил Бруно, идущий рядом, и смущенно кхекнул. — Я тебя отнесу.

— Ты не выдержишь, у тебя спина! — машинально возразила Мирабель, и только секундой позже сообразила что у этого Бруно со спиной все было в порядке.

— А что с ней? Она не болит, это же не меня коза опять сбила, — удивился Бруно. — Давай, хватайся, я сейчас…

«Тетя Розаура, за что ты так со мной?!» — мысленно завопила Мирабель, обхватив одной рукой Бруно за шею. Он наклонился, чтобы подхватить ее за ноги… и резко остановился. Распрямившись, он уставился на Мирабель, и она заметила побагровевшие уши и шею.

— Я… не то, чтобы мне было интересно, но… в твоей одежде… все в порядке? — сдавленным шепотом поинтересовался он, и Мирабель на мгновение зажмурилась.

— На мне есть панталоны, — еле слышно процедила она. — Они укороченные. Так носят в Антьокии.

— Да. Хорошо. Только не продолжай, я уже услышал о моде в Антьокии больше, чем когда-либо хотел, — Бруно, сглотнув, все-таки поднял ее на руки, и Мирабель сдержала вопль, когда его пальцы случайно задели рассаженное колено. — Прости.

Она кивнула, обнимая его и второй рукой, и мучительно вывернула голову, чтобы не сопеть Бруно в шею, потому что он боялся щекотки… И потому что его шея была слишком близко.

Одуряюще близко.

Бруно неловко кашлянул, идя с ней через весь Энканто и старательно не замечая взгляды горожан:

— Кажется, после всего этого я, как честный человек, просто обязан на тебе жениться.

На Мирабель словно вывернули ушат ледяной воды, и она дернулась всем телом, торопливо выпалив:

— Не обязан!

Бруно, запнувшись, смолк, и его лицо мгновенно застыло.

— Да, конечно. Извини, глупые шутки, — тускло отозвался он, и Мирабель чуть не стукнула себя по голове. Она машинально погладила его затылок, и Бруно вздрогнул, дико глядя на нее.

— Я просто думаю, ты достоин лучшей жены чем та, которую дважды сбивали козы, — пробормотала Мирабель, смущенно отдергивая пальцы от его кожи и хватаясь за руану.

— Я бы не назвал это таким уж существенным недостатком, — вполголоса ответил он, но замкнутое и отстраненное выражение с его лица пропало.

Касита распахнула двери, впуская их, и загремела плиткой, вынося Хульету из-за кофейного столика прямо на стуле:

— Господи, что случи… Мирабель? — она вскочила на ноги, а из-за колонны показался слегка встревоженный Агустин и очень встревоженная Пепа под руку с Феликсом — над патио начали сгущаться тучи.

— Все хорошо! Я просто… — Мирабель осеклась, понимая, что ее начинает разбирать истерическим смехом. — Меня просто…

— Коза сбила, — закончил Бруно и они оба захохотали в голос. Хульета мигом успокоилась, сообразив, что никакой катастрофы не произошло, а Феликс, привычно заворковав на ушко Пепе, разогнал тучи.

— Так, а теперь серьезно, нога не сломана? Пальцами шевелить можешь? Брунито, да что ты так в нее вцепился, усади Мирабель сюда, — деловито проворчала Хульета, и Бруно, снова покраснев, осторожно пересадил ее на диванчик, который придвинула Касита.

— Не сломана, просто больно, и дышать тяжело. И смеяться тоже, — Мирабель машинально потерла ребра на боку, и Хульета отправилась на кухню:

— Подожди пару минут… Голова не кружится?

— Очки целы? — с искренней заботой спросил Агустин и Мирабель закивала:

— Да, то есть, нет, то есть очки целы, голова не болит, все хорошо!.. Ох. Яйца. Я же всю корзину расколотила…

— Я помогу, — выпалил Бруно, и Пепа насмешливо фыркнула:

— Как? Склеишь обратно?

— Пройдусь и поспрашиваю, — уязвлено буркнул он, направляясь к выходу, и Мирабель торопливо взмахнула руками, тут же взвизгнув от боли:

— Не на-ай! Не надо, я потом сама…

— Сиди уже, — Пепа плюхнулась рядом, осторожно приобняв ее за здоровое плечо. — А ты вечером к нам придешь на танцы? А на аккордеоне сыграешь?

— Не знаю, наверное, нет, — торопливо ответила Мирабель. — Мы с тетей Розаурой будем… сыр готовить. И шить. И…

— Так вы вместе с сеньорой Розаурой и приходите, — Пепа перебросила рыжую косу через плечо. — Ну правда, ты так здорово играешь и поешь!

Мирабель неловко улыбнулась, но к счастью, Хульета вернулась из кухни с горячей арепой. Боль ушла, колено исцелилось, и никаких приличных отговорок, чтобы пропустить очередной танцевальный вечер, у нее не оставалось.

— Может быть, я не обещаю, — сказала она, поднимаясь с дивна, и Касита обиженно загремела ставнями. Мирабель покосилась на стену и пожала плечами. — Если получится уговорить тетю Розауру, то приду.

— Вот и славно! — Пепа обрадованно хлопнула в ладони.

Мирабель вышла из Каситы, которая заботливо помахала ей ставнями на прощание, и побрела к дому Ортисов, решив вечером обойтись какими-нибудь простыми народными мелодиями, когда дорогу ей преградила рассерженная сеньора Доминго с Озмой под руку.

— И как это называется, хотела бы я знать?! — сердито заявила сеньора Доминга. — Вы, сеньорита, ведете себя как распутная женщина: мало того, что с чужим женихом под руку разгуливаете средь бела дня, так теперь он вас еще и на руках носит! Вы не только себя позорите, но еще и вашу тетю, уважаемую сеньору Розауру и вашего покойного дядю сеньора Кристобаля! Моя бедная дочь потеряла всякий покой…

— Да я не теряла покоя… — жалобно проговорила Озма, но сеньору Доминго уже было не остановить:

— Чтоб я вас рядом с Бруно Мадригалем не видела! Нечего в чужую семью лезть, явилась ниоткуда и решила самого выгодного жениха увести?!

В ушах загудела кровь и Мирабель вскинула голову, сердито глядя на сеньору Доминго:

— А Бруно, по вашему, что, беспомощный теленок на веревочке, которого куда потянули, туда и пошел?! Не увожу я его никуда! И я не слышала, чтоб падре Хосе называл имена Бруно и Озмы на оглашении…

— Еще услышишь! — пригрозила сеньора Доминго. — Бесстыдница, вот моя-то девочка воспитанная, приличная, она знает, как себя держать с мужчиной, а ты-то его и в лес потащила, что еще вы там делали вопрос…

— Козу мы искали! — рявкнула Мирабель. — А если вы думаете, что Бруно бы себе что-то позволил, то вы ошибаетесь! Он честный, вежливый, храбрый и воспитанный мужчина!..

— А тебе-то откуда знать, ты тут всего ничего живешь, — взвилась сеньора Доминга. — Мы с доньей Альмой уже все решили…

— Да я не хочу за него замуж! — вскрикнула Озма. — Он мою рыбку…

— Да ничего с твоей рыбкой Бруно не делал, он не виноват, не виноват в том, что происходит! — не выдержала Мирабель. — Он не проклинает, не приносит несчастья, не сулит беды, он просто видит что произойдет!

— И он видел, что мы с ним не поженимся! — обрадовано закончила Озма, и сеньора Доминга прищурилась:

— А это мы еще посмотрим, раз уж выяснилось, что его предсказания можно и изменить… С божьей помощью, доченька, ты станешь сеньорой де Мадригаль! И никакая блудница вавилонская тебе не помешает.

Мирабель раздраженно закатила глаза, проходя мимо них и чеканя шаг. В голове царил полный хаос — то, что она знала о будущем, сталкивалось с тем, что происходило сейчас, и привычная картина мира трещала по швам.

Бруно не женится — или женится? На Озме — или на ком-то еще?

И, черт возьми, ее только что назвали вавилонской блудницей, и это после того, как из-за дурацкой козы она разбила целую корзинку яиц и чуть не покалечилась?!

Домой Мирабель влетела кипя от злости, и когда тетя Розаура обеспокоенно спросила, что случилось, пересказала разговор с сеньорой Домингой. На середине монолога до Мирабель дошло, что в этом времени в Энканто и правда были абсолютно другие нравы, и что то, что воспринималось нормально в ее времени, здесь и правда выглядело… неприлично. Так что, выходит, сеньора Доминга и правда была права, называя ее распутницей?..

— Вот уж кому бы промолчать! — возмутилась тетя Розаура. — Мирабелита, деточка, уж поверь, я тоже мно-ого чего могу припомнить Доминге, если она начнет про тебя дурные слухи распускать. Я же знаю, ты у меня девушка приличная, да и Бруно Мадригаля тоже сеньора Альма воспитала достойным молодым человеком. Так что выброси из головы все, что эта змеюка нашипела, а вечером иди на танцы!

— Тетя, — жалобно произнесла Мирабель, и она подмигнула:

— И я тоже пойду, буду сидеть в уголочке, вязать шаль… и пусть Доминга хоть что-то попробует о тебе сказать! — сеньора Розаура воинственно потрясла клубком в воздухе. Через час к ним в калитку постучался Бруно с корзиной свежих яиц, но Мирабель трусливо застряла на кухне, оставив разговор с ним на тетю Розауру.

Перед вечерними танцами они заглянули к сеньоре Гузман за аккордеоном. Мирабель старалась не обращать внимания на чужие взгляды, но вскоре поняла, что читается в них не осуждение, а вполне себе обывательский интерес и любопытство. Пепа, подлетев к ней от самых дверей, поделилась свежими слухами:

— У нас теперь, говорят, из-за Бруно девушки дерутся. Одна кричит: «Да не нужен он мне, забирай!», а вторая в ответ: «А мне тем более не надо такого!». Ну и дела творятся!

Мирабель застонала, испытывая жгучее желание уйти в стены вместо Бруно и поселиться там на веки вечные, став дружелюбным призраком в Касите. Тетя Розаура рассмеялась, посетовав, что в ее времена-то наоборот, мужчина за девушек дрались, а тут вот как все обернулось.

В Касите становилось все многолюдней, но Мирабель все равно заметила стоявшую в уголке несчастную Озму рядом с сеньорой Домингой, а потом увидела, как сеньора Альма, крепко ухватив Бруно за локоть, не дает ему удрать от праздника и целеустремленно направляется в тот угол, где стояла Озма. В животе у Мирабель словно запрыгали жабы и она быстро отвернулась, чувствуя, как начинает скрести в горле.

Она ведь догадывалась, что все может быть так. И пускай лучше Бруно будет женатым и счастливым человеком, чем одиноким, израненным чужим осуждением и непониманием… Только почему так жжет в груди и хочется завопить и затопать ногами, как в детстве?!

После того, как Камила и правда заявилась в одной ночной сорочке и без сопровождения старшей сестры, и была с тихим позором отправлена домой, Мирабель поняла, что ничего более значительного в этот вечер не произойдет. Ну, разве что сеньора Альма объявит о помолвке своего сына и Озмы, и вот тогда Мирабель точно отправится пешком в соседний город через горы.

Натянув на лицо самую жизнерадостную улыбку, Мирабель поправила ремень аккордеона, выходя в центр патио. Она не собиралась играть нежное вайенато о потерянной любви и разбитом сердце, вместо этого снова исполнив песню про кофейную плантацию, а потом вспомнив песенку про корабль «Адмирал Падилья», сыграла ее, опустив только один куплет, чтобы не погружаться в политические тонкости из будущего, жалуясь на судьбу от лица несчастного контрабандиста Тите Сокарра⁽¹⁾ вызвав хохот у всех, кто собрался в Касите.

Она только однажды позволила себе бросить коротенький взгляд в угол — сердце дернулось, стоило заметить сияющую от счастья Озму и переговаривающихся о чем-то сеньору Альму и сеньору Доминго. Мирабель вернулась на свое место рядом с тетей Розаурой, продолжая держать на лице беспечную улыбку. На секунду внутри всколыхнулась темная, пугающая мысль, что она знает Бруно — знает лучше, чем все собравшиеся в Касите, и что она может сделать все, что бы он выбрал ее, отказав Озме… и Мирабель стало тошно от самой себя.

«Я не приду на эту свадьбу, — решила она, глядя в пустоту, пока музыканты наигрывали первые ритмы пасильо. — Я не могу, я не хочу притворяться, что я за него рада, да пошло все к черту, я знаю, как перейти через горы и не покалечиться, а даже если и переломаю все кости, свалившись с обрыва — так не беда, я рожусь только через семь лет, и если исчезну здесь и сейчас, беды ни для кого не случится…»

Касита толкнула ее стул, и Мирабель очнулась от своих размышлений. Подняв голову, она уставилась на идущего к ней Бруно с очень упрямым и решительным выражением на лице. Он протянул руку так, словно прыгал в бездонную пропасть и Мирабель не раздумывая схватила его ладонь.

Она имеет право на один-единственный танец, в конце концов! Правда, танцевать пасильо Мирабель не умела — к тому времени, когда она подросла для танцев, на смену ему пришли кумбия и сальса, а уж чтобы абуэла разрешила танцевать вайенато своим незамужним внучкам и речи быть не могло. Но она видела со стороны, как плясали Пепа и Феликс, Хульета и Агустин, и сможет это повторить… Наверное.

Мирабель казалось, что у нее вместо ног образовались две трухлявые колоды, а руки превратились в филиал болота, и Бруно ведь будет разочарован, и... Она бросила коротенький, панический взгляд на его лицо, и сообразила, что Бруно сам в ужасе: он, всю жизнь талантливо удирающий от любых шумных фиест и публики, прошел через патио, чтобы пригласить ее на танец. Она чуть сжала его ладонь, и Бруно судорожно улыбнулся краем рта, а потом резко крутанул ее на месте, так, что юбки взвились чуть ли не до пояса. Промелькнула мысль, что правильно она надела приличные длинные панталоны, и Мирабель, удержав равновесие, подхватила подол, делая круг по патио, игриво взмахивая цветастой верхней юбкой из стороны в сторону, пока Бруно ее не поймал за локоть, перехватывая ладонь. Еще два быстрых круга почти в обнимку, щека к щеке (и Мирабель искренне надеялась, что ее очки не слишком больно впиваются в его лицо), а затем уже Бруно, уперев руки в бока, обошел ее по кругу, выстукивая пятками ритм пасильо, чтобы снова поймать за руку и раскрутить, уже в другую сторону. И снова большой круг по всему патио щека к щеке, чувствуя жар его ладони сквозь слои одежды…

Музыка стихла, и Мирабель остановилась, дрожащими руками поправляя очки. Оставалось надеяться, что пунцовые щеки все спишут на быстрый ритм танца, а никак не на то, что Бруно так и продолжал держать руку на ее талии.

1) Песня El Almirante Padilla была написана в 1953 году музыкантом Рафаэлем Эскалона

Вернуться к тексту

Потребовалось пара лишних секунд, чтобы Бруно ее отпустил, и, коротко кивнув, поблагодарил за танец, пятясь в привычный темный угол. Мирабель с опаской глянула в сторону, где стояли сеньора Доминга с Озмой, но к ее удивлению, сеньора Доминга теперь чуть ли не улыбалась ей, а Озма продолжала сиять от счастья.

— Я назову этот день праздничным, мой брат наконец-то танцевал с девушкой, а не со мной или с Хульетой! — радостно сказала Пепа, подхватив ее под руку и отводя в сторону — в центр патио потянулись другие парочки, и до Мирабель запоздало дошло, что они с Бруно отплясывали в одиночестве.

— Главное, чтобы меня снова не назвали вавилонской блудницей, уводящей чужих женихов, — пробормотала она, и Пепа хмыкнула, похлопав ее по плечу:

— А, ты же не знаешь. Наш Брунито в таких красках расписал все ужасы своей будущей семейной жизни с Озмой, что сеньора Доминга сама отказалась от помолвки, и еще благодарила Бога, что удалось избежать такой судьбы.

Мирабель ошеломленно уставилась на нее, и Пепа с легким раздражением пожала плечами — по Касите пронесся порыв прохладного ветра.

— Мой брат чудовищно изобретателен, когда нужно кого-то отпугнуть. И в том, чтобы добавить нашей маме головной боли. Ой, это моя любимая песня! Феликс, ты где, mi amor?

Пока-не-тетя Пепа упорхнула, всплеснув подолом солнечно-рыжей юбки, и Мирабель кружным путем двинулась к тете Розауре, которая старательно вязала шаль, чуть покачивая головой в такт музыке.

— Ты так славно танцевала, Мирабелита, я вот смотрела на вас, и себя с Кристо вспоминала на свадьбе, — невинным голосом промурлыкала она, накидывая петли, и Мирабель шлепнулась на стул, глядя на тетю Розауру с растерянным смущением. — Нет, деточка, что ты, я вовсе не намекаю. Но чтобы Бруно Мадригаль пригласил девушку танцевать, да не материнской указке — это событие.

— Это ничего не значит, — Мирабель нервно теребила лепестки кружевного цветка на своем подоле. Ощущение, что она наблюдает за схождением оползня, вновь вернулось, только теперь усилившись в несколько раз.

— Конечно, не значит, — покладисто согласилась тетя Розаура, хитро поглядывая на нее. — У меня так в горле пересохло, mijita, не принесешь стакан сока?

— Конечно, — Мирабель с готовностью вскочила со стула, направляясь к кухне. Ее остановили на середине пути — Хосе, Алонсо и Бенедикто, которых в своем времени она знала как обычных, солидных сеньоров, сейчас казались слегка… навеселе.

— Эй, слушай, а что, правда у вас там в Антьокии козы железные? — со смешком спросил Бенедикто, и Мирабель устало закатила глаза — ну конечно, спасибо, Освальдо, за длинный язык.

— Это не козы, а автобусы. Такие большие машины, — с любезной улыбкой сообщила она, и парни разразились хохотом.

— И что, у них прям рога? И копыта?

Мирабель раздраженно закатила глаза, идя дальше, но остановилась, услышав веселое:

— У нас теперь в Энканто два чудака! Один людей в крыс превращает и в ящики пихает, а другая на железных козах ездит!

Она резко обернулась на пятках, сверля взглядом всю троицу.

— К нам в Антьокию приезжал человек из Боготы, — с ледяной улыбкой прошипела она. — И он говорил, что в столице уже открыли кинотеатр⁽¹⁾. Показывают фильмы, записанные на пленку, на большом-большом экране. Или на совсем крохотном, вот таком, — она развела ладони на размер открытки. — И я не думаю, что Бруно говорил о том, что людей будут уменьшать до размеров крыс. Может, в будущем просто будут кинотеатры поменьше.

Вся ее речь утонула во взрыве хохота, и Мирабель, махнув рукой, прошла на кухню к кувшину с соком.

— Кинотеатр? — раздался голос за ее спиной, и Мирабель, вскрикнув от неожиданности, уронила стакан. Касита быстро вскинула плитку, ловя его на стыке, чтобы не разбился, и перекинула обратно на стол. Бруно смущенно потер затылок. — Извини.

— Ничего, все нормально, — Мирабель, переведя дух, сама щедро отпила сок гуавы. — Да, это такое место, где…

— Я знаю, как он выглядит. Просто не знал точно, как он называется, — Бруно потер подбородок. — А что, эти железные козы по горам тоже ездят?

— Еще и как, — Мирабель невесело улыбнулась.

— Представляю, как бы обрадовался твой кузен, если бы у него такая… «Коза» появилась, — беспечно произнес Бруно, и у нее сердце провалилось куда-то в пятки. — Главное, их пасти не надо. И они не теряются в лесу.

Мирабель против воли представила себе стадо автобусов на выпасе и ее скрутило хохотом. Она зажала ладонями рот, чтоб не ржать, как взбесившаяся ослица, на всю Каситу, но смешки все равно прорывались наружу. Ей так не хватало этого мягкого, теплого юмора Бруно, она так скучала по нему… На секунду время перестало иметь значение, прошлое или будущее, какая разница: перед ней был ее Бруно. Она могла услышать в его голосе будущие интонации, поймать в глазах мимолетную тень того, что будет в далеком-далеком потом...

Мирабель, выдохнув, разогнулась, смахивая выступившие от смеха слезы из-под очков. Бруно смотрел на нее со знакомым выражением на лице, с привычной мягкой улыбкой, и от этого начинало скрести в горле.

— Извини. Слишком богатое воображение, — Мирабель, смутившись, отвела взгляд и чуть ли не с радостью уставилась на кувшин. — Так, сок для тети Розауры!

— А ты была в кинотеатре? — спросил Бруно, и Мирабель чуть не разлила сок. В ее времени дядя Бруно однажды устроил для всей семьи что-то вроде домашнего кинотеатра, вызвав видение о фильме из будущего, но тетя Пепа так распереживалась из-за судьбы главных героев, что ее ураган разметал весь песок. Но рассказать об этом, она, конечно не могла.

— Нет. Он в Боготе, у нас в Антьокии его нет… но зато мой дядя Бруно показывал нам представления с крысами, — вырвалось у нее, и Мирабель прикусила язык. Бруно удивленно вскинул брови:

— С крысами?!

— Да. У него были ручные крысы, — Мирабель нервно улыбнулась, мысленно ругая себя: ну что стоило промолчать?! — И они играли в его… пьесах.

— У тебя и правда очень интересный дядя, — задумчиво произнес Бруно, и ее чуть снова не пробило на нервный смех.

— Да. Он у меня замечательный, — согласилась Мирабель, поставив кувшин подальше от края стола на всякий случай.

Она вернулась к тете Розауре, умудрившись не разлить сок, но посидеть в уголке, размышляя над тем, насколько сильно она перекроила будущее на этот раз, ей не дали. Хульета и Пепа в два голоса упросили ее снова сыграть на аккордеоне, и Мирабель, все еще размышляя о Бруно — о том Бруно, что будет показывать крысиные теленовеллы, и о том, не из-за нее ли ему вообще пришла в голову эта идея, машинально заиграла свою собственную песню о семье Мадригаль. И Касита, черт побери, ей в этом помогала!

У Мирабель вырвался жалобный писк, когда до нее дошло, что она творит. К счастью, очнулась она до того, как начала петь и получилось обойтись одной мелодией, но от понимания, насколько близко она была к провалу, в голове начинало гудеть. Как бы отреагировала сеньора Альма, назови она ее сейчас в песне «нашей абуэлой», перечисляя имена всех еще не рожденных внуков…

— Тетя, пожалуйста, можно мы вернемся домой?! — взмолилась Мирабель, возвращаясь на свое место, и тетя Розаура кивнула, выискивая взглядом кого-то в толпе.

— Одну секунду, я сейчас… О, сеньора Хосефа! — она торопливо отложила вязание, подходя к Пепе. — Вы бы не могли проморозить подвал? Время готовить сыры к Рождеству, а там уже опять тепло…

— Я постараюсь. Мне, правда, сейчас трудно испугаться до холода, но я честно постараюсь, — пообещала Пепа, обменявшись влюбленным взглядом с Феликсом. Вручив аккордеон сеньоре Гузман, Мирабель наконец-то вышла из Каситы, спиной чувствуя чей-то взгляд.

Чей-то очень знакомый, слишком знакомый взгляд.

Пепа и правда пришла к ним на следующий день, и не одна, а в компании с Бруно, которому выпала незавидная роль «погодного регулировщика». Тетя Розаура провела их к подвалу, и Мирабель, изнывая от любопытства, тоже спустилась вниз. Здесь и правда уже было не столько холодно, сколько сыровато и душно, и Пепа, наморщив нос, старательно зажмурилась.

— Так. Патасола. Мадремонте. Эль Мохан, идущий за мной по лесу, — забормотала она, обхватив себя руками, но в воздухе даже не повеяло ветерком. — Бруно, ну давай, ляпни что-нибудь, как ты умеешь!

— У тебя родится четверо детей за раз, — замогильным голосом произнес он, и температура резко упала — так, что у Мирабель в голове словно шутиха взорвалась, а в уши будто набилась вата. Она охнула, глядя на корку льда, покрывшую стены подвала, и увидела, как изо рта вырвался пар.

— Это правда?! — взвизгнула Пепа, круто оборачиваясь к своему брату, и над ее головой завихрились снежинки. — Четверо?!

— Я пошутил! — быстро сказал Бруно, натягивая руану на голову. — Ты сама просила…

— Дурак! Мне поливать кукурузу, а я ее сейчас заморожу! Или вообще весь Энканто залью! А там кофе сушат! — Пепа шлепнула его по плечу и зашипела. — Ты мог сказать что-то другое?! Как мне теперь успокоиться?!

— М-м-мирабель гот-товит чудес-сный чай, ус-спокаив-вающий, — простучала зубами тетя Розаура, кутаясь в шаль и поднимаясь по лесенке. — Может, и вам тоже?

— Да! — сердито рыкнула Пепа и тут же виновато зажмурилась. — Ох. Пожалуйста, простите, сеньора Розаура, Мирабель.

— Нормально, — у нее и самой зуб на зуб не попадал от холода, и Мирабель чуть ли не прильнула к горячей печке, ставя кастрюльку с водой на огонь.

— Нет, ты правда пошутил? Правда? — Пепа, не обращая внимания на легкий снег, падающий ей на плечи, села на стул и тут же вцепилась в Бруно, тряся его, как соломенную куклу. — Я точно не рожу четверых за раз?!

— Да я пошутил!.. Но кто знает, ты же сама мне запретила смотреть в твое будущее, — проворчал Бруно, пытаясь отцепить ее пальцы от своей руаны, и Мирабель с силой прикусила язык, чтоб не начать хихикать.

— Я тебя сейчас убью! Вот этими самыми руками! — снег начал сыпать еще сильнее, и Мирабель быстро налила травяной отвар в чашки, с шумом ставя их на стол:

— Чай! Отлично успокаивает!

Она вытащила из шкафчика бокадильо и дульче де папайуэла⁽²⁾ и, разложив в пиалы, поставила к чаю, пока тетя Розаура споро резала свежий сыр.

— О, андская папайя, моя любимая, — обрадовался Бруно, набирая себе полную ложку и отправляя в рот.

А ведь губы у него теперь сладкие.

Мирабель так резко отвернулась к печи, что перед глазами все смазалось в разноцветное пятно. Это была не столько мысль, сколько странное, сумрачное осознание, вспыхнувшее в голове, и нужно было срочно взять себя в руки.

— Сеньор Бруно, ради всего святого, простите, но… — чуть дрогнувшим голосом произнесла тетя Розаура. — Мой Освальдо, с ним точно все будет хорошо?

— Да, сеньора, — вежливо ответил Бруно, и Мирабель глянула на него через плечо — лицо у него было спокойным, и смотрел он прямо. — Ваш сын скоро вернется целым и невредимым.

— Но что же на душе так неспокойно, — вздохнула она, и Мирабель плеснула чай еще и для тети Розауры.

— Тетя, я видела сон, что Освальдо приедет с полными телегами покупок, — ласково сказала она, обнимая сеньору Розауру за плечи. — С ним точно все будет хорошо.

— Ох, дай Бог, деточка, дай Бог…

— Бруно, слышишь, у тебя появляется конкурент! Скоро главной по пророчествам у нас будет Мирабель, — развеселилась Пепа, уплетая бокадильо, и Бруно махнул рукой:

— Отлично. Тогда я смогу весь день плести корзины и шляпы из лозы, и никто не будет ко мне приставать с вопросом «надеть мне синюю юбку или красную, спать на правом боку или на левом?!».

— Терпи. Ты ж у нас теперь святой Иона, — хихикнула Пепа и блаженно вздохнула, довольно жмурясь. — Мирабель, чай просто великолепный. Расскажи, как его готовить, чует мое сердце, что он мне еще понадобится…

— Вокруг меня сплошные прорицатели, — Бруно подпер голову кулаком, весело глядя на сестру, и Пепа шутливо ущипнула его за кончик носа:

— Ну так с кем поведешься…

Мирабель почувствовала слабый укол в сердце — через год, когда у Хульеты и Пепы родятся дети, все начнет меняться. Они не оттолкнут Бруно, он сам отступит в сторону, понимая, что сейчас не до него. Он будет помогать, будет сидеть с детьми, смешить их своими выдумками и рассказами, но ее сестры и кузены будут взрослеть, открывать свои собственные двери, свои Дары…

Мирабель впервые задумалась над тем, что в своем времени она шла по его стопам, став любимой тетей, которая всегда была рада провести время со своими племянниками, оставаясь незамужней и бездетной.

Она случайно встретилась взглядом с Бруно, и он смущенно отвернулся, торопливо допивая чай. Когда за Мадригалями закрылась дверь, тетя Розаура с улыбкой поинтересовалась, не слишком ли жарко натоплена печь:

— А то у тебя, Мирабелита, щеки так и горят.

— Это от чая. Он горячий! — Мирабель быстро помахала ладонями перед лицом, и тетя Розаура с серьезным видом кивнула.

Благодаря дару Пепы, в подвале теперь можно было не только сыр выдерживать, но и подвесить колбаски чорризо, не боясь, что они скоро испортятся, так что на ближайшую пару дней у Мирабель и сеньоры Розауры дел хватало. Они работали в четыре руки, рубя мясо, добавляя специи, набивая оболочки, и Мирабель даже ночью во сне видела бесконечные ряды колбасок, которые она развешивала на крючках в подвале…

— Вот вернется мой Освальдито, и обрадуется, когда мы ему к фасоли чорризо подадим, — вздохнула тетя Розаура, шмыгнув носом, и Мирабель кивнула:

— Конечно! Может, уже завтра он и придет…

Она распрямилась, отирая пот со лба тыльной стороной запястья, и с облегчением поняла, что кажущийся бездонным чан с мясом опустел. Развесив последнюю партию над очагом, чтобы чорризо пропитались дымом, Мирабель обмякла на стуле, пытаясь найти в себе силы заняться уборкой.

С улицы донесся какой-то шум и крики, и тетя Розаура выглянула в окошко:

— Что такое?

— Там Переса молнией убило! Его Бруно проклял! — раздалось в ответ, и Мирабель мигом вскочила на ноги. Они с тетей Розаурой вышли из дома, присоединяясь к идущим людям:

— Да не молнией, а камнем что с неба упал!

— Да не камнем и не молнией, а деревом расшибся, насмерть, вот-те-крест!

Мирабель невольно ускорила шаг, забыв про усталость, проталкиваясь через толпу вперед.

Сеньор Перес, живее всех живых, стоял возле подрубленного дерева, упавшего на его дом и проломившего крышу, и в полный голос орал на Бруно:

— Да чтоб ты сквозь землю провалился! Толку с твоих предсказаний! Дом мне кто починит, а? А все ты виноват!..

Мирабель задохнулась от злости, дернувшись вперед, но ее остановила тетя Розаура, покачав головой.

— Да что стряслось-то? — не выдержал кто-то в толпе, и сеньор Перес, обернувшись к зрителям, взмахнул руками:

— Я дерево решил срубить, вот как этот мне говорил, а оно возьми — и на дом мой повались…

— А смотреть, с какой стороны рубить, кто должен?! — не выдержала Мирабель, и сеньор Перес побагровел:

— А вы бы, сеньорита, помолчали и не лезли, когда другие говорят… Это все Бруно виноват, если б он сказал, как дерево рубить…

— Может ему еще рассказать, как вам ложку держать? — прошипела Мирабель, не обращая внимания на тетю Розауру, которая ее шепотом уговаривала не влезать.

— Довольно. Сеньор Перес, мне жаль, что ваш дом пострадал, — Альма прошла вперед, заступая Бруно. — Мы все вам поможет. Мой зять, Феликс, и мой сын уберут дерево и починят крышу…

— И стену, — буркнул Перес, притихнув перед авторитетом сеньоры Альмы де Мадригаль, и она кивнула:

— Разумеется. Если вы пострадали, у Хульеты готова партия эмпанад…

— Я руку себе потянул, и мозоль натер, — сеньор Пересбросил еще один обвиняющий взгляд на Бруно. — А этот…

— Мой сын очень сожалеет. Правда, Бруно? — с легким нажимом произнесла Альма, и Бруно поднял голову. Мирабель показалось, что ей куда-то между ребер вогнали иглу — она узнала это усталое разочарование на его лице.

— Да. Мне очень жаль, — согласился он, и сеньор Перес фыркнул.

— Толку-то с…

— Закончим на этом, — в голосе Альмы громыхнула сталь, скрытая под вежливой улыбкой, и сеньор Перес, на удивление, замолчал. Люди, убедившись, что никто не помер от молнии или камня с неба, земля не разверзлась, и больше ничего интересного не произойдет, начали расходиться.

— Мирабелита, деточка, не надо тебе связываться с этим Пересом, — шепотом увещевала ее тетя Розаура, потянув к дому. — Он из тех людей, что как коровья лепешка на дороге — не трогай, а то вонь будет стоять весь день.

— Ну это же глупо! Бруно вообще не виноват в том, что дерево упало на дом! — Мирабель сердито взмахнула рукой, и тетя Розаура вздохнула:

— Ты это знаешь, я это знаю, но Пересу проще обвинить Бруно Мадригаля, чем себя…

— Вот и плохо!

Мирабель развернулась, возвращаясь назад, кипя от возмущения, уже готовая ругаться с абуэлой даже в этом времени… и растерянно остановилась, завернув за угол: Альма что-то очень тихо говорила Бруно, ласково проводя рукой по его голове. Бруно кивнул, а затем, словно ослабев, уткнулся лбом в плечо своей матери, и она обняла его, гладя по спине. Мирабель торопливо шагнула назад, но камешек хрупнул под ногой, и Альма обернулась к ней, прожигая ледяным взглядом.

— Вы что-то хотели, сеньорита Ортис? — сухо спросила она, а Бруно отвернулся, и Мирабель видела его напряженные, сведенные плечи под руаной.

— Я… простите, донья Альма, я… мы с тетей Розаурой чорризо делали. Хотите мы вам принесем через пару дней связку? — Мирабель мечтала провалиться сквозь землю, но из глаз Альмы пропала колючая настороженность, оставляя вежливую прохладу.

— Благодарю, сеньорита Ортис, и передайте благодарность сеньоре Розауре. Пока не надо. Но от головки знаменитого сыра Розауры с орегано к Рождеству мы не откажемся.

— Да. Конечно. Спасибо! Извините, — Мирабель попятилась, скрываясь от взгляда абуэлы, и перевела дух.

Господи, ей пора научиться не вмешиваться в дела семьи Мадригаль в этом времени, особенно с грацией капибары на льду!

1) Первый кинотеатр был открыт 8 декабря 1912 года в Боготе и назывался он Salón Olympia.

Вернуться к тексту

2) Папайуэла — это горная папайя (еще ее называют андской папайей), небольшие жесткие плоды. В сыром виде их никто не ест, но их режут на дольки и долго томят в сиропе со специями (корица, гвоздика или анис), а потом подают к столу, либо в горячем виде, либо в остывшем, как варенье.

Вернуться к тексту

Освальдо вернулся в субботу, и его прибытие было сравнимо разве что с визитом президента Колумбии: Мигель Хесус, первым увидевший караван повозок, завопил как резаный и, оставив коз на божий промысел, помчался в Энканто. Когда Освальдо добрался до площади, его уже ждал весь город, разве что без цветов и праздничных фанфар. Тетя Розаура, залившись слезами и благодаря всех святых, стиснула своего сына в таких крепких объятиях, что он побагровел и захрипел, чуть не потеряв сознание. Мирабель тоже повисла у него на шее, звучно чмокнув в щеку, на что Освальдо закатил глаза и проворчал что-то про «женскую сентиментальность».

Чуть оправившись от родственной любви, Освальдо принялся деловито раздавать привезенные товары, сверяясь с изрядно замусоленным списком, словно очень подрощенный младенец Иисус в Сочельник. Передав Мирабель ткань и нитки, он хитро подмигнул, махнув рукой на телегу:

— Я там тебе еще кое-что привез. Ну, знаешь, просто подумал, что будет не лишним… — он сдвинул плотную ткань в сторону и Мирабель показалось, что желудок у нее подпрыгнул и провалился сам в себя.

Освальдо привез ей швейную машинку. Сейчас.

А в ее времени сеньор Освальдо Ортис привез швейную машинку для Мирабель Мадригаль на ее десятилетие, по просьбе папы.

— Что, не нравится? Или не та модель? — настороженно спросил Освальдо, и Мирабель, очнувшись, улыбнулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле:

— Нет, просто… Ух-ты! Я о ней мечтала! Спасибо, Освальдо!

— Да ну, ерунда… — расслабившись, он расплылся в самодовольной улыбке, возвращаясь к раздаче подарков.

Мирабель, поднапрягшись, подняла швейную машинку — она была в деревянном коробе с ручкой и маленьким замочком, на ручном приводе, а не на ножном, как в ее будущем… Но это была швейная машинка. И даже рисунок на коробе был тем же самым — вьющая лоза с листочками, как на ее старой…будущей машинке.

За обедом, который тоже ощущался праздничным, потому что в дом Ортисов набилась половина города, Освальдо пересказали все новости: и что коза у него теперь с божьим благословением, и что его кузина подралась с Озмой за Бруно, что сеньора Переса чуть не убило насмерть деревом, потому что Бруно его проклял, а у сеньоры Паулины курица снесла яйцо с двойным желтком, у сеньора Хосе ослы сбежали, забрались на поле и чуть не вытоптали недавно посаженную кукурузу, но их прогнал ураган Пепы, которой привиделось, что на нее чудище из лесу идет, а это оказалось не чудище, а Бенедикто, перепивший агуардиенте…

Мирабель поначалу слабо пыталась поправить самые нелепые слухи, но в конце концов просто замолчала, сидя за столом. Тетя Розаура, с умилением глядя на своего сына, только вздыхала, радуясь, что чорризо как раз поспели.

Наконец, распрощавшись с самыми упорными гостями, пообещав им что завтра на воскресных танцах у Мадригалей все расскажет, Освальдо шумно выдохнул и сурово уставился на Мирабель.

— Ты что, и правда дралась с Озмой за этого?! — возмутился он, и Мирабель тут же вскинулась:

— Я не дралась! И прекрати называть Бруно «этим»!

— Ну уж нет, — Освальдо упер руки в бока и выпятил грудь. — Как единственный мужчина в нашей семье, я против. Мы тебе жениха и получше найдем, чем этот… Бруно.

— Да не нужен мне никакой жених! Освальдо, хватит, — Мирабель сердито бросила грязные вилки в таз с водой.

— Вот стоило уехать из дома, так сразу все наперекосяк, и коза удрала, и Бруно за моей кузиной стал ухаживать… Тьфу, — буркнул Освальдо, возвращаясь за стол.

— Ну, коза, слава Богу, вернулась, — справедливости ради заметила тетя Розаура, подкладывая в его тарелку еще одну порцию фасоли с чорризо. — А что до Бруно Мадригаля… хороший молодой человек, вежливый, воспитанный, из приличной семьи…

— Породниться с Бруно Мадригалем?! Да ни за что, он же нам всех коз сглазит! — Освальдо всплеснул руками, и Мирабель издала придушенный рык:

— Да я не выйду за него замуж!

— Вот и правильно, — тут же обрадовался он. — Вот Бенедикто, например…

— Который перепил агуардиенте, — ввернула Мирабель, яростно оттирая тарелки в мыльной воде, но Освальдо лишь махнул рукой:

— С кем ни бывает… Так вот, хороший, нормальный парень, между прочим, гончар, его отец кувшины делает, так они холод долго держат! И крепкие. А не хочешь за Бенедикто, так мы…

— Сынок, что это ты мою племянницу так сватаешь, а? Нашу девочку мы только за самого лучшего отдадим, и то, еще подумаем, достоин ли он такого сокровища! — тетя Розаура шутливо хлопнула Освальдо по лбу краем фартука. — Ты лучше ешь, ешь, бедненький мой, совсем с лица спал, исхудал-то как…

На следующий день в Каситу снова набились все жители Энканто, желая услышать о мире за горами и о том, чем нынче живет Колумбия. Освальдо, устроившись в удобном кресле, довольно огляделся и набрал в грудь воздух, когда Мирабель тихо произнесла:

— Не забудь сказать «спасибо» Бруно.

— Да ну вот еще! — Освальдо поджал губы, но тетя Розаура неожиданно ее поддержала:

— Мирабелита верно говорит. Или что, хочешь чтоб все думали, будто я тебя не воспитывала?!

— Понял я, понял… — Освальдо тяжело вздохнул и поднялся на ноги. — Прежде всего, я хочу сказать спасибо…

— Большое, — прошипела Мирабель не разжимая губ, и Освальдо, раздраженно закатив глаза, поправился:

— Большое спасибо сеньору Бруно за удачное предсказание.

В Касите стало тихо до звона в ушах. Бруно кивнул, принимая благодарность, а сеньора Альма тепло улыбнулась, и Освальдо наконец-то начал рассказ. Мирабель знала, что сеньор Ортис был тем еще любителем поболтать, да и придумать мог что-то для красоты, но сейчас, кажется, он был честным…

— Вот с бананами была неудача, их никто не покупал, все говорили про какую-то компанию, которая этим занимается… Меня к ним отправили, так тамошний главный разохотился, предложил семьдесят сентаво за каждую гроздь, если подпишу соглашение… У меня вот, с собой забрал, — Освальдо, порывшись в сумке, вытащил сложенный в несколько раз листок бумаги с какими-то вензелями и странным флагом из треугольников красного, белого и синего цвета сверху. Мирабель прочитала часть названия «United Fruit Com…», а остальное скрыла его рука. — Это, в общем, иностранная компания…

— Нет, — Бруно поднял голову. — Мы не будем подписывать никакого соглашения. И никакой торговли с чужими компаниями.

— Я поддерживаю мнение моего сына, — сеньора Альма взяла его за руку, и Освальдо, пожав плечами, порвал лист на четыре части, сминая и отправляя обратно в сумку.

— Ну, нет, так нет. Мне он, главный этот, не понравился, да и платить вроде будут какими-то купонами, а нам они на что?.. А так все по старому, Консервативная партия у власти, они вовсю торгуют вот с этими иностранцами, людям, вроде, не сильно нравится, но я так-то не болтал особо и не выспрашивал, — Освальдо развел руками, и тетя Розаура перекрестилась, поблагодарив Деву Марию за сыновье благоразумие.

— Годы идут, а ничего не меняется, — вздохнула Альма, коснувшись медальона на груди, и слабо улыбнулась. — Сеньор Освальдо, спасибо за эту поездку, за новости и новые вещи. Давайте же праздновать ваше возвращение!

Мирабель присоединилась к аплодисментам, и Освальдо, раздувшись от гордости, поклонился всем собравшимся.

Разумеется, сегодня вечером он был нарасхват, и Мирабель, не желая мешать другим девушкам отплясывать с «героем дня», сказалась больной, хромой и уставшей, сидя рядом с тетей Розаурой. Песни текли рекой, как и напитки семьи Мадригаль, и в этом времени крепкие, как и их магия, Освальдо уже второй раз приглашал на танец Озму Перальто, и она кружилась с ним в ритме бамбуко, с хитрой улыбкой держась за краешек его платка…

Бруно как обычно ускользнул, стоило начаться танцам, и она совсем не ожидала повторения прошлого воскресного вечера — в конце концов, чудеса случаются редко, а некоторые и вовсе так лишь однажды. Стул под Мирабель слегка подпрыгнул, и она непонимающе огляделась — все было так же, как и всегда. Стул снова подпрыгнул, чуть не уронив ее на пол, а две плитки перед ней подскочили, переворачиваясь другой стороной, словно указывая направление, и Мирабель испуганно глянула на тетю Розауру — она, к счастью, не сводила глаз со своего сына и Озмы.

— Тетя, я отойду ненадолго, — шепотом предупредила Мирабель, и тетя Розаура рассеянно кивнула, выглядя так, словно уже планировала свадебное меню:

— Да, конечно, деточка…

Мирабель осторожно двинулась по плиткам, которые для нее переворачивала Касита.

— Ну и куда ты меня ведешь? — шепотом поинтересовалась Мирабель, подходя к закутку около кухни, и плитка щелкнула. — Да, спасибо, очень понятно…

— Знаешь, из всех горожан, ты первая говоришь с нашим домом, — раздался голос Бруно, и Касита довольно звякнула столиком. Мирабель бросило одновременно в жар и холод, и она попыталась принять самый невинный вид:

— У вас просто такой чудесный дом, грех не поболтать с ней… ох, — она осеклась, уставившись на Бруно. Он снова сидел на ступенях угловой лесенки, как раз под портретом абуэло Педро, и у Мирабель оборвалось сердце. — Господи, вы так похожи!

Бруно, вздрогнув, на мгновение обернулся, глядя на портрет своего отца, и чуть сгорбился, поднимая плечи.

— Нет. Я не очень-то похож на моего отца.

Мирабель с силой прикусила язык, чтобы не выпалить: «Нет, ты очень на него похож. В тебе есть его отвага, в тебе бьется его сердце, способное на бескорыстную любовь, ты пожертвуешь своей жизнью ради меня, так же, как абуэло Педро, и лишь по счастливой случайности я найду тебя в стенах спустя десять лет с твоего ухода…»

— У вас похожий взгляд, — выдавила она, и Бруно промолчал, опустив голову. Касита чуть щелкнула черепицей, и Мирабель сердито нахмурилась, на секунду повернувшись к стене.

— Извини, что я тут оказалась. Просто ваш дом меня чуть не скинул со стула, а потом привел сюда, — Мирабель оставалось надеяться, что Бруно примет это объяснение, которое в принципе было абсолютно правдивым, за исключением пары нюансов.

— Ничего страшного. Первый этаж открыт для всех и всегда, — Бруно, ссутулившись еще сильней, уперся подбородком в колено, закрывая глаза, и Мирабель прищурилась.

— Бруно… у тебя все хорошо?

— Конечно, — легко соврал он, и Касита сердито толкнула ступеньку — он коротко вскрикнул, рефлекторно прижав ладонь к виску, и Мирабель подалась вперед:

— У тебя голова болит? Я… позову Хульету?

— Не надо. У моей сестры единственный выходной, так пусть она отдохнет, — Бруно открыл глаза, устало глядя на нее. — Это само пройдет.

— Я… тогда пойду? Чтобы не мешать тебе… — Мирабель неуверенно повела плечом, понимая, что не может вот так запросто, как сможет в будущем, сесть рядом на ступеньку, чтобы избавить от головной боли.

— Ты не мешаешь, — еле слышно отозвался Бруно, и Мирабель, поколебавшись, села на нижнюю ступеньку. Сердце колотилось так быстро, что она начала всерьез опасаться за свои ребра, ладони опять вспотели, и она не знала, что сказать и как сказать…

— Ты разве не боишься за свою репутацию? — Бруно продолжал смотреть на нее, и в животе словно сворачивался шерстяной клубок из солнечного света. — Вдруг придется выходить за меня замуж?

— А что, это такое страшное наказание? — поинтересовалась Мирабель, невольно копируя его позу, и на губах Бруно мелькнула улыбка:

— Ну как же… вдруг напророчу нам бед и горестей?

Мирабель, не выдержав, тихо рассмеялась, но смех быстро увял на ее губах: она и сама может напророчить несчастья. А что еще хуже — она так и не знала, что с ней случится через семь лет, когда у Хульеты и Агустина родится третья дочь, маленькая Мирабель Мадригаль.

— Извини. Это все еще мои глупые шутки, — Бруно снова закрыл глаза, теперь уже упираясь лбом в колено, и Мирабель прикусила губу, борясь с собой… и проигрывая.

— Я могу помочь тебе? — тихо спросила она, и Бруно покачал головой:

— Это и правда само пройдет. Ты… тоже отдохни. Воскресенье же. И твой кузен вернулся.

«Мой кузен — оба моих кузена — еще не родились!» — Мирабель тяжело вздохнула, упираясь спиной в родную стену Каситы. У нее даже пальцы зудели от желания прикоснуться к нему, но теперь это было под запретом. Сейчас это было нельзя.

— Через месяц, в наш с сестрами день рождения, будет большая фиеста. Все желающие могут заглянуть в наши комнаты… волшебные комнаты, — вдруг произнес Бруно, не поднимая головы.

— Правда? — удивилась Мирабель — кажется, это была еще одна традиция, которая отойдет в прошлое к тому моменту, когда она родится. В ее времени комнаты были открыты для гостей только в день церемонии получения Дара.

— Да. Всем нравится в комнате Хульеты — там очень спокойно и уютно. Это как огромный сад с целебными растениями. А к Пепите лучше без зонтика не заходить. Там облака и радуги, а иногда идет дождь. Но и тогда там очень красиво.

— А какая твоя комната? — спросила она, понимая, что никогда не видела комнаты дяди Бруно до того, как он ушел в стены.

— Ужасная. Там песок… и еще песок. Очень много песка. И скала, на вершине которой моя пещера видений. Ко мне никто не заходит, — Бруно поднял голову, в упор глядя на нее. Мирабель слабо улыбнулась, понимая, что не может сказать: «Однажды я вломлюсь в твою комнату и случайно ее разрушу в поисках видения, которое ты разобьешь, чтобы спасти меня».

— Пригласишь в гости? — слова сорвались, опередив разум, и Бруно кивнул:

— Да. Если захочешь, то загляни ко мне в этот день. Я даже подмету пол. Правда, это будет незаметно, потому что песок… он вездесущий.

Мирабель улыбалась, чувствуя, как его слова режут сердце — он говорил с той же интонацией, с которой в будущем скажет: «Когда спасешь семейное волшебство, то приходи навестить».

— Я приду к тебе, — твердо пообещала она, и Бруно замер. Раздались шаги и Касита мигом погасила две свечи, оставляя их в темноте. На кухню прошли Бенедикто и Освальдо, и Мирабель закатила глаза — Освальдо громким шепотом рассказывал про фотокарточки с полуголыми девицами, которые он, конечно, в Энканто не привез, но насмотрелся на всю жизнь вперед…

От понимания глупости ситуации ее чуть не пробило на нервный смех, и она торопливо зажала рот ладонью. Раздался знакомый шорох — Бруно пересел к ней ближе, и в темноте она едва могла различить его лицо: он прижимал палец к губам, и от этого стало еще смешнее.

— И что, хочешь сказать, панталоны у тех девиц… коротенькие? — восхищенно прошептал Бенедикто из кухни, и Мирабель издала слабый булькающий звук, пытаясь не рассмеяться в голос.

— Да их почти вообще нет! Срам такой, просто ужас! — с восторгом отозвался Освальдо, и Бруно наклонился к ее уху:

— Твой кузен меня точно убьет, если они нас увидят…

Сердце у Мирабель провалилось куда-то в недра земли, вспыхивая и сгорая, и она бездумно повернула голову, касаясь губами его подбородка, ведя выше, почти касаясь рта... Бруно судорожно вздохнул, словно превратившись в камень, и Мирабель очнулась.

И что теперь про нее подумает Бруно?! Что она и правда «блудница вавилонская»?!

— А вместо нижних рубашек там вообще такое непотребство… — Освальдо и Бенедикто вышли из кухни, к счастью, ничего не заметив — воображаемые полуголые девицы были куда интересней, чем темный угол в Касите.

Мирабель боялась шевельнуться, чувствуя дыхание Бруно на своих губах, заново осознавая, что она делает, где и когда она находится… Они никогда не целовались в будущем — Бруно мог коснуться губами ее лба, ее щек, и Мирабель принимала это, не требуя большего, а здесь, в этом оглушительно-настоящем сейчас все было иначе. Он чуть шевельнулся — не отстраняясь, а прислоняясь лбом к ее лбу, и Мирабель поняла, что сейчас умрет на месте от разрыва сердца.

Она коснулась его рукава, ведя пальцами вверх: по жесткой ткани воскресной рубашки, к колючей шерстяной руане, которая в этом времени еще не стала слишком мягкой и тонкой от многочисленных стирок, к его шее, слыша рваное дыхание Бруно.

— Антьокенита… — еле слышно шепнул он, и Мирабель заставила себя очнуться от этого сладкого дурмана. Потому что она не из Антьокии, она не кузина Освальдо Ортиса, потому что, черт побери, она будущая племянница Бруно, которая еще даже не родилась!

— Прости, — выдавила она, чувствуя мгновенно окостеневшие мышцы под своей ладонью. — Мне надо вернуться к тете Розауре, пока она…

— Да, — Бруно расслабился, и Мирабель впервые захотелось разрыдаться. Она могла, действительно могла бы быть с ним в этом времени, умолчав о правде, но что случится через семь лет? Если она растает в воздухе, или упадет замертво — она же разобьет Бруно сердце. А если оттолкнет сейчас, то это точно так же ранит его.

Мирабель не смогла себя остановить и коснулась губами его щеки на прощание, торопливо вскакивая со ступеньки и на подкашивающихся ногах возвращаясь в патио к шуму и песням, к яркому свету и веселым лицам, которые для нее сейчас сливались в мутное пятно.

Почти вслепую она добралась до своего места, и тетя Розаура мигом повернулась к ней, взяв за руки и чуть наклонившись:

— Мирабелита? Деточка, скажи честно, мне нужно поговорить с чьей-то матерью? — тихо спросила она, и Мирабель торопливо замотала головой:

— Все хорошо, тетя. Я просто… Это…

«Я люблю Бруно. Я его люблю: в будущем, в прошлом, я люблю его всю его жизнь».

Мирабель судорожно вздохнула, сдергивая очки и пряча лицо на теплом и мягком плече сеньоры Розауры.

— Идем домой? — предложила она, и Мирабель кивнула. — Пускай Освальдо повеселится, а мы с тобой пойдем… потихонечку, не торопясь…

Мирабель надела очки, загоняя боль в самую глубину сердца, растягивая губы в веселой и беззаботной улыбке, чтобы не привлекать внимания. Рука об руку с тетей Розаурой они двинулись к дому Ортисов по тихой ночной улице.

— Мирабель, mijita, скажи мне… тебя кто-то обидел? — осторожно спросила тетя Розаура, и Мирабель покачала головой. — Повел себя… распущенно?

— Это скорее, я… ох, — Мирабель смолкла, понимая, что ей теперь осталось только надеть багряные одежды и пойти в церковь каяться в грехах. Тетя Розаура еле слышно хмыкнула:

— Ну, видала я настоящих распутниц, и ты на них ни капельки не похожа. Он разбил тебе сердце?

— Я боюсь, что это я разобью ему сердце, — признала Мирабель, опустив голову, и тетя Розаура, вздохнув, погладила ее по руке.

Утром Мирабель проснулась окончательно разбитой. Во сне она снова и снова видела несущийся на нее автобус-чива, только на этот раз все заканчивалось темнотой и безграничной пустотой, в которой она растворялась, подобно крупинке соли в стакане воды. С трудом выбравшись из гамака, Мирабель побрела в коррель к козам, и, видимо, ей было настолько плохо, что даже Кокетка не стала ее бодать и жевать юбку.

Она заставляла себя быть обычной, быть нормальной и веселой, но в груди ныло от глухой боли. Тетя Розаура освободила ее от работы по дому, но Мирабель, которую не так воспитывали, взялась подметать пол. А потом можно будет сшить себе новую юбку — голубую, только голубую, на которой она, может быть, где-то с внутренней стороны вышьет песочные часы, развернув их набок…

Мирабель распахнула дверь, чтобы вымести мусор и уставилась на Бруно, стоявшего у ворот калитки. Кровь бросилась в лицо, и она чуть не уронила метлу от неожиданности, и лишь секундой позже поняла, что выглядит Бруно скорее испуганным, чем возвышенно-влюбленным.

— Мирабель… как ты себя чувствуешь? — нервно спросил он, и Мирабель пожала плечами.

— Нормально. Все в порядке, — она даже попыталась улыбнуться, но Бруно, помедлив, перемахнул через низкий забор. — Что?..

— Хульета испекла чудесные эмпанады. Я решил принести тебе. Парочку. Немного, — он протянул руку с бумажным свертком, и Мирабель окончательно перестала понимать, что происходит.

— Спасибо, конечно, но…

— Съешь их. Обязательно. Они очень вкусные и… да, — Бруно смотрел на нее с таким отчаянием, что Мирабель торопливо развернула сверток и откусила кусок от эмпанады.

— Спасибо. Да, они и правда отличные… — она проглотила эмпанаду, не чувствуя вкуса, и в его глазах промелькнуло что-то вроде облегчения.

— Хорошо. Да. Я пойду, там еще у Переса стену дошпаклевать надо… — Бруно попятился, а затем, постучав по деревянной калитке, перепрыгнул через забор, шагая по улице привычно сутулясь.

Тетя Розаура, наблюдавшая за всей сценой из окна вопросительно кашлянула, и Мирабель растерянно покачала головой. Если бы только ее состояние можно было исцелить маминой едой…

На следующее утро Мирабель, выйдя из дома, чуть не завопила от неожиданности — Бруно сидел по ту сторону заборчика, резко вскочив на звук открывающейся двери.

— Ты чего?! — громким шепотом спросила Мирабель, и он неуверенно повел рукой в воздухе:

— Я… тут просто… гуляю.

— Сейчас?! — Мирабель красноречиво ткнула пальцем в сизое сумрачное небо — до рассвета было еще с час.

— Я люблю ранние прогулки! — выпалил Бруно. — И… о. Точно. Молоко. Можно? Немного. А я тебе принес… арепы. От Хульеты. Свежие!

Мирабель невольно подумала, что либо их недо-поцелуй на лестнице ей приснился, либо она сошла с ума и сейчас лежит в горячке. Бруно вел себя слишком странно даже по меркам себя из будущего.

На следующее утро все повторилось, и Мирабель окончательно запуталась. Может, это его попытка ухаживать за ней? Но в этот вариант верилось слабо — хоть Бруно и был чудаковатым, но это его поведение побивало все рекорды, включая попытки в будущем повторить с крысами футбольный матч из грядущих девяностых годов, в котором Колумбия выиграет у Аргентины...

Вспомнив, что ничто так не помогает навести порядок в мыслях, как стирка, Мирабель отправилась на реку с корзиной грязных вещей. Она достирывала рубашку Освальдо, когда рядом с ней сел Бруно и вполголоса спросил:

— Мирабель… кто ты на самом деле?

Мирабель не уронила рубашку обратно в реку только потому, что ее словно парализовало. Она медленно повернула голову, растерянно глядя на Бруно, который бездумно касался пальцами воды.

— В тот вечер… воскресенье, я заглянул в будущее. Твое будущее. Хотел… неважно, но я увидел только один день. Ты выглядела… больной. Прости. А потом в видении ты легла спать… я не подсматривал за тем, как ты переодевалась! — неожиданно резко произнес он, вскинув голову, и Мирабель издала слабый звук. — Просто… ты легла спать. И все. Видение закончилось. Как будто у тебя… не было завтра.

Мирабель продолжала молчать, бессмысленно скручивая в руках мокрую рубашку.

— Я принес эмпанады. Ты ведь сказала, что некоторые мои видения не обязательно говорят о том, что точно случится. Я думал… Я хотел, чтобы ты жила. Я вернулся домой, заглянул в будущее… и увидел новый день. Но только один. И потом, я снова смотрел. Я приходил утром, потому что боялся, что сеньора Розаура или Освальдо закричат… что ты умерла. Но ты жива… слава Богу. Просто… у тебя нет будущего. То есть… я не могу его увидеть дальше, чем на завтрашний день. И я хочу спросить… Кто ты? — Бруно подался вперед, бездумно стискивая через руану крест на своей груди. — Ты ангел? Или ты святая?

У Мирабель вырвался истеричный смешок, и рубашка Освальдо все-таки порвалась с печальным треском.

— Я уж точно не святая, и не ангел, — она уставилась на свои руки и бессильно уронила рубашку на берег. Правда наконец-то вышла из тени.

— Но кто ты тогда? — с упрямым отчаянием спросил Бруно, и Мирабель повернулась к нему, набирая воздух в грудь:

— В медальоне, который носит сеньора Альма, хранится маленькая фотография ее мужа, вашего отца — Педро, а под ней лежат первые прядки ваших волос: твоя, Хульеты и Пепы. Пепа обожает танцевать босиком, а в детстве она лазила по деревьям и свистела громче всех мальчишек, и Альма звала ее «Пепита-Дьяболо». Хульета часто напевает себе под нос, когда готовит, а еще она чихает каждый раз, когда смотрит на солнце. Она обожает горячий шоколад с сыром, а вот чорризо не любит. А еще она лучше всех играет в техо, только времени не хватает... Ты… твои глаза светятся зеленым, когда ты смотришь в будущее. Твои предсказания появляются на изумрудных пластинах. Ты любишь дульче де папайуэла, кофе с корицей и щепоткой какао, ты стучишь по дереву, не наступаешь на трещины, тебе не нравится санкочо, у тебя часто болит голова после твоих видений, потому что они мелькают слишком быстро, тебе нравится выдумывать разные истории… — Мирабель замолчала, чувствуя, что начинает задыхаться. Бруно чуть прищурился, потирая подбородок, а затем очень медленно произнес:

— Ты очень много знаешь про нас. Ты говоришь с Каситой…

— Потому что я выросла в Касите. Только не сейчас, а потом. Я… пришла сюда из будущего. Поэтому ты не можешь меня увидеть в своих предсказаниях — меня еще нет.

Бруно молча смотрел на нее, а затем в его глазах забрезжило осознание пополам с паникой:

— Ты из... ты знаешь… Господи. Пожалуйста. Скажи, что ты не моя дочь, потому что иначе я пойду и убьюсь о первую попавшуюся пальму!

Мирабель сдавленно хихикнула и ее наконец-то прорвало. Из глаз покатились слезы, но в то же время из груди рвался дикий хохот, она понимала, что выглядит абсолютно безумной, но остановиться было свыше ее сил. Мирабель сняла очки и торопливо плеснула себе в лицо водой, и снова разрыдалась, сморкаясь в рваную рубашку Освальдо — хуже уже не будет. Бруно продолжал ждать ее ответа, и она сдавленно прохрипела:

— Нет, ты не... я не твоя дочь…

Шмыгнув носом в последний раз, она запрокинула голову, таращась в ясное небо.

— В следующем году у Хульеты и Агустина родится ребенок. Девочка. Ее будут звать Исабела. Через три года родится еще одна девочка. Луиза. А еще через два с половиной года… рожусь я. Мирабель. Мирабель Валентина Рохас Мадригаль.

— Святая Дева, молись за меня, грешного, — пробормотал Бруно и опустил голову в реку. Мирабель испуганно вскрикнула, но он выпрямился уже через секунду. — Я, кажется, понял, почему люди от меня разбегаются. Это очень… странно, знать, что будет.

Мирабель вздрогнула, машинально обхватив себя за плечи, и Бруно с силой хлопнул себя по лбу:

— Я не это… Нет. Прости. То есть, ты родишься через… семь лет? — уточнил он и потряс головой. — Но ты есть. Ты здесь. И тебе уже двадцать… три?

— Двадцать пять, — Мирабель надела очки, чувствуя, как ее начинает знобить. Бруно резким, отрывистым жестом отер воду со своего лица, заправляя волосы за уши, и у нее сбилось дыхание.

Красивый.

Любимый.

— Это… твой дар, да? Раз ты в семье Мадригаль, то у тебя есть дар, — забормотал Бруно, набирая в горсть мелкие камешки из воды. — Ты пришла сюда… в это время. Ты… — он остановился, глядя на свою руку. — Я тебя чуть не… Ты меня…

Он выронил камешки и с силой прижал руки к лицу.

— Твой дядя Бруно из Антьокии, — глухо произнес Бруно, так и не отняв руки, и у Мирабель внутри все сжалось. — Который показывает крысиные спектакли. У которого болит голова. Который стучит по дереву и себя по лбу. Это я. Ты говорила обо мне. Господи! — вдруг выкрикнул он, резко распрямляясь. — Ты же назвала меня «дядя Бруно»! Когда ты появилась из ниоткуда на свадьбе Пепы и Феликса…

— Я не разглядела твоего лица. И вообще ничего толком не могла увидеть, потому что была без очков, — Мирабель рассеянно постучала по дужке кончиком ногтя. — На самом деле у меня нет дара. Меня просто сбила… Кокетка. Автобус-чива, который вел сеньор Ортис.

Бруно уставился на нее, а потом выругался тихим шепотом и снова щедро плеснул себе в лицо воды.

— То есть, как, нет дара? — слабым голосом уточнил он. — Ты же… Мадригаль.

— Ну вот так получилось, что я бездарная Мадригаль! — старая боль снова ожила внутри, выплескиваясь злостью, и Мирабель глубоко вдохнула, успокаиваясь. Она не бездарность, она просто не нуждается в магии, чтобы быть особенной. Семья ею гордится и любит ее вне зависимости от того, есть у нее магия или нет.

— Автобус. Который коза. Из Антьокии. Освальдо Ортис… не твой кузен, выходит. И он водит… Кокетку. Которая не коза, а автобус… — Бруно, закрыв глаза, растянулся на берегу, с силой прижимая руки к лицу. — Нет. Это сон. Это просто кошмар. Я засиделся в своей пещере видений, у меня началась горячка, и сейчас Хульета принесет мне арепу.

— Прости, — Мирабель подняла грязную и рваную рубашку Освальдо, и, помедлив, бросила ее в корзину. Тело действовало само, словно у механической куклы с заводом — встать с земли, взять корзину с чистыми вещами, сделать шаг, второй, не забывать дышать и моргать.

Она дошла до дома Ортисов, и тетя Розаура, выглянув из окошка, ахнув, бросилась к ней навстречу. Она что-то говорила, и Мирабель кивала, отвечая невпопад.

Интересно, когда Бруно придет сюда и скажет, что Мирабель для сеньоры Розауры никакая не племянница?

А что скажут ее будущие родители?

Что скажет абуэла?

— Ну все, этот Мадригаль доигрался! — Освальдо решительно закатал рукава, и она очнулась от ступора. — Я его сейчас удавлю…

— Не смей, — тихо сказала Мирабель и сама ужаснулась тому, каким был ее голос. — Не смей трогать Бруно.

— Так. Сынок, ты, вроде, собирался коррель чинить? Вот и займись делом, иди, Освальдито, давай, как раз пока козочки на выпасе, — деловито захлопотала тетя Розаура, почти выталкивая его за дверь, и снова возвращаясь к Мирабель. Сев рядом с ней на табурет, тетя Розаура взяла ее ладони в свои.

— Мирабелита. Я долго молчала, но я должна спросить. Тебе нравится Бруно Мадригаль? — тихо спросила она, и Мирабель кивнула. — Он тебя обижал? Напророчил что-то дурное?

Она отрицательно качнула головой, и тетя Розаура озадаченно притихла, а потом распахнула глаза:

— Деточка… ты что, замужем? Или уже помолвлена с кем-то? Это плохой человек, и ты потому сбежала из дома?

Мирабель снова покачала головой и согнулась, пряча лицо в ладонях, сдвигая очки себе на макушку. Она не могла сказать правду тете Розауре… потому что она действительно стала для нее тетей. Потому что этот дом стал для нее почти таким же родным, как Касита, потому что Освальдо привез ей швейную машинку и всерьез собирался «разбираться» с Бруно, волнуясь за нее.

Она все ждала, когда же явится Бруно, чтобы рассказать правду, но он так и не пришел.

На следующий день стало проще. Мирабель взялась скоблить доску для разделки мяса, потом села за швейную машинку — стоило сшить Освальдо новую рубашку взамен той, которую она порвала. И еще были сыры в подвале, которые стоило переворачивать и протирать, чтобы не плесневели, нужно было готовить завтраки, обеды и ужины, подметать полы и мыть посуду. Тетя Розаура уже не пыталась ее ни о чем расспросить, только смотрела с грустью и сожалением, стараясь держать подальше от ножей.

На воскресной мессе Мирабель стояла, не поднимая головы, чувствуя на себе взгляды Бруно. Он так часто оборачивался, что Альме пришлось тихо шикнуть, призывая его к порядку, после того как падре Хосе прервал проповедь. После мессы она с тетей Розаурой привычно занялась торговлей, но замерла, заметив Бруно, который задумчиво смотрел то на нее, то на Хульету. Мирабель отвернулась, может быть, слишком поспешно, и тетя Розаура, заметив это, вздохнула… но промолчала.

Вечером Мирабель разумеется отказалась идти в Каситу, убеждая Розауру и Освальдо, что с ней все в порядке, все просто прекрасно, и она с удовольствием поведет весь вечер дома, в одиночестве.

— А вот вы обязательно идите… а то вдруг Озму кто-то другой пригласит на танцы? — с улыбкой спросила Мирабель, и Освальдо смущенно хмыкнул, но тетя Розаура была непреклонной.

— Либо мы идем все втроем, либо сидим дома! Одну я тебя не оставлю, — заявила она, выпрямляясь во весь рост, и Мирабель понуро кивнула. Чувство вины за то, что из-за нее вся семья теперь сидит в тишине, шлепнулось поверх остального груза на ее плечах.

Она старательно пришивала новенькие пуговицы на рубашку Освальдо, когда снаружи раздался какой-то шум. Освальдо, слегка надутый из-за пропавшего вечера, выглянул за дверь и с угрожающим рычанием вышел из дома:

— Какого дьявола тебе тут надо? Пошел к черту!

— Сам иди! Мне надо поговорить с моей… с твоей… с Мирабель.

Мирабель воткнула иголку в палец и охнула, торопливо сунув его в рот — это был Бруно. Под многозначительное хмыканье тети Розауры, она выбежала из дома, увидев Бруно и Освальдо, которые были на грани драки, переругиваясь через хлипкий заборчик:

— Ты с ней уже наговорился! Она всю неделю сама не своя…

— Тебя это не касается!

— Она моя кузина, так что еще как касается, ты…!

— Так! — Мирабель звучно грохнула кулаком по двери и козы заполошно разблеялись в корреле. — А ну хватит себя вести, как бойцовые петухи! Освальдо, марш в Каситу на танцы! Бруно…

Весь ее воинственный запал иссяк, но Мирабель решительно сложила руки на груди. Он выглядел слишком… слишком похожим на себя пятидесятилетнего из стен, и она точно знала, что сейчас у Бруно адски болит голова.

— Мне нужно поговорить с тобой, — повторил он, и Освальдо сердито засопел. Мирабель машинально пригрозила ему кулаком, и из окошка раздался голос тети Розауры:

— Сынок, ты и правда, иди в Каситу, повеселись. А я тут посижу, пригляжу за нашей Мирабелитой.

Мигом повеселев, Освальдо выскочил за калитку, попытавшись оттереть Бруно плечом, но тот устоял, упираясь ногой в землю. Они обменялись далекими от дружественных взглядами, после чего Освальдо зашагал к Касите, а Бруно прошел во дворик. Тетя Розаура вынесла из кухни стул и села у входа в дом, держа на коленях вязание. Мирабель, помедлив, поставила у корреля с козами два перевернутых ведра и щедро махнула рукой, приглашая Бруно.

Между прутьев корреля мигом просунулась знакомая белая морда, и Мирабель машинально тыкнула Бланку в нос, пытаясь отогнать, чтобы не мешала серьезному разговору. Бруно уставился на козу, а потом поднял голову:

— Я не могу увидеть будущее.

— Что? — Мирабель показалось, что у нее все внутренности смерзлись. Боже, она что, разрушит Каситу сейчас? Из-за нее опять пропадут все дары?!

Бруно устало потер виски кончиками пальцев, пытаясь собраться с мыслями:

— Я имею в виду… Мое будущее. Моих сестер. Да, я дал им обещание еще в детстве, что никогда не буду заглядывать в их судьбу, а если и загляну случайно, то ничего не скажу. Но после нашего разговора… после того, как ты назвала имена будущих детей Хульеты… я решил проверить.

— Не веришь мне? — поинтересовалась Мирабель и вздрогнула от измученного голоса Бруно:

— Я мечтал, чтобы ты ошиблась. Но оказалось, что я вообще не могу увидеть будущее нашей семьи. Это как… стена. Нет. Плотина. Через которую просачиваются маленькие капельки. Мои видения, они ведь и так запутанные, и… — Бруно беспомощно взмахнул руками, и Мирабель кивнула.

— Я знаю. Ты даже не всегда сам можешь их объяснить, — тихо сказала она и Бруно замер. Помолчав, он качнул головой:

— Это так странно — говорить о своем даре с человеком, который меня понимает. Но здесь это и правда как будто что-то перегородило реку и не дает ей течь спокойно. Я попробовал увидеть будущее других людей… И оно было размыто еще у трех человек. У сеньоры Розауры. Озмы Перальто. У Освальдо. Но и с остальными тоже… все так перемешалось и перекрутилось. Я ничего не понимаю.

Мирабель поежилась и торопливо растерла руки, покрывшиеся «гусиной кожей». Бланка снова мекнула, высунув морду между прутьев, и она рассеянно потрепала ее за ухом. Бруно протянул руку, давая козе обнюхать свои пальцы, и тоже почесал ее нос.

— Ты спрашивала — можно ли изменить будущее. Я думал, ты спрашивала о козе. Вот этой, — он торопливо отдернул руку, когда Бланка попыталась цапнуть его за пальцы. — А на самом деле…?

Мирабель зажмурилась, понимая, что ее страхи начинают оправдываться.

— Я не знаю, что я натворила, — шепотом призналась она. — Я… надеялась, что все идет так, как надо: ураган на свадьбе тети Пепы и дяди Феликса. Освальдо, выезжающий за пределы Энканто, чтобы привезти новые вещи. А потом… потом случилась эта дурацкая коза, которую я захотела спасти. Я просто хотела, чтобы тебя перестали считать каким-то вестником беды, я просто… И аккордеон… Я не знала, что покойный муж сеньоры Гузман играл на аккордеоне! Потому что в моем будущем, мастер Артуро, который и принесет их в Энканто, должен прийти только через пятнадцать лет. Я играла песни, которые еще даже не написали!

Мирабель запнулась и стукнула себя кулаком по колену:

— Я просто уничтожила будущее. Я вечно все уничтожаю!

Бруно чуть шевельнулся, наклоняясь вперед:

— Ты не можешь уничтожить будущее, — спокойно возразил он, и Мирабель смолкла. — Оно происходит вот сейчас. Каждая следующая секунда — это будущее.

— Но ты не можешь его увидеть…

— Как и все остальные люди, — он пожал плечами, снова выпрямляясь. — К тому же… я вижу какие-то мелочи. Каким будет урожай. У кого что сломается. Где ливнями подмоет стену. Так что будущее есть. Просто оно… — Бруно задумчиво подпер голову кулаком, не замечая, что старенькая Принцесса начала жевать краешек его руаны. — Продолжая мысль с рекой — если опустить руку и хорошенько взболтать воду, то мы не увидим ничего, пока не осядет муть со дна. Наверное. Я не знаю.

— Интересно, я и есть эта муть? — тоскливо спросила Мирабель, и Бруно косо на нее глянул:

— Я думаю, ты скорее рука.

— Длань судьбы, — она невесело рассмеялась и, заметив жующую козу, попыталась отогнать Принцессу. Бруно с трудом вытянул у нее руану и мрачно уставился на обгрызенный край, и у Мирабель вырвалось: — Вот этого не было. Твоя руана. Ее никто не жевал, она была целой когда я тебя…

Она замолчала, понимая, что уже ни в чем не уверена.

— Вот мы и получили ответ на вопрос: «Можно ли изменить будущее», — мрачно пошутил Бруно, рукавом стирая козью слюну с подола руаны. Мирабель слабо хихикнула, и неуверенно пробормотала:

— Я… думала, ты всем расскажешь о том, кто я. Или не всем, но маме и… то есть, Хульете и Агустину.

— Я никак не мог подобрать слова, чтобы фраза: «Хульета, знаешь, с нами в Энканто живет твоя взрослая младшая дочь, которая родится через семь лет» не звучала как признание, что я окончательно сошел с ума, — с тем же мрачным юмором ответил Бруно, и вдруг замер, а затем поднял голову, глядя на нее широко распахнутыми глазами. — Мирабель… а что с тобой случится через семь лет?

— Я не знаю. Понятия не имею. Когда я росла, никто не говорил про кузину Освальдо, — Мирабель машинально растирала запястье, чувствуя странное облегчение от того, что наконец-то может вслух признаться в своем самом большом страхе. — Может быть, я просто… исчезну, когда рожусь.

Она вздрогнула — Бруно мигом схватил ее за руку, смыкая пальцы на запястье, словно пытаясь ее удержать, как попытается удержать в будущем от падения в провал за стенами Каситы. Тетя Розаура негромко кашлянула, продолжая с упоением вывязывать шаль, и Бруно с неохотой разжал пальцы.

— Может быть, это моя судьба: я проживу свою жизнь до двадцати пяти лет, меня снова собьет Освальдо… сеньор Ортис, и я опять попаду сюда. И так по кругу, — Мирабель сглотнула пересохшим горлом.

— А может быть, нет. Ты не знаешь точно. И я… Господи, — Бруно ссутулился, упирая костяшки пальцев в лоб. — Единственный раз, когда я хочу увидеть будущее, но именно теперь я не могу его увидеть.

Мирабель машинально протянула руку, касаясь его головы, и Бруно вздрогнул, замерев, словно статуя. Тетя Розаура снова кашлянула, и Мирабель торопливо отдернула ладонь, чинно складывая руки на коленях.

— И ты моя племянница, — с тоской повторил Бруно, стукнувшись лбом о собственные руки. — А в будущем… случайно… не открылось, что я приемный?..

Несмотря на то, что особого повода не было, да и настроение у нее было не самым радужным, Мирабель все-таки сдавленно хихикнула:

— Нет. Но ты придумал крысиную теленовеллу о влюбленных тете с амнезией и ее племяннике.

Бруно слабо застонал, снова стукнувшись лбом о костяшки пальцев:

— Кажется, в будущем я стану главным чудаком Энканто.

— Мы с тобой разделим это звание, — призналась Мирабель, и он наконец поднял голову. Она видела, что у него на языке вертится вопрос, и она знала, каким-то шестым чувством знала, как он будет звучать… но Бруно молчал. Тетя Розаура деликатно заметила:

— Сеньор Бруно. Уже довольно прохладно, а моя племянница легко одета. Возможно, вам стоит продолжить вашу беседу в другой день?

— Да, точно, — Бруно вскочил с перевернутого ведра, как ошпаренный, суетливо одергивая руану. — Я… прошу прощения, что задержал вас… Мирабель. Приходи в воскресенье к нам. Пожалуйста. Может, я наконец-то смогу свыкнуться с мыслью, что я твой будущий дядя, — шепотом добавил он, и Мирабель слабо улыбнулась:

— Я постараюсь. Правда.

Бруно кивнул, отступая к калитке и, поблагодарив сеньору Розауру за вечер и разрешение поговорить, побрел к Касите, привычно сутулясь.

— Мирабелита. Ты мне одно скажи — мне скоро ждать сеньору Альму с разговором о том, что наши семьи породнятся? — поинтересовалась тетя Розаура, и Мирабель, застонав, стукнулась лбом в стену дома.

Мирабель сама не ожидала, что ей станет настолько легче после этого разговора. Бруно знал правду, она уже могла не следить за своими словами при нем… Во всяком случае, не так пристально, как раньше. Она все равно решила не рассказывать Бруно всего грядущего, но он и сам не спрашивал, лучше прочих понимая мудрость фразы: «И кто умножает познания, умножает скорбь». Они пару раз столкнулись в будние дни, когда Мирабель относила обед Освальдо, и перебрасывались по дороге легкими, ничего не значащими фразами, от которых ей, почему-то, хотелось улыбаться.

В воскресный вечер она и правда пришла к семье Мадригаль вместе с тетей Розаурой и Освальдо, который угрюмо пообещал не смотреть на Бруно как на врага народа. Касита при виде нее так расшумелась, что даже Альма обратила на это внимание. К счастью, она ни о чем спросила, но Мирабель знала — абуэла все запомнила.

Затерявшись в пестрой толпе, она смогла подойти к Бруно, который в кои-то веки не удрал куда подальше, а устроился в уголке патио, поближе к кухне.

— Наш дом точно тебя знает, — констатировал Бруно, глядя на то, как Мирабель шепотом уговаривала Каситу перестать так греметь и шуметь при ее появлении.

— Мы с Каситой очень хорошие подруги… Пожалуйста, тише! — взмолилась Мирабель, когда дом начал радостно выстукивать песенку про семью Мадригаль черепицей и ставнями.

— Но как она может тебя знать, если ты еще даже не родилась?! — Бруно потряс головой, и Касита пожала полками. — Нет, это выше моего понимания… Итак. У тебя в будущем, наверное, уже и жених есть, так ведь?

Мирабель даже поперхнулась воздухом от настолько резкой смены темы и от того, насколько нарочито-беспечным казался голос Бруно.

— Какой жених?! — вырвалось у нее, и Бруно пожал плечами, упорно разглядывая пляшущие парочки в патио.

— Какой-то. Что? — почувствовав ее взгляд, он помахал рукой в воздухе. — Я веду себя как образцовый заботливый дядюшка.

Мирабель прищурилась, ловя себя за язык, чтобы не напомнить, как пару недель назад они сидели на темной лестнице.

— А даже если и есть, то что, будешь читать нравоучения карапузу, который пеленки пачкает? — насмешливо спросила она, и Бруно осекся.

— Вслух это звучит еще хуже, чем в мыслях, — признал он. Мирабель, помолчав, сказала:

— На самом деле, у меня нет жениха. Я та самая чудаковатая вечно-незамужняя тетушка, в которой племянники души не чают.

— И много… Нет. Стоп. Клянусь, я больше никогда не буду злиться на тех, кто придет ко мне за предсказаниями! — пообещал Бруно, задрав голову к потолку. — Это оказывается чудовищно сильное искушение — узнать, что будет в будущем.

— Может быть будет, — поправила его Мирабель, и он кивнул.

Касита еле слышно щелкнула плиткой, и Мирабель, оглянувшись, заметила сеньору Альму, которая разумеется не смотрела в их сторону, беседуя о чем-то с сеньором Пересом.

— Кажется, мне лучше вернуться к тете Розауре, а то абуэла… сеньора Альма точно начнет планировать нашу свадьбу, — пробормотала Мирабель. — Разве что ты ее убедишь, что и со мной тебе не судьба быть.

— Увы, я не могу увидеть твое будущее, так что… — Бруно с трагическим видом развел руками, и Мирабель сдавленно хихикнула:

— А придумать?

— Боже мой! Мирабель, неужели ты хочешь, чтобы твой дядя соврал своей почтенной матери?! — он схватился за сердце в наигранном испуге, и Мирабель зажала рот ладонями, чтобы не хохотать на всю Каситу. — И как же тебе не стыдно, а ведь такая приличная сеньорита из такой хорошей семьи…

— Прекрати, я сейчас икать начну, — от сдерживаемого смеха у нее даже слезы выступили, и Бруно с довольной улыбкой прислонился спиной к стене. Теперь она точно знала, в кого Камило будет таким шутником.

Мирабель двинулась к тете Розауре, но ее поймал за руку Феликс, втягивая в круг танцующих, и она оказалась рядом с Хульетой и Пепой. Они отплясывали бамбуко — его местную, полностью энкантовскую разновидность, где партнеры по танцу постоянно менялись, выписывая замысловатые узоры под музыку. Мирабель машинально отметила, что ее новая зеленая юбка, которую она сшила из подаренной Освальдо ткани, отлично вписалась между голубой юбкой Хульеты, оранжевой у Пепы и алой у Озмы. Она подмигнула Освальдо, который шутливо погрозил ей пальцем, явно заметив их переговоры с Бруно в уголке, раскланялась с Бенедикто, увернулась от попыток Агустина не наступать ей на ноги, а Феликс крутанул ее на месте так, что у Мирабель даже перед глазами все замелькало.

Ей было хорошо здесь — в любом времени. Это было ее место.

После бамбуко она вернулась к тете Розауре, которая с довольным видом посмеивалась, поглядывая на Освальдо и Озму.

— Ох, чует мое сердце, придется мне не сегодня завтра к Доминге в гости идти… — заметила тетя Розаура и обняла ее. — А что с тобой делать будем, Мирабелита?

— А со мной вы будете делать сыр, тетя, — со смехом отозвалась Мирабель.

— Ох, деточка, не в сыре счастье, — вздохнула тетя Розаура, но продолжать эту тему не стала.

На следующий день, Освальдо, заглянувший домой в обед, с суровым видом уставился на Мирабель:

— Ты знаешь, что по Энканто уже ходят слухи о тебе и Бруно?

— Какие? — сердце у Мирабель провалилось в пятки. Кто-то услышал, как они говорили о будущем, или…

— Какие-какие… Мне пришлось разбираться с Пабло за такие слова, — сердито ответил Освальдо, впервые игнорируя полную тарелку, которую перед ним поставила тетя Розаура. — Он болтал, что этот Мадригаль тебя уже… — он осекся, глянув на мать, и кашлянул. — Ну, это самое. А теперь отказывается жениться, а ты за ним бегаешь.

— Глупости какие, — тетя Розаура поджала губы, но и она казалась порядком встревоженной новостями. — И кто еще о том говорит?

— Да какая разница. Пока это только Пабло говорил, ну так я объяснил, что кузина моя — девушка приличная, и до свадьбы уж ничего лишнего не позволит… Но ты прекращай уже с этим Мадригалем заигрывать! — Освальдо стукнул кулаком по столу. — Или уж пусть он как положено скажет о намерениях, видеть его рожу, конечно, не хочу, но что поделать… Либо пусть забудет к тебе дорогу. Тоже мне, думает, раз пророк, то может голову морочить приличной девушке… — пробурчал он, и тетя Розаура задумчиво кивнула.

Мирабель возмущенно втянула воздух сквозь зубы… и промолчала. Потому что с точки зрения других людей это и правда выглядело однозначно. А объяснить каждому в Энканто всю сложность ситуации Мирабель бы не смогла.

Раздражение от понимания, что теперь им с Бруно действительно нельзя разговаривать — ну или общаться исключительно в окружении толпы наблюдателей и на нейтральные темы вроде урожая кукурузы и козьих удоев, было таким сильным, что не прошло даже за ночь. Мирабель сердито возилась у плиты и разумеется, поплатилась за это, задев рукой тяжелый котелок, в котором варился суп на обед.

Вскрикнув от боли, она отскочила, торопливо окуная руку в таз с пока еще чистой водой, но по руке чуть ниже локтя расползлось багровое пятно ожога.

— Ничего, сейчас к сеньоре Хульете пойдем, она мигом… — успокаивающе сказала тетя Розаура, но от калитки донесся знакомый голос: «Сеньора Розаура? Мирабель?». На лице у тети Розауры застыло очень странное выражение — не то раздражение, не то радость, и она выглянула в окошко:

— Сеньор Бруно. Какими судьбами?

— Я… принес арепы. Для Мирабель. От руки.

— Пророк, — с непонятной интонацией произнесла тетя Розаура, и Мирабель торопливо вышла к калитке, стараясь не шевелить рукой.

— Извини. Я иногда все еще смотрю в твое будущее, — признал Бруно, протянув ей еще горячие арепы с сыром. — Вижу только завтрашний день… и вот. Узнал, что обожжешься.

Мирабель невесело улыбнулась, жуя арепу — багровое, дергающее болью, пятно стало бледнеть, а кожу перестало жечь…

— Сеньор Бруно. При всем моем уважении к вам и к сеньоре Альме, но прекращайте эти свои игры с моей племянницей, — тетя Розаура вышла к ним из дома, держась с поистине королевским достоинством. — Молодые мужчины не всегда понимают, насколько хрупка репутация у молодой женщины, особенно если она лишь недавно появилась в городе. Мы благодарны за вашу помощь, но я настойчиво прошу вас впредь не приходить. Разве что вы решите объявить о своих намерениях и жениться на моей племяннице, как честный человек.

Бруно застыл камнем, с тоской глядя на тетю Розауру, и Мирабель встрепенулась:

— Это не… Бруно совсем не…

— Не надо меня защищать, — попросил он и, выдохнув, кивнул тете Розауре. — Я понял вас, сеньора. Простите. Я не хотел… чтобы все было так.

Он побрел обратно в город, а Розаура увела Мирабель в дом, закрыв дверь с каким-то очень непримиримым выражением на лице.

— Тетя, Бруно не может… не может на мне жениться, из-за… — Мирабель раздосадовано смолкла, пытаясь подобрать нужное слово, но сеньора Розаура сердито всплеснула руками:

— Если мужчина отказывается от тебя из-за каких-то возможных бед в своих пророчествах, то это не любовь. И точка. Мы тебе такого жениха найдем, что будешь сиять от счастья!

Мирабель впервые задумалась над тем, чтобы сбежать из Энканто под покровом ночи, но бросить сыры, коз и тетю Розауру ей не позволяла совесть.

Теперь даже если они сталкивались на улице, то вежливо обменивались кивками и расходились в разные стороны, будто чужие люди, но Мирабель все равно замечала и многозначительные соседские взгляды, и слишком уж пристальное внимание к ее одежде — видимо, в ожидании, что у нее начнет расти живот. Освальдо ходил мрачнее тучи — кажется, сплетни дошли до сеньоры Доминги, и она запретила Озме танцевать с ним. Мирабель опять душило чувство вины — наверное, она во всех временах обладает уникальным даром причинять проблемы своей семье… даже названной семье. В воскресный вечер она, несмотря на настойчивое подталкивание Каситы, отказалась уходить от тети Розауры, и дом в конце концов обиженно обсыпал ее листиками из цветочных горшков, стоявших на втором этаже.

Двадцать шестой день рождения тройняшек Мадригаль выпал на субботу, и сеньора Альма торжественно заявила, что все желающие могут посетить второй этаж Каситы. Хульета и Пепа в лучших нарядах, сияющие и довольные, встречали гостей, но Мирабель все равно невольно зацепилась взглядом за Бруно, стоявшего наверху лестницы. Он был без руаны, в праздничной белой гуаябере, в которой ему было явно неуютно — он скрестил руки на груди и втянул голову в плечи, не глядя по сторонам. Тетя Розаура, издав сердитое хмыканье, прошла мимо него, ведя Мирабель за руку к комнате Хульеты.

В детстве Мирабель обожала родительскую комнату, которая действительно выглядела как огромный сад. Высокие деревья давали тень там, где она была нужна для целебных трав, и возле них были расставлены ажурные скамеечки, а сама спальня мамы и папы выглядела как увитая глицинией беседка, стоявшая в уголке, подальше от любопытных глаз. И, разумеется, Мирабель знала все способы тайком пробраться к родителям… или, в данном случае, удрать отсюда, не привлекая лишнего внимания.

Дверь в комнату Бруно была закрыта, и возле нее не толпились желающие заглянуть в гости. Мирабель, выдохнув, стукнула по теплому дереву один раз, второй… Бруно, уже надевший свою привычную руану, открыл дверь, вопросительно уставившись на нее, и Мирабель широко улыбнулась:

— С днем рождения! Твое приглашение еще в силе?

— Ну, я хотя бы не зря подметал пол, — Бруно посторонился, пропуская ее, и Мирабель с любопытством огляделась — она знала, как будет выглядеть его комната в будущем, когда он уйдет в стены, какой она станет после восстановления Каситы, а сейчас… Сейчас за дверью был небольшой коридорчик, где на стене висело несколько руан, заканчивающийся знакомой аркой, в которой сыпался песок.

— Для защиты от песка, — Бруно протянул ей серую руану, и Мирабель торопливо ее надела, натягивая край на голову. — Лучше зажмурься, когда будешь проходить.

Она кивнула, шагая сквозь песочную завесу, и остановилась, опасливо глядя под ноги — к счастью, здесь еще не было засыпанного песком склона, с которого она скатилась в своем будущем. Широкие чистые ступени вели вниз, в некое подобие лабиринта из скалистых каньонов рыжеватого и серого цветов, а в центре комнаты возвышалась знакомая скала со множеством ступенек… правда, она была гораздо ниже, чем станет в будущем.

— У тебя тут так чисто! — вырвалось у Мирабель, и Бруно задумчиво хмыкнул:

— Кажется, я стану лентяем в будущем… Ай! — она не удержалась и шлепнула его по плечу. — За что?

— Не смей себя ругать, — проворчала она. — Нет, здесь и правда очень…

— Пустынно, — закончил за нее Бруно, спускаясь по лестнице, и Мирабель зашагала за ним.

Здесь было тихо — только шелест песка. Бруно вел ее через лабиринт песчаных холмов, и Мирабель заметила вплавленные в них зеленые осколки его пророчеств. Солнечный свет падал откуда-то сверху — как она ни старалась, но разглядеть небо не получалось, словно над ними клубился легкий туман . Мирабель остановилась, глядя на знакомый постамент у подъема в гору: «Ваше будущее ждет».

Впервые эта фраза показалась жутковатой, и у нее пробежали мурашки по затылку. Какое именно будущее ее поджидает, и есть ли оно у нее вообще…

— Никогда не замечал, как угнетающе звучит эта фраза, — заметил Бруно, разглядывая постамент, и, встряхнувшись, обернулся к ней. — Вот моя комната. Сильно отличается от той, что ты знаешь?

— Немного, — Мирабель задрала голову, глядя на высеченную в камне лестницу. А она думала, что этот бесконечный путь наверх появится только после его ухода в стены… — И там твоя пещера для видений, и ты каждый раз бегаешь вверх-вниз по ступеням.

— Ага. Вроде того, — Бруно стоял в стороне, сцепив руки за спиной и с преувеличенным интересом рассматривая скалу.

— Ну да, теперь понятно, почему ты даже в пятьдесят лет будешь такой худой и ловкий, — пробормотала Мирабель и залилась краской, уловив его взгляд. — Это долгая история, и я не могу тебе ее рассказать. Поднимемся? В твою пещеру?

— Зачем? — Бруно тоже задрал голову, но она видела, как дернулся его кадык.

— Может, ты попробуешь заглянуть в будущее вместе со мной? Однажды это нам помогло… поможет разобраться с… кое-чем, — Мирабель притихла, когда Бруно к ней обернулся, глядя с удивлением:

— Ты смотрела в будущее вместе со мной? И тебе не было… жутко?

— Нет. Кажется, ты тогда волновался больше, чем я, — Мирабель пожала плечами, и Бруно медленно качнул головой, не то соглашаясь, не то возражая.

— Мы с тобой… хорошо общаемся в будущем? — тихо спросил он, и Мирабель с неугасимым любопытством уставилась на каменные ступени.

— Да. Очень. Мы два главных семейных чудака.

Между ними повисло молчание, которое казалось еще оглушительней из-за тихого шелеста песка.

— Кто мы друг для друга в твоем времени?

Он все-таки задал этот вопрос, и Мирабель вогнала ногти в ладонь, продолжая таращиться в пустоту.

— Ты… самый важный для меня человек. Самый близкий. Ты всегда был рядом со мной. Будешь.

— Господи, я с ума сейчас сойду от всех этих «было-будет»! — вдруг выпалил Бруно, и Мирабель, вздрогнув, обернулась к нему. — Насколько я тебе близок?

— Не так, как я бы хотела, — вырвалось у нее, и Мирабель прикусила язык. Бруно невесело рассмеялся:

— Я в будущем, видимо, стану очень благоразумным. К счастью, у меня есть еще несколько десятков лет, чтобы достичь этого.

Он шагнул к ней и Мирабель растерянно ойкнула, когда его ладонь скользнула по ее щеке и Бруно поцеловал ее в губы. Он даже голову наклонил так, чтобы не задеть ее очки, и почему-то именно это стало для нее последней каплей — Мирабель торопливо обняла его за шею, не давая отстранится и ускользнуть, как песку сквозь пальцы, целуя в ответ, впервые касаясь его сухих, искусанных губ, чувствуя их, узнавая его вкус…

— Я не могу проникнуться к тебе исключительно родственными чувствами, — признал Бруно, упираясь лбом в ее лоб. — Я просто не могу. Я правда, очень старался свыкнуться с мыслью, что ты моя будущая племянница, но у меня не получается.

— Хорошо! — вырвалось у нее, и Мирабель зажмурилась, сгорая со стыда, и у Бруно вырвался мученический стон пополам со смехом.

— Да что ж хорошего… Нам просить диспенсацию на наш брак, или не надо?! И если просить — то как объяснить падре Хосе или падре Себастьяну, что ты еще, в принципе, даже не родилась?!

Мирабель истерически рассмеялась, продолжая судорожно за него цепляться, понимая, что еще немного — у нее просто откажут ноги, и она шлепнется на пол, извалявшись в песке.

— Бруно… какая диспенсация? Какой брак? А если я исчезну через семь лет? Если я просто вдруг исчезну на глазах у всей нашей семьи, когда у Хульеты… у мамы… родится… я?

Бруно подвел ее к каменным ступеням и, подстелив свою руану, усадил, опускаясь рядом на колени.

— Я нажалуюсь сеньоре Розауре, что на самом деле уже трижды звал тебя замуж, а ты все время мне отказывала, — заявил он, и Мирабель пришлось укусить собственную ладонь, чтобы перестать хихикать. — Я думал об этом. Да. Ты можешь исчезнуть… а можешь и не исчезнуть. Я не знаю этого, и ты не знаешь. Но я не хочу потерять даже эти семь лет, которые могу провести с тобой.

— А если у нас брак будет неудачным, ты же в будущее заглянуть не можешь? — Мирабель сама не понимала, почему с таким упорством выискивала препятствия.

— Четвертый раз отказываешь, — Бруно загнул пальцы и покачал головой. — Антьокенита, а если он будет удачным, и именно потому что я не могу заглянуть в будущее?

— Но… — Мирабель замолчала, понимая, что аргументы «против» закончились. Да и нужны ли они были ей?.. Бруно, посерьезнев, уперся подбородком в ее колени, глядя в глаза:

— Ты любишь того меня, каким я стану в твоем будущем?

Мирабель растерянно уставилась на него и медленно подняла руку, зарываясь пальцами в его волосы на затылке, чувствуя, как Бруно пробило коротким ознобом.

— Я люблю тебя — каким ты станешь, какой ты есть сейчас. Полностью.

Он тихо выдохнул, словно с плеч свалился невидимый груз, и закрыл глаза, осторожно обнимая ее ноги… и тут же отшатнулся, сдавленно кашляя. Мирабель непонимающе подняла брови, а потом, сообразив, обреченно спрятала лицо в ладонях:

— На мне есть…

— Да. Укороченные панталоны из Антьокии, — Бруно потер лоб, старательно глядя в стену. — После такого, Мирабель, ты, как честная женщина просто обязана выйти за меня замуж, чтобы не ввергать мою чистую душу в пучину порока.

Мирабель беззвучно рассмеялась, и развела руками:

— Я же не могу обречь твою душу на адские муки? Так что… да. Видимо, мне и правда придется выходить за тебя замуж.

Она залюбовалась тем, как просияло его лицо, и Бруно придвинулся ближе, снова пристроив голову на ее колени:

— Учти, я запомнил твои слова, и никакого пятого отказа уже не услышу. Во имя спасения моей души!

— А во имя спасения остатков моей репутации, я думаю, нам пора отсюда уходить, — Мирабель рассеянно зарылась пальцами в его волосы, и Бруно глухо застонал, поводя плечами.

— Да. Полностью поддерживаю. Потому что сочетание твоих укороченных панталон и того, что ты делаешь с моей головой, меня сейчас добьет, — Бруно снова выгнулся, на мгновение прижимаясь лбом к ее коленям и рывком выпрямился. — Так. Целомудрие и чистота помыслов. И дрова.

— Какие дрова? — растерянно переспросила Мирабель, поднимаясь со ступеней, и Бруно махнул рукой:

— Обычные. Я их иду колоть, когда слишком много думаю о тебе. За эти два месяца у нас их столько, что мама уже раздает дрова соседям. Я удивляюсь, как по Энканто еще не пошли слухи о грядущей столетней зиме.

— Видимо, не хотят обидеть тетю Пепу… — отозвалась Мирабель и запнулась — Бруно, мигом растеряв всю дурашливость, замер, глядя на нее. — Извини. У меня иногда это… само вырывается.

— Видимо, все-таки придется просить диспенсацию, — вздохнул Бруно и зажмурился. — Почему ты не могла выдать себя за какую-нибудь нашу четвероюродную кузину со стороны папиной двоюродной бабушки, это было бы куда проще объяснить…

Мирабель, усмехнувшись, похлопала его по плечу.

Выскользнув из его комнаты она с самым невинным видом нырнула в комнату Пепы, отмечая отсутствие фотографий ее детей. И полочка с книгами еще не заполнена до конца, потому что Освальдо только начал выезжать из Энканто во внешний мир…

— Мирабелита, деточка, где ты была? — с мягким укором спросила тетя Розаура, подкрадываясь со спины, и Мирабель с невинным видом пожала плечами:

— В комнате Хульеты, там где грядка с мятой, потом где розмарин и шалфей, а потом сюда пришла…

— Ох, Мирабелита… — вздохнула тетя Розаура, протянув руку и стряхивая песок с ее плеча.

Придя в воскресенье на мессу, Мирабель с порога поймала знакомое ощущение и, вскинув голову, заметила испытующий, пристальный взгляд Альмы. Заняв свое место рядом с тетей Розаурой и Освальдо, она машинально повторяла слова молитв, вот только абуэла даже спиной умела выражать крайнюю заинтересованность, так что к концу мессы Мирабель уже чувствовала себя маленькой нашалившей девочкой в ожидании сурового разговора.

Заглянул домой чтобы переодеться и взять сыры на обмен, Мирабель уже хотела выходить, как тетя Розаура, остановив ее почти у дверей, быстро надела ей на шею ленточку с золотым крестиком, а на руки выдала пару браслетов.

— Зачем?! — Мирабель уставилась на украшения, которые тетя вытаскивала из своей деревянной шкатулочки.

— Поверь, деточка, лишним не будет, — непререкаемым тоном ответила тетя Розаура, разворачивая ее спиной и прихватывая непослушные волосы белой шелковой лентой. — Вот, все пускай видят, какая ты у нас красавица.

Мирабель, чувствуя себя до странности неловко в чужих украшениях, вышла вместе с сеньорой Розаурой, слыша позвякивание браслета на руке. Стоило дойти до площади, как буквально через несколько мгновений к ним подошла Альма, и Мирабель остро захотелось спрятаться за спину тети Розауры.

— Доброго утра. Сегодня такая дивная погода, спасибо вашей дочери, — вежливо произнесла Розаура, и сеньора Альма кивнула:

— И вам доброго утра, я обязательно передам эти слова Пепите, она будет счастлива… Должна сказать, сеньора Розаура, ваш сыр и раньше был великолепным, но в последнее время просто поразительный вкус.

Тетя Розаура просияла, расправляя плечи:

— А это все моя племянница, Мирабель. У нее золотые руки, я не знаю, и как я без нее справлялась раньше, ну такая же она у меня умница: и сыр научилась готовить, и по дому помогает, а уж как она шьет…

— И играет на аккордеоне хорошо, — поддакнула Альма, и Мирабель чуть не провалилась сквозь землю. Боже, нужно было всего-то родиться не в семье Мадригаль, и у нее сразу столько талантов обнаружилось! — Сеньора Гузман очень хвалит вашу игру, сеньорита Мирабель.

— Спасибо, — Мирабель неуверенно улыбнулась, и Альма благосклонно наклонила голову:

— Даже жаль, сеньора Розаура, что однажды вам придется отдавать вашу племянницу замуж…

— Ну, это я еще подумаю, для такой-то трудолюбивой и хорошей девушки не всякий жених подойдет, — тетя Розаура подбоченилась. — Парни-то у нас, в Энканто, славные, слава Богу у всех родители хорошие, воспитали их достойными людьми, да все одно, сердце у меня не спокойно, что кто ж моей деточке посвататься решит…

— Да-да, я вас полностью поддерживаю и понимаю. Материнское сердце не знает покоя, чтобы подыскать хорошего мужа… или жену для своего ребенка, — согласилась Альма, и обе женщины обменялись долгими взглядами. — Донья Розаура, может, вы не откажетесь выпить чашечку кофе или горячего шоколада в нашей Касите?

— Благодарю за приглашения, донья Альма. Мирабелита, дорогая моя, ты знаешь что делать с сыром и что нам надо домой, — тетя Розаура величественно качнула головой, и Мирабель, из последних сил сохраняя серьезное выражение на лице, успокоила тетю, что со всем справится.

Стоило обеим сеньорам скрыться за домами, как Мирабель издала свистящий выдох и чуть ли не плюхнулась на землю, прижимая к груди корзину с сыром. Святые небеса, это что, дело и правда идет к помолвке? К свадьбе?!

— Эх, и все-таки я породнюсь с Бруно Мадригалем, — скорбно проворчал Освальдо, похлопав ее по плечу. — Не стой столбом, талантливая ты наша, а то сыр испортится. Пошли, помогу потом домой отнести, мама говорила, еще нужен мешок муки…

Мирабель издала жалобное квакающее бульканье, сообразив, что каким-то немыслимым теперь образом она, став «кузиной» Освальдо, и правда протянет родственную веточку между двумя фамильными древами. А если сеньора Доминга и тетя Розаура договорятся, то она еще и обзаведется Озмой Перальто в качестве родственницы — Озмой, которую в ее времени все звали «Сеньора Пезмуэрто», за то, что к месту и не к месту поминала свою несчастную издохшую рыбку…

Мир, к которому она привыкла, с которым она росла с детства, окончательно рассыпался перед глазами, и Мирабель схватилась за руку Освальдо Ортиса. Он попробовал возмутиться но, заметив ее лицо, подхватил под локоть, торопливо размахивая перед лицом шляпой:

— Эй, ты чего… Если Пабло не наврал и этот Мадригаль тебя-таки опозорил, я не посмотрю на то что он теперь руки просит, я ж его удавлю, гаденыша!..

— Мне солнце голову напекло, дурак! — Мирабель, мигом очнувшись от полуобморочного состояния, сердито пихнула его локтем.

Домой она вернулась раньше тети Розауры, и, чтобы занять руки, взялась вышивать цветы на блузке, постоянно тыча себя иголкой в пальцы и промахиваясь мимо узора, вслушиваясь в каждый шорох с улицы. Когда скрипнула калитка, руки у нее мелко задрожали и пришлось от греха подальше отложить блузку. Тетя Розаура вошла в дом с довольной улыбкой и чуть ли не напевая себе под нос.

— Ну что, Мирабелита. Сеньора Альма сказала, что ее сын «весьма заинтересован» в браке с тобой. Судя по тому, что с лестницы постоянно доносились шорохи, а один раз мне показалось, что я видела чью-то тень… он и правда решил жениться, — тетя Розаура многозначительно улыбнулась. — И даже страшные предсказания не отпугнули…

Мирабель ощутила неприятное скребущее чувство внутри — дело ведь было не в пророчествах Бруно, абсолютно не в них.

— Тетя… На самом деле, Бруно и правда не виноват, — произнесла она, и тетя Розаура мигом насторожилась:

— Ты не хочешь за него…

— Хочу! — выпалила Мирабель и покраснела, услышав смех сеньоры Розауры. И все-таки нужно ведь было хоть что-то придумать, чтобы на него опять не косились… — Просто… Мне в детстве нагадали, что я недолго проживу!

Тетя Розаура, осекшись, уставилась на нее и хлопнула себя по лбу:

— Господь с тобой, деточка! Ну что за глупости. Вот скажи, Бруно разве видел в твоей судьбе что-то такое?

— Нет, — Мирабель подумала, что это даже на вранье не сильно тянет, ведь Бруно и правда ничего не видел в ее будущем, ни хорошего, ни плохого. Потому что будущего у нее не было.

— Ну вот и все. Будешь жить долго и, даст Дева Пречистая, счастливо… И замужем за Бруно Мадригалем, если ты согласна.

Вместо ответа Мирабель только закивала, потому что язык отказывался шевелиться, и тетя Розаура с торжествующим видом потерла руки.

На вечерние танцы в Каситу Мирабель шла не чувствуя ног, пока ее швыряло от счастья к ужасу. Она больше не могла опираться на свои воспоминания и рассказы семьи о прошлом, будущее оказалось затянутым туманом, и эта дурацкая неопределенность… «Если первым ребенком у мамы… у Хульеты и Агустина родится девочка, и они назовут ее Исабела — это будет значить, что все неизменно. Что будущее нашей семьи не изменилось, и я все-таки исчезну», — пронеслось в голове, и Мирабель прерывисто вздохнула, вытирая ладони о юбку.

Альма встретила их у самых дверей и, бросив на Мирабель внимательный взгляд, взглянула на сеньору Розауру, которая чуть заметно кивнула. На губах Альмы проступила тень улыбки и она отошла в сторону, поднимаясь на второй этаж. Касита радостно зазвенела посудным шкафом и Мирабель торопливо прижала палец к губам, мысленно умоляя ее вести себя смирно. Дождавшись, когда подойдут запоздавшие гости, сеньора Альма вышла в центр патио:

— Прежде чем мы начнем вечер, мой сын хочет кое-что сказать.

— Господи, спаси и сохрани, никак конец света грядет… — раздался нервный шепот сеньоры Паулины, и Мирабель раздраженно закатила глаза. В следующую секунду до нее дошло, что это значило, и она, покачнувшись, вцепилась в тетю Розауру мертвой хваткой.

Бруно вышел в центр патио, и страх схлынул — Мирабель видела, как он теребил краешек руаны, видела на его лице затаенную панику… Он, выдохнув, постучал по воздуху — словно по дереву, в конце дотронувшись костяшками до своей макушки, и поднял голову, глядя на нее.

— Мирабель… — голос у Бруно дрогнул и он раздосадовано прижмурился. Резко выдохнув, он снова открыл глаза, и сердце у нее дрогнуло — она знала это выражение лица, точно так он выглядел, когда согласился взглянуть в будущее после ее просьбы. — Мирабель. Ты хочешь разделить со мной будущее, каким бы оно ни было?

Сеньора Альма прижала ладонь ко лбу, с тихой досадой прошептав: «Брунито, опять…», и Мирабель кивнула, отпуская руку тети Розауры и делая шаг вперед.

— Что бы оно нам ни сулило и каким бы оно ни было. Я согласна, — сипло ответила она, и на его губах проступила слабая улыбка.

— Бруно Мадригаль теперь мой зять, — трагически прошептал Освальдо. — Бедные наши козочки…

— Освальдито, сынок, я сейчас тебя стукну, — прошептала тетя Розаура, подозрительно шмыгая в платок.

— Прекрасный вечер, — Альма вышла вперед с широкой улыбкой. — Я рада, что вы, сеньорита Ортис, станете частью семьи Мадригаль…

Мирабель не вздрогнула только благодаря своему богатому жизненному опыту. Она уже была частью семьи Мадригаль, она была ей с самого рождения — и со своего пятилетия постоянно сомневалась в том, действительно ли она достойна быть частью своей семьи… Бруно подошел к ней, неуверенно обнимая за плечи и Мирабель привычно качнулась вперед, прижимаясь щекой к его руане, снова теряясь во времени: он будет рядом с ней в будущем, он есть сейчас, он всегда рядом с ней.

— Подождите хотя бы до оглашений, — раздался веселый смех Пепы, и Мирабель с неохотой отстранилась. Бруно смотрел на нее так, как умел только он, и Мирабель машинально взяла его за руку, переплетая пальцы. Они помолвлены, в конце концов!

От горожан раздались первые робкие поздравления, а на Мирабель двух сторон налетели Хульета и Пепа, стискивая в объятиях.

— Боже, наконец-то, наконец-то у нашего Брунито есть невеста! — над головой Пепы возникло полупрозрачное облачко, из которого начал накрапывать слабый дождь, и Бруно торопливо замахал руками:

— Ты ее сейчас зальешь!

— Пепа, успокойся, — вторила ему Альма, и Мирабель быстро обняла свою будущую тетю Пепу, не давая отодвинуться:

— Ничего страшного, от легкого дождика я не растаю.

— Святая! — изрекла Пепа, звонко чмокнув ее в щеку. — Извини, я сейчас перестану моросить… Просто это так мило!

Дождь начал капать все сильнее, и Хульета, подхватив сестру под руку, повела ее в сторону:

— Пепи, ты сейчас устроишь потоп в Касите… Мирабель, мы очень рады! — с улыбкой добавила она, обернувшись, и Мирабель машинально подумала, как бы мама отреагировала, узнав всю правду.

— Завтра утром вы отправитесь к падре Хосе и падре Себастьяну, а пока мы с сеньорой Розаурой обговорим детали, — Альма, стряхнув с подола черного платья несколько дождевых капелек, улыбнулась Мирабель. — А пока давайте веселиться… тем более, что сегодня такой замечательный повод.

Открывать танцевальный вечер было святой обязанностью жениха и невесты, и музыканты начали играть «салонный пасильо» — медленный и лиричный. Вот только вместо того, чтобы плавать в облаках счастья, Мирабель лихорадочно размышляла над визитом в церковь.

Она знала, что перед тем, как их с Бруно обвенчают, они должны будут исповедоваться, причаститься, выслушать наставления о браке — и больше всего ее волновала именно исповедь. При всем уважении к падре Хосе и к падре Себастьяну, Мирабель слабо верилось, что они спокойно воспримут ее признание, что она пришла из будущего и собирается выйти замуж за своего дядю…

Утром Мирабель, не позавтракав, отправилась в церковь. Сейчас, без толпы прихожан, церковь казалась просторной и гулкой, и Мирабель остро ощутила свою незначительность. Кто она такая перед лицом вечности?.. Привычная, знакомая с детства тишина, пропитанная запахом свечного воска, приняла ее, снова смешивая прошлое, будущее и настоящее воедино.

— Сеньорита Мирабель, — падре Флорес благожелательно кивнул ей, и на душе заскребли кошки. Мирабель знала, что нет ничего хуже, чем солгать на исповеди, да еще и перед тем, как их обвенчают, и все-таки она собиралась сделать именно это. А ведь в будущем падре Флорес был единственным, кому она честно рассказала о своей любви к Бруно, и он действительно пытался ей помочь — и не его вина, что никакие молитвы и труд во благо общины не могли приглушить ее чувства. — Вы готовы к беседе, дитя мое?

Мирабель с трудом, но удержалась от нервного смешка — слышать от падре Себастьяна, который в этом времени был ее ровесником, такое обращение было слишком непривычно.

— Да, падре Себастьян, — смиренно ответила она, наклоняясь к его руке и целуя воздух.

— Прежде всего, я должен спросить вас, добровольно ли ваше согласие на брак с Бруно Мадригалем? — падре Флорес испытующе уставился на нее, и Мирабель без колебаний ответила:

— Полностью добровольно.

— Хорошо… Есть ли препятствия к вашему браку? Подумайте, дитя мое, прежде чем отвечать, — добавил падре Флорес и Мирабель настороженно глянула на него. — Возможно, есть то, что вы захотите сказать мне здесь и сейчас, помня о тайне исповеди.

Мирабель перевела взгляд на распятие и попросила Спасителя о прощении за свою ложь. В конце концов, Господь всеведущ, и он знает истину в ее сердце.

— На самом деле… я не племянница тети… то есть, сеньоры Розауры, — произнесла она, решив начать с правды, и падре Флорес кивнул:

— Я рад, что вы нашли в себе силы это сказать. Да, сеньорита Мирабель, я знаю, что вы не из Антьокии, — ответил он на ее немой вопрос. — В семинарии я обучался с несколькими парнями оттуда. Вы говорите совсем иначе. И кто вы, и откуда так хорошо знаете семью Ортис?

— Мы росли вместе в городке Сан-Педро. Наши семьи были очень близки, и… я знала сеньора Ортиса с детства, — Мирабель осторожно вышагивала на грани между правдой и откровенной ложью. — Когда начались… волнения, наши семьи отправились в дорогу. Сеньор Ортис говорил, что его брат живет в Энканто. Так случилось, что я… потеряла своих родителей и семью Ортис, и попала сюда только чудом. Я растерялась и назвала его фамилию… и не смогла найти в себе силы разубедить тетю… сеньору Розауру.

Падре Флорес чуть качнул головой:

— Даже малая ложь уже является грехом. Скажите правду: кто вы на самом деле? Где вы были крещены и кто ваши родители?

— Мирабель. Мирабель Валентина Рохас, — без запинки отозвалась она. — Мои родители — Беатриса и Луис, крещена я в приходе Сан-Педро, крестил меня падре Себастьян, в году…

Она назвала вторые имена мамы и папы: Хульеты Беатрисы и Агустина Луиса, и честно назвала падре Флоресу имя священника — не став упоминать, что это он сам, только спустя семь лет. С годом и правда пришлось солгать, и она мысленно вновь попросила прощения у Бога.

— Есть ли препятствия к браку с Бруно Мадригалем? Вы уже замужем, вы помолвлены? Вы давали обеты Церкви?

— Я не замужем и не помолвлена, не давала обетов целомудрия и безбрачия, — твердо ответила она, глядя в глаза падре Флоресу.

— Вы состоите в родстве с семьей Мадригаль? — падре Флорес задал самый опасный вопрос, и Мирабель сглотнула пересохшим горлом.

— Я не знаю. Мне об этом ничего не известно, — это тоже было правдой, хоть и относительной — может ли она сейчас быть дочерью Хульеты и Агустина, еще не родившись?

— Невозможно построить семью на лжи, сеньорита Мирабель, — неторопливо произнес падре Флорес, и она опустила голову. — Даже если вам кажется, что эта ложь никому не причинит вреда. Я вижу, что вы и вправду не замышляете зла, и к сеньоре Розауре относитесь с дочерним уважением и почтением, трудясь на благо их семьи… Но таинство брака не терпит лжи. Знает ли Бруно Мадригаль о том, кто вы на самом деле?

— Да, — Мирабель продолжала смотреть в пол. — Я рассказала ему все. До того, как он просил моей руки.

— Хорошо. Я вижу, что вы серьезно относитесь к Таинству. Но я не могу назвать ложное имя, ибо это будет оскорблением всех церковных устоев, и не могу нарушить тайну исповеди. Вы должны признаться в своем обмане сеньоре Розауре, и венчаться под своим настоящим именем, с фамилией, что перешла к вам от ваших родителей.

— Да, падре, — Мирабель перевела дух. Она боялась, что тетя Розаура отвернется от нее, обвинив во лжи, и придется ей тогда жить в домике при церкви… Если, конечно, абуэла не захочет разорвать помолвку из-за вранья. Но в этом случае Мирабель уже решила, что даст обет безбрачия и отправиться через горы к ближайшему женскому монастырю… главное, чтобы Бруно не отправился следом за ней, окончательно перепутав всю семейную историю.

Повторив с падре Флоресом молитвы, Мирабель вышла из церкви. Голова слегка гудела от слишком большого количества мыслей и сомнений, и в дом к тете Розауре она зашла уже готовая к любому, даже самому худшему исходу.

Закончив рассказ, Мирабель сложила руки на коленях, ожидая слов тети Розауры. Та медленно обошла стол и, взяв лицо Мирабель в ладони, подняла, пытливо вглядываясь в глаза.

— Деточка… да что ты говоришь. Ты наша. Из Ортисов. Ты даже очки носишь, как дон Хавьер, отец моего Кристо и Альберто. Может, родители твои были из нашей родни, Рохасов-то много, а уж каким был дон Хавьер не мне судить, о многом там судачили… Но ты — наша. Завтра пойдем к падре Хосе и падре Себастьяну, пусть пишет тебя как Мирабель Валентину Рохас, воспитанницу Ортис. Только вот сердце не обмануть, наша ты!

Мирабель стиснула тетю Розауру в объятиях, шмыгая носом, и обещая себе держать строгий пост вплоть до самой свадьбы в качестве епитимьи за ложь. В калитку знакомо постучали и Мирабель встрепенулась. Тетя Розаура отстранилась с понимающей улыбкой:

— Иди, поговори со своим женихом… но — дверь не открывать, со двора не уходить и его не пускать. Уж потерпите до оглашений и свадьбы.

— Спасибо! — Мирабель выскочила из дома, глядя на Бруно, державшего в руке пучок мяты, ромашки и шалфея.

— Хульета просила передать тебе травы. Для чая, — сообщил он, и Мирабель рассмеялась, забирая «букет». Бруно задержал пальцы на ее ладони, и посерьезнев спросил: — Ты… была в церкви?

— Да. И я солгала на исповеди, — Мирабель чуть сдвинула руку, касаясь кончиками пальцев его запястья.

— Я тоже. Когда падре Себастьян спросил о родстве, сказал, что среди нашей родни не слышал ни о ком с именем Мирабель. Буду поститься до свадьбы, — Бруно повернул ладонь, повторяя ее движения, скользя по ее запястью своими пальцами, и Мирабель поняла что щеки у нее вспыхнули. — И стена там внешняя пошла трещинами, надо зашпаклевать…

— У тебя это хорошо получается, — вполголоса отозвалась Мирабель, пока их руки жили своей жизнью, касаясь, скользя, переплетая пальцы…

— Буду знать, о пророчица из Антьокии, — мягко поддел ее Бруно, и она очнулась.

— Ты же знаешь, что я не оттуда… — Мирабель пыталась не улыбаться, только губы все одно ее не слушались.

— А мне нравится так тебя называть, антьокенита, — Бруно чуть наклонился вперед, и из распахнутого окошка донеслось отчетливое покашливание тети Розауры. — Да. Точно. Строгий пост. И воздержание.

— Да здравствуют дрова? — Мирабель не могла удержаться от крохотной шпильки, и Бруно подмигнул ей:

— Кстати, вам не нужно? Могу привезти целую тележку.

Мирабель вернулась в дом, рассеянно обгрызая листики с мяты под умиленным и хитрым взглядом тети Розауры.

Вечером, когда Освальдо вернулся с козами, тетя Розаура сама с ним поговорила, но он лишь махнул рукой, буркнув, что ему все одно — кузина ему Мирабель, сестра или воспитанница дяди Альберто, все равно ему ее к алтарю вести.

— Я же мужчина в нашей семье? — гордо спросил он, и Мирабель впала в прострацию, сообразив, что ее и правда будет выдавать замуж сеньор Ортис. Они уже закончили ужин, когда с улицы донеслось бренчание гитары и типле, и тетя Розаура расплылась в довольной улыбке.

— Ну вот, началось, — проворчал Освальдо, покосившись на окошко. — Закрыть?

— Оставь, — Мирабель замерла с шитьем на коленях, узнавая голоса папы и дяди Феликса… но когда Бруно начал петь, она чуть не сползла с кресла.

— Антьокенита, с твоими черными глазами, кудрями и алыми губами — антьокенита, даже пальма в пустыне не так красива. Антьокенита, живущая у гор, где горизонты бескрайни, я вручаю тебе мои самые прекрасные грезы. Антьокенита, похожая на богиню, ты унимаешь все бури в моей душе… Если бы я мог прошептать тебе эти слова на ухо, если бы я мог освободить мою душу от печали в твоих объятиях — моя антьокенита, прекрасней тебя нет в Колумбии… ⁽¹⁾

— И как выводит, как поет… — мечтательно произнесла тетя Розаура, поднявшись с кресла и распахнув ставни пошире.

— Он нам всю живность распугает, — буркнул Освальдо, но предусмотрительно умолк под их взглядами, оставляя свое мнение при себе.

1) использован текст песни Antioqueñita авторства Pelón Santamarta

Вернуться к тексту