Мне можно лгать (гет)

Обращение к читателю

Я помню, что после «Я не должен лгать» довольно уверенно говорила: продолжения не будет.

И говорила это не потому, что мне нечего было добавить. Наоборот. Но мне очень нравился финал именно таким, каким он получился. С одной стороны, он закрывал все вопросы, которые я как автор хотела закрыть. С другой — оставлял достаточно пространства, чтобы каждый читатель мог сам решить, что произошло дальше.

Просьб написать продолжение было много, и я довольно последовательно от них отбивалась примерно одним и тем же аргументом: история закончена там, где должна была закончиться. Пусть дальше у каждого будет свой финал. Хотя, если уж совсем честно, свой финал у меня тоже был. Но я не хотела его озвучивать. Потому что стоило мне сказать: «А вот на самом деле дальше всё было так», — и читательская версия сразу становилась как будто чуть менее настоящей. А мне этого не хотелось. Если кто-то после последней точки видел одно будущее, кто-то другое, а кто-то вообще предпочитал оставить героев ровно там, где я с ними попрощалась, — мне казалось правильным не отнимать у вас эту возможность.

А потом появилась Инна. Она дочитала «Я не должен лгать» и рассказала мне, как сама видит продолжение этой истории. И в какой-то момент я поймала себя на очень странном ощущении: она описывала практически то же самое, о чём всё это время думала я. Тот самый финал. Причём, как мне всегда казалось, далеко не самый очевидный и уж точно не самый популярный. И вот тогда я впервые подумала: а что, если я всё-таки не одна его вижу?

Примерно с этого и началось «Мне можно лгать».

При этом я до сих пор считаю «Я не должен лгать» самостоятельной и полностью законченной историей. Ей не нужно продолжение, чтобы работать. Поэтому, если вам нравится её открытый финал, если вы уже достроили для себя собственное «что было дальше» и совсем не хотите, чтобы кто-то (даже автор) пришёл туда со своей версией, я серьёзно советую остановиться здесь. Особенно если вы не готовы разбить себе сердце.

Да, вот такой из меня замечательный маркетолог: перед началом сиквела предлагаю его не читать.

Но я вас предупредила! А тех, кто всё-таки решит пойти дальше, я приглашаю в то продолжение, которое всё это время было у меня в голове.

Мне было очень важно не обесценить им первую историю. Не превратить её финал в дешёвый крючок ради следующей части, не отменить решения героев и не сделать так, чтобы всё пережитое ими вдруг оказалось лишь подготовкой к «настоящему» сюжету. Поэтому «Мне можно лгать» — не попытка повторить «Я не должен лгать» ещё раз. У этой истории другая драматургия и другие вопросы. В первой части проблема была в том, что правдивый ответ мало значит, если ты задал не тот вопрос. Теперь правильные вопросы наконец будут заданы.

Жаль, что никто не обещал, что с ответами станет легче жить.

Добро пожаловать ♥

Пролог

Если вы думаете, что после освобождения у человека становится меньше вопросов, вы ошибаетесь. Я всегда считала, что правильно заданный вопрос содержит половину ответа. Это полезное правило, если имеешь дело с задачей, заклинанием или человеком, который обязан говорить правду четыре раза из пяти. После освобождения мне пришлось признать, что правило работает не всегда. Иногда вопросов становится так много, что каждый новый ответ добавляет несколько следующих. Иногда человек говорит чистую правду, но ты всё равно ничего не понимаешь. А иногда правильный вопрос приходит в голову лишь тогда, когда задавать его уже поздно.

До освобождения мне казалось, что самым трудным будет выйти из камеры. Я представляла этот момент сотни раз и всякий раз усложняла его сверх необходимости. Даже когда надежда на побег стала слишком расплывчатой для нормального плана, я продолжала верить, что свобода непременно потребует от меня какого-нибудь последнего, исключительно трудного усилия. В действительности самый важный шаг был до обидного прост: перенести вес вперёд, не оглянуться и идти. Гораздо сложнее было понять, что делать дальше.

По другую сторону меня ждали Гарри, Рон, колдомедики, командование Ордена и такое количество вопросов, что к вечеру я начала скучать по правилам нашей игры. Там после пятого ответа заканчивалась обязательная часть.

Командование хотело знать, где меня держали, кого я видела, какие заклинания применяли, что искали легилименты и почему не нашли. Их интересовало, сколько вопросов задал Малфой, что именно я ему рассказала, когда он перестал спрашивать о «Кассандре» и каким образом убедил меня передать настоящее имя. Никто, конечно, не называл происходящее допросом. Формально оно им и не было: меня не привязывали к стулу, не лишали сна, предлагали воду и позволяли выйти, если разговор становился слишком тяжёлым. Дверь была незаперта. Я проверяла, хотя прекрасно видела, что ключа в замке нет.

Такие меры были необходимы. Более того, окажись я на месте командования, потребовала бы провести те же проверки и, вероятно, составила бы вопросы точнее. Человек возвращается после года в плену, не помнит часть допросов, несёт на себе следы десятков заклинаний и признаётся, что передал врагу доступ к секретной системе связи. Было бы безответственно позволить ему сразу войти в штаб, узнать новое расположение убежищ и обнять людей, которых он называет друзьями. Я могла обосновать всё это себе, командованию и любому, кто захотел бы обвинить Орден в излишней подозрительности. Моё тело объяснения не интересовали. Я по-прежнему первым делом смотрела на руки каждого входящего и садилась так, чтобы видеть дверь.

Я отвечала честно. Да, я передала имя добровольно. Да, понимала, что оно откроет настоящий круг «Кассандры». Да, знала людей, чьи сообщения окажутся под угрозой. Да, намеренно выбрала часть системы, которую считала способной пережить компрометацию. Нет, я не могла гарантировать, что никто не пострадает. И да, я сделала это прежде всего потому, что хотела выйти.

Никто не назвал меня предательницей. Командование предпочитало слова «компрометация», «утечка» и «оценка возможного ущерба» — формулировки были точными и совершенно бесполезными, когда остаёшься с ними наедине. Вопрос о предательстве появился не в отчётах. Я задала его себе сама после того, как несколько раз подряд повторила вслух одни и те же факты.

Предательство предполагает помощь врагу. Я не хотела помогать Пожирателям смерти, я хотела спасти себя и могла привести множество разумных доводов в пользу того, что между этими намерениями есть существенная разница. Не уверена, что для людей из западного круга «Кассандры» эта разница была настолько же очевидной. Что с ними стало, я не знала, поэтому вопрос не имел ответа.

С Драко такой неопределённости не было: его я предала. Для командования Драко Малфой был моим допросчиком и человеком, получившим доступ к системе Ордена. Для меня он был тем, кому я позволила поверить, что переданное имя стоит значительно больше, чем в действительности. Рано или поздно Яксли проверит другие перехваченные предметы и поймёт: никакого единственного ключа от «Кассандры» не существует. Я видела синяк над браслетом Драко и достаточно хорошо представляла, как люди по другую сторону войны относятся к чужим неудачам. И всё равно дала ему имя.

Формально я его не обманула. Драко спросил, могу ли передать настоящее имя, открывающее перехваченные сообщения, и получил именно такое имя. Если человек оставляет в вопросе лазейку, которой может воспользоваться Гермиона Грейнджер, ответственность за последствия в значительной степени лежит на нём. Сто восемьдесят три дня этот принцип работал безупречно и перестал казаться справедливым, когда ценой плохо заданного вопроса мог стать он сам.

Командованию я не рассказывала, что происходило после пятого вопроса, когда браслеты остывали и официальная причина наших встреч заканчивалась. В отчёты вошли правила игры, содержание обязательных вопросов, отсутствие наблюдения, прекращение пыток и постепенный переход от допроса к попытке заслужить моё доверие. Для оценки метода этого было достаточно. Чем именно стало это доверие и к чему в итоге привело, в отчёты не вошло. Я не солгала ни в одном из них, но быстро обнаружила, что правдиво отвечать на плохо сформулированные вопросы умею не хуже Малфоя.

Полностью сохранить эту часть истории при себе не получилось. Работа с психологом была одним из условий Ордена: пока она не подтвердит, что я не представляю опасности для себя и окружающих, меня не собирались допускать ни к штабу, ни к «Кассандре», ни к какой деятельности, имевшей отношение к войне. Я долго спорила, требовала предоставить точные критерии оценки и составила собственный перечень признаков, по которым можно было определить мою дееспособность. Решение оставили в силе.

Перед первым сеансом психолог принесла Непреложный обет о неразглашении всего, что могло касаться меня, Драко и сведений Ордена. У магглов врачебная тайна зависит от закона, профессиональной этики и порядочности конкретного человека. У волшебников при необходимости можно было добавить магию и тем самым избавить обе стороны от необходимости проверять чужую порядочность на практике. Формулировку обета я изучила сама, после чего согласилась войти в кабинет.

Рассказывать о Драко я не собиралась. Планировала ограничиться проблемами со сном и другими последствиями плена, которые действительно могли помешать работе. Потом психолог заметила, что я считаю её вопросы и после пятого всякий раз жду окончания разговора. Чтобы оправдать эту привычку, пришлось рассказать о браслетах. Браслеты требовали рассказа о правилах игры, правила — о значении часов после обязательной пятёрки, а дальше каждый ответ начал добавлять несколько следующих. Я до сих пор не могу точно восстановить, в какой момент перестала сообщать необходимые сведения и рассказала ей то, о чём собиралась молчать. После нескольких встреч она знала о книгах, первом поцелуе, последней игре и втором «нет». По эту сторону войны больше об этом не знал никто.

С тех пор я ненавижу психологов. Я понимаю, что делать вывод обо всей профессии на основании одного человека интеллектуально недобросовестно. Это совершенно не мешает мне сохранять предубеждение. Она не сказала прямо, что я не любила Драко. Вместо этого подробно разобрала, почему никакому чувству, возникшему в тех обстоятельствах, нельзя доверять, и предложила постепенно отделить реального человека от роли, которую он выполнял в моей камере. Для неё разница между этими утверждениями, вероятно, была существенной. Для меня — нет.

После освобождения я множество раз восстанавливала нашу последнюю игру. В тот день прозвучали две лжи, и в этом я была уверена не меньше, чем в том, что Земля вращается вокруг Солнца.

Со второй ложью всё было предельно ясно. Драко сказал «нет», и браслет наказал его. В происхождении наших чувств можно было сомневаться. В его ответе — нет. Драко Малфой меня любил.

С первой ложью было сложнее. В первые дни после освобождения я подошла к ней как к любой другой задаче с недостающими данными: нужно было сопоставить ответы Драко с несколькими отчётами и найти единственное противоречие.

В тот момент я ещё не знала, сколько сил потрачу на его поиски и сколько несостыковок найду вместо ответа. Мне казалось, что нужно лишь установить, в какой именно фразе Драко солгал. Но прежде предстояло проверить всё, что я сама придумала о его жизни по другую сторону двери.

Я понимаю вас: иногда приятнее не знать правду. Неизвестность позволяет выбрать объяснение, с которым легче жить, и достаточно долго притворяться, будто отсутствие ответа оставляет место для любого исхода. Я сама пользовалась этой возможностью дольше, чем следовало. Но факт не исчезает оттого, что его не удалось установить, поэтому прошу меня извинить: этой роскоши я вас лишу.